Fragments de ton nom...

--- Тишина, распространившаяся после признания, рассыпалась так же быстро, как и появилась. По-хорошему, от звука всё более и более нарастающей ругани в зале заседания оверлордов можно было устать. Однако отнюдь не Воксу. Ведь теперь он ничего не чувствовал, в том числе и что-то настолько простое, как скука. Он просто смотрел вперёд, прямо на Кармиллу, которая, казалось, взорвалась от переполняющего гнева. Он этого не чувствовал. С того самого момента, как стабилизатор встал на место в его позвоночнике. А после первого контакта с кем-то наверху и вовсе понял, что разучился чувствовать чужие эмоции. Именно поэтому пришлось вживить в себя новую программу: ту, что анализировала окружающих. Дыхание, пульс, любые изменения в лицах или движениях. Всё для того, чтобы просто читать. Просчитывать то, что происходит в их головах, до мельчайших деталей. Это просто было удобно, ничего более. Всё же хоть как-то контактировать с ними ему нужно. Пока что. А если бы не было этого механизма, то, наверное, все собравшиеся даже не получили бы объяснений. Никаких. — Папи, ты это серьёзно?! — всколыхнул Валентино, и его родная испанская речь хлестнула по воздуху, как разорвавшаяся струна. — Я думал, ты, чёрт возьми, сдох! Ты жалкий кусок дерьма! — Вот именно, Вокс! Мы, чёрт возьми, волновались! — присоединилась Вельвет, стукнув драгоценным телефоном по столу. Тот жалобно звякнул, но она даже не взглянула на возможную царапину. Слишком великим было негодование. Теле-демон бросил на них взгляд. Сканеры прямо в глазницах быстро просканировали две фигуры. Один. Два. Три. — В какой момент? — спросил он. Сухо. Просто. Без боли, без интереса. — В тот, когда я слетел с катушек? Или тогда, когда ты чуть не убил меня? Валентино замер. Его розовые очки в виде сердечек съехали с очертаний носа, которого, впрочем, не существовало, но жест от этого не стал менее выразительным. Мотылёк замялся, подбирая слова, перебирая оправдания, которые никогда не были его сильной стороной. — Ты бы... ты бы не умер, — выдавил он наконец. — Мы не умираем так... — Умер. — Вокс не повысил голоса. Не изменил интонации. Только пробил холодным фактом. — Ты знаешь, что моё тело было не таким обычным, как у других демонов. Оно не способно регенерировать. Он помолчал. Секунда. Другая. А затем добавил с той же ледяной отрешённостью: — Вернее, было не способно. Это было правдой. Всё его прошлое тело состояло из искусственных соединений, из хрупких микросхем, из сплавов, что не могли восстановиться сами. Детали, повреждённые в битве, требовали замены, а если таковой не предоставлялось, тело жрало всё больше и больше энергии, пожирало само себя в отчаянной попытке остаться в живых. Проще говоря, оставшись лишь головой тогда, хватило бы одного маленького столкновения с землёй, чтобы он сдох. Нынешнее тело отличалось. Во-первых, он создавал его ещё до своего поражения. Прототип: сырой, несовершенный, едва ли готовый к полноценной работе. Но тогда он даже не собирался его пробовать. Хотя бы потому, что за десятилетия жизни с теликом вместо морды можно было изрядно потрепать себе нервы, глядя на почти человеческое отражение. Сейчас это не страшило. Да и тем более, оно всё равно было искусственным. А за последние годы, пробуя различные апгрейды, нанотехнологии, что сращивали в едино любую царапину на новенькой улучшенной версии, и вживив внутрь себя немало укрепителей из ангельской стали, он стал сильнее. И это была лишь часть того, что он в себе изменил. Были апгрейды и похуже; те, что раньше ни за что не были бы использованы. Ибо тогда у Вокса было одно простое, но тошнотворно обременительное чувство. Страх. Вживлять в себя ангельскую сталь — опасно. Искоренять свои чувства — опасно. Вмешиваться в собственные силы — опасно. А он это сделал. И не один раз. Но сейчас... сейчас было не до демонстрации. Он сделает это позже. Когда придёт время. Когда каждый жест, каждое слово, каждая вспышка силы будут рассчитаны и выверены, как шахматная партия, которую он уже выиграл. Ещё до того, как сделал первый ход. Внутренний хронометр, отсчитывающий ровно десять минут, подошёл к нулю. Пока когда-то его союзник Валентино распинался о том, какой Вокс сукин сын, и многое другое, сам Винсент даже не запоминал этих слов. Просто отправил их в папку «удалить» внутри механического мозга и поднялся со стула. Он направился к двери. Спокойно. Размеренно. Не оглядываясь. — Стой! — голос Кармиллы раздался позади, властный, требующий внимания. Он остановился. Бросил взгляд через плечо: выразительный, говорящий без слов: ваше время вышло. Но её это не смутило. Кармилла сцепила пальцы на столе, подалась вперёд, и в её глазах горело что-то. Возможно, гнев, любопытство, страх или, может быть, что-то более сложное. — Зачем ты пришёл? — спросила она. Винсент постоял. Проанализировал. Спокойно, сдержанно. Мог не отвечать. Его положение позволяло просто развернуться и уйти, хлопнув дверью. Но с другой стороны, именно за этим он пришёл. — Отказаться от твоего предложения, — ответил он. Единственное. Без пояснений. Без угроз. Без крика. Так просто, даже лаконично, так, как бы никогда не поступил в прошлом. Тот Вокс, прежний, горячий, одержимый, непременно добавил бы что-то язвительное, бросил бы напоследок колкость, насладился бы произведённым эффектом. Этот же не видел смысла. Дверь за ним хлопнула. Не слишком сильно, но достаточно, чтобы зал заседаний на секунду погрузился в тишину. Он даже не обернулся, направившись прямиком к лифту. Достал из кармана пальто телефон, почти невесомый, с голографическим экраном. Ещё было много работы. --- Аластор сидел молча. Впервые за долгое время он был не в силах понять, что творится в голове у этого надоедливого ящика. Хотя теперь «ящиком» назвать его было сложно. Новое лицо. Новое тело. Новый голос. С тем же тембром, но без привычного электрического потрескивания на грани слышимого. Это не давало покоя. Да, он сказал, что он и есть Вокс. Но Радио-демон слишком хорошо знал волны первого. Частоту их вибраций и неповторимый узнаваемый из тысячи рисунок, чтобы точно знать: это не они, не совсем. Может, частично. Может, что-то и осталось, но точно глубоко, в том месте, где раньше билось бешеное, одержимое сердце Теле-демона. Теперь была пустота. Холодная. Безжизненная. Одинокая, как склеп. Нужно было выяснить. Узнать. Прямо сейчас. Пока этот самозванец (или не самозванец?) не скрылся за стенами своей башни. Воспользовавшись суетой, которую так замечательно устроили Ви, Аластор обратился тенью и шмыгнул за дверь, прямо в закрывавшийся лифт. Его фигура появилась возле Вокса с той самой театральной внезапностью, которой он славился. Тень сгустилась, приняла форму, и вот он уже стоит в полуметре, улыбаясь во все острые зубы. Но теле-демон даже не дрогнул. Даже бровью не повёл. — Призамечательное представление! — хмыкнул Аластор, прижимая руку к груди в притворном восхищении. — Хотя я, признаться, ожидал от тебя больше экспрессии, друг мой! — Не называй меня так, — ответил Вокс, не поднимая глаз от экрана. Голос был ровным, гладким, как отполированная сталь. Без боли. Без гнева. Без той привычной искры, которая раньше вспыхивала при любой провокации. — Ох! — Аластор наигранно обиделся, прижав ладони к щекам. — И почему же? Тебя это задевает? — Он хихикнул — тем самым смехом, от которого у грешников кровь стыла в жилах, а затем шагнул ближе и ткнул когтем прямо в новую, почти человеческую скулу своего недруга. — Признавайся, железка. Мы же старые знакомые. Он ожидал реакции: Взрыва. Вспышки электричества. Хотя бы короткого, раздражённого «руки убрал». Но следующее его удивило. Потому что Вокс, всё так же не отрываясь от телефона, даже не взглянув в его сторону, просто смахнул коготок Аластора рукой. Так, как будто тот не стоил ни единого внимания. Как будто это была просто назойливая мошка. Без эмоций. Без силы. Без того трепета, который раньше заставлял Вокса замирать от любого, даже случайного прикосновения, желать большего. Просто убрал. И всё. Это... что-то кольнуло. Где-то глубоко внутри, там, где у Аластора, вопреки всем слухам, всё ещё билось сердце. — Хочешь выпить? — ровно произнёс Винсент, и в его голосе не было вопроса, только констатация, только предложение, лишённое всякого подтекста. Он не дождался ответа. Двери лифта издали мелодичный «динь», и теле-демон вышел. Ровными, размеренными шагами. Даже не оглянувшись. --- Радио-демон не знал, зачем пошёл за ним. Ноги упрямо шагали за Воксом, за его чёрным, струящимся плащом, за ровной, почти механической поступью, за спиной, которая не выражала ничего. Ни вызова. Ни приглашения. Ни враждебности. И Аластор шёл следом, сам не понимая, зачем тратит на это время, зачем унижается до того, чтобы тащиться за тем, кого всегда считал ниже своего достоинства. Это было унизительно. Словно сам Аластор остался не у дел, а такого он не чувствовал по меньшей мере никогда за свою адскую жизнь. Нет, конечно, ещё на Земле, когда ему нужно было выживать любыми способами, лебезить перед продюсерами на радио (и не только ими), подстраиваясь под образ удобного, послушного юноши. Чтобы не сочли слишком наглым для парня со смуглой кожей, который должен был быть благодарен просто за возможность находиться рядом, не ожидая взамен привилегий или подобного. Довольствоваться крохами, что ему бросали, и преподносить это так, будто и этого слишком много для такого, как он. Слишком тёмного для белых и слишком светлого для чёрных. И всё равно. На Земле он нашёл отдушину. Да, в убийствах неугодных, большинства тех, кто смотрел на него свысока. Но что делать сейчас? Пока что было не понятно. Как минимум потому, что это Вокс. Новый. Странный. Другой. Хотя в это и верилось с трудом: в то, что язвительная, сверкающая, вечно кипящая коробочка могла превратиться в эту ходячую ледяную глыбу. Какая-то часть Радио-демона просто надеялась, что тот неизведанным образом натренировал себя сохранять маску холодного безразличия перед другими оверлордами. Что стоит им зайти в бар, и под напором Аластора, под его наседающим, провоцирующим вниманием, Винсент расколется, как орех. Вновь заискрит привычными эмоциями и ярким светом. Затараторит под абажуром какие-то глупости о мести и планах, размахивая руками и сверкая ярко, пылко. Вернётся таким, какой он есть. Ведь сигнал был. Хоть и слабый, едва уловимый, где-то на самой грани восприятия. Там, где радио-волны Аластора встречались с чем-то чужим, искажённым, но всё ещё узнаваемым. Как голос старого друга, доносящийся из-за толстой стены, чьих слов не разобрать, но интонацию уловить можно. --- Винсент шёл тихо. Спокойно. Твёрдо. Будто по какому-то своему навигатору, вшитому прямо в сознание. Ему не нужно было знать, идёт ли Аластор за ним; он ощущал вибрации его радио-волн, дыхание, запах. Тот самый, что когда-то будоражил сердце, наполнял его смыслом, заставлял электрическое сердце трепетать от одного лишь приближения. Теперь этот запах ощущался просто как знание. Радио-демон есть. И всё. В затылок ударил короткий разряд. Простое напоминание, короткое, резкое, почти незаметное для постороннего взгляда. Тело Винсента дёрнулось лишь на долю секунды, на одно едва уловимое движение. И все мысли о никчёмных чувствах исчезли из головы. Так же стремительно, как и появились. Словно их и не было. Словно никогда не могло быть. Стабилизатор работает. Стабилизатор всегда работает. В этом твоё спасение, Винсент. --- Наконец он дошёл до точки. Обычный бар, довольно тихий в этих местах, без лишних, ненужных глаз. Разумеется, подобранный специально и проверенный на наличие кого-то неприятного ещё по пути. Через камеры внутри, к которым легко можно было подключиться сознанием, сканируя каждый угол, каждую тень, каждого посетителя, которых к слову не было. Идеально. Чисто. Спокойно. Безопасно. Вокс открыл дверь. Очень плавно, без лишнего шума, и отступил на шаг, пропуская Аластора внутрь. Обычный жест вежливости. Настолько обычный, что в другом контексте его бы даже не заметили. Но сейчас, сейчас он мог показаться чем-то большим. Мог показаться нежным. Со стороны кто-то, возможно, назвал бы это ухаживанием, остатками былой одержимости, которая не могла исчезнуть бесследно. Но нет. Действие вышло механическим, рассчитанным, холодным, как всё, что теперь делал Вокс. Он сам это знал. А на то, что подумают окружающие, ему было плевать. Плевать, если бы здесь были окружающие. Плевать, что Аластор на секунду задержал взгляд на его лице. Винсент не ответил на этот взгляд. Даже не заметил. Радио-демон покосился лишь на секунду. Безучастное лицо, разноцветные глаза, смотрящие сквозь него, а не на него. Тонкие губы, сжатые в прямую линию. Ни тени прежней одержимости, ни привычного электрического потрескивания, которое раньше выдавало любое, даже самое мимолётное волнение. Аластор отвернулся первым. Шагнул внутрь и направился прямо к барной стойке. Его посох мерно постукивал по деревянному полу, отбивая тот самый ритм: слегка насмешливый, самоуверенный, который всегда был его визитной карточкой. Но сегодня в этом стуке слышалось что-то другое. Что-то неуверенное. Что-то почти вопросительное. Зачем я здесь? Чего я хочу от него добиться? Почему мне не всё равно? Бар был пуст. Пуст для такого времени. Можно сказать, неестественно пуст, так что это можно было заметить даже невооружённым взглядом. Стулья, аккуратно задвинутые под столы; безликая стойка из тёмного дерева; ряды бутылок за спиной бармена, который, впрочем, не проявлял никаких признаков жизни, застыв в углу с тряпкой в руке и отсутствующим взглядом. «Подкуплен», – подумал Аластор. - «Или просто слишком хорошо оплачен, чтобы задавать вопросы?» Он уселся на высокий табурет. Плавно, с той самой театральной грацией, за которую его ненавидели и обожали. Положил посох на стойку, поправил бабочку. Провёл рукой по волосам, слегка убрав пряди назад. Вокс занял место рядом. Без приглашения, без вопроса. Просто сел, оставив между ними ровно полметра. Дистанцию, которая раньше казалась ему невыносимой, которую он стремился сократить любыми способами, любыми предлогами, любой ложью. Сейчас он её даже не замечал. Бармен ожил. Словно по команде, словно кто-то нажал невидимую кнопку. Подошёл, выжидающе глядя то на одного, то на другого. — Виски, — сказал Аластор. — Двойной. Лучший, что у вас есть. — Мне то же самое, — добавил Вокс. Бармен кивнул и скрылся за рядами бутылок, зашелестел стеклом. Тишина повисла между ними: густая, липкая, почти осязаемая. Аластор смотрел прямо перед собой, на своё отражение в зеркальной панели за стойкой. На красные глаза. На острую улыбку, которая не сходила с его лица практически всю жизнь. А затем на отражение Вокса. Бледное. Чужое. Молчаливое. — Ну и зачем ты меня сюда притащил, Винсент? — спросил Аластор, не поворачивая головы. Голос звучал почти лениво, но в этой лени сквозило напряжение, которого он не мог скрыть. — Неужели соскучился? Вокс не ответил. Секунду. Другую. Третью. И когда тишина стала почти невыносимой, он сказал тихо, но отчётливо: — Ты сам пошёл за мной, Ал. Левое веко Радио-демона нервно дёрнулось: от негодования, от той самой колючей злости, которая распрямляла пальцы и заставляла когти чесаться. Улыбка чуть треснула по углам, натягиваясь до предела, превращаясь в оскал. — Мой дорогой, кажется, кто-то сам предложил? — Аластор опёр подбородок на ладонь, сочился ядом, каждым словом, каждой интонацией. — Неужели память подводит? — Это было не предложение, — ответил Вокс, и голос его остался ровным, как струна, которую никогда не коснётся смычок. — А вопрос. У тебя была полная воля отказаться. Он постучал когтем по барной стойке: коротко, сухо, почти механически. Глухой звук отдался в дереве, и в этом стуке не было ни нетерпения, ни раздражения, ни ожидания. — Но вот ты здесь. Это выводило. Жутко выводило, потому что было правдой. Потому что Аластор и сам не знал, по какой причине пошёл за Воксом, почему не смог просто развернуться и уйти. Но разумеется, признаваться в этом он не собирался. Уж слишком много вопросов накопилось у него к этому обнаглевшему существу, что сейчас делало вид, будто вовсе его не замечает. Но Винсент замечал. Анализировал: дыхание — чуть учащённое, улыбку — слегка натянутую, брови — сведённые к переносице, почти незаметно, но достаточно, чтобы программа зафиксировала напряжение. И, конечно, поджатые уши, которые выдавали хозяина с головой. Вокс видел всё это, но это не вызывало ничего. Ни стыда, ни желания угодить, как раньше. Ни того тёплого, щемящего чувства, которое когда-то заставляло его сердце биться быстрее. Выдох. Короткий, контрольный. — На самом деле, ты в чём-то прав, — ответил Вокс, и Аластор едва заметно напрягся, ожидая подвоха. — Мне действительно нужно было тебе кое-что вернуть. Он щёлкнул пальцами. Тихий, сухой звук рассёк тишину, и прямо из-под его ног, струясь в тени, юркнуло нечто тёмное и живое. Тень Аластора. Она освободилась от невидимых оков. Быстро, жадно, почти испуганно метнулась обратно к хозяину. Впиталась в его ноги, растворилась в родной темноте, которую так долго удерживали чужие, холодные силы. Эфир вздрогнул: слабо, на самой грани восприятия, но Радио-демон почувствовал это всем телом. Лёгкое, неприятное ощущение слабости, как после долгой болезни. Как будто часть его самой сути, самого «я» вернулась на место, но вернулась уставшей, истощённой, потрёпанной. — Что ты... — Аластор обернулся на свою тень, пытаясь вглядеться в её расплывающиеся очертания, в тусклый, болезненный силуэт, который отказывался принимать привычную форму. — Что ты с ней сделал? Когти с тихим, мерзким скрежетом прошлись по барной стойке, оставляя глубокие, рваные борозды в полированном дереве. Аластор даже не заметил этого; он просто смотрел на Вокса в упор, и в его глазах плясало пламя. Вокс пожал плечами. — Почти ничего. — Не ври мне. — Голос Радио-демона дрогнул. Нет, не дрогнул: скрежетнул. Радиопомехи прорвались сквозь бархатные нотки, обнажая то, что Аластор старательно прятал: злость. Горячую, стремительную, накапливающуюся с каждым пренебрежительным ответом, с каждым безразличным жестом, с каждой секундой, когда этот кто-то смотрел на него пустыми глазами. — Я не вру, — ответил Вокс, и в этот момент им наконец поставили напитки. Два стакана с янтарной жидкостью, два кубика льда в каждом. Бармен отступил на шаг, замер, ожидая следующего заказа или позволения исчезнуть. — Ох, правда? — Аластор криво усмехнулся, беря стакан в руку. Лёд звякнул о стекло, почти агрессивно. — А с барменом? Тоже ничего? — Хотелось справоцировать, вывести тупую железяку хоть на какие-то эмоции. Вокс сделал медленный глоток. Виски обжёг горло. Приятно, привычно, без той остроты ощущений, что была раньше. Он покосился на старого «друга», задержав взгляд ровно настолько, чтобы программа успела считать: расширенные зрачки, сжатые челюсти, лёгкое подрагивание уголка губ. — Чего ты добиваешься, Аластор? — спросил он, и в его голосе не было ни вызова, ни насмешки. Только холодное, почти научное любопытство. — Неужто так жаждешь узреть мои силы? Аластор театрально хлопнул в ладоши. Хохотнул, слишком громко, слишком наигранно, так, что даже стёкла в старых люстрах жалобно звякнули. — Ох, прошу! — воскликнул он, сверкая алыми глазами. — Давай же, продемонстрируй мне сию холодную мощь, что ты весьма изрядно рекламируешь своим до жути раздражающим поведением! Он фыркнул: коротко, презрительно. И вновь уложил подбородок на ладонь, принимая позу скучающего аристократа, которого ничем не удивить. Вокс смотрел на него долго. Расчётливо. Казалось, сегодня он не собирался демонстрировать ровным счётом ничего. Ни силы, ни возможностей, ни даже той угрозы, которой веяло от его нового облика. Но, возможно, Аластору стоило понять раз и навсегда, что Винсент абсолютно серьёзен. Что никакой маски нет. Что этот холод не игра, не тактика, не способ вывести из себя. Что это он. Теперешний. Настоящий. Вокс выдохнул, потёр пальцами затылок (там, где под гладкой кожей скрывался шрам от операции). Скорее мышечное движение, чем осознанное. Привычка, которую он ещё не успел искоренить и которую тут же зафиксировал внутренний сканер. Ненужный жест. Однако Аластор заметил. Конечно, заметил, но не предал значения. Вокс щёлкнул пальцами, и официант, до этого застывший в углу с отсутствующим взглядом, послушно подошёл. Он даже не знал, что произойдёт в следующую секунду, не предчувствовал, не мог бы предотвратить, даже если бы захотел. Вокс просто поднял глаза. Один из них, тот самый, неоново-голубой, закрутился воронкой. Тягучей, гипнотической, притягательной. Словно в этом глазу поместилась целая вселенная: бездонная, мерцающая, от которой нельзя было отвести взгляд, даже если очень захотеть. Словно сама реальность свернулась в этой крошечной точке, ожидая его воли. А затем: голос. Глубокий, резонирующий, отражающийся от стен, проникающий в каждую пору, в каждую клетку. Но абсолютно спокойный. Лишённый той тёмной, сладкой силы, которую так любил использовать Аластор в своих эфирах. Этот голос был иным. Чистым, почти божественным в своей безупречной перспективе. — Отдай мне свою душу. Аластор почти хохотнул. Неужели Винсент думал, что это сработает? Каков идиот! Никогда ещё его гипноз не был способен на подобное, никогда не работал на таких условиях. В конце концов, он просто... Мысли оборвались. Все язвительные комментарии замерли в горле, словно зажатые невидимой рукой, задушенные на полуслове. По спине пробежал холодок: настоящего страха, того самого, древнего, животного, что поднимает волосы на затылке и заставляет сердце пропускать удары. Потому что ошейник серебристый, мерцающий, символизирующий продажу души сомкнулся на шее бармена. Без препятствий. Без контрактов. Без сделок, без условий. Просто сомкнулся. Так, словно всегда был там. Так, словно никогда не могло быть иначе. Глаза бармена тут же потускнели, затянулись белыми волокнами. Проще говоря, пеленой, облаком, смертью, которая пришла не за телом, а за тем, что делает тело живым. Тряпка, которую бармен всё это время сжимал в руке, упала на пол с мерзким, влажным шлепком. А Вокс повернулся к Радио-демону, но на его лице не выражалось ничего. — Достаточно для тебя? — спросил он, и в этом вопросе не было ни гордости, ни удовлетворения, ни даже той тени превосходства, которую Аластор ожидал бы увидеть. Констатация. Я сделал это. Ты видел. Продолжим? --- Бармен замер. Был жив, дышал, расширенными зрачками смотрел в никуда. Сердце его билось где-то в груди, лёгкие наполнялись воздухом. Но более он не подавал никаких признаков сознания. Ни взгляда, ни мысли, ни той искры, которая отличает живое существо от куклы. Продажа души не была такой. Ни с одним чёртовым грешником, никогда, ни при каких обстоятельствах не происходило ничего подобного. Души продавали по договору, выменивали на услуги, отдавали в обмен на силу, на власть, на спасение. Но всегда добровольно. Всегда с условиями. Всегда с той или иной формой согласия. А здесь... Здесь просто взяли. Это не укладывалось в голове. Не вписывалось ни в одну известную схему, ни в один контракт, ни в одну тысячу лет устоявшихся правил, которые делали Ад тем, чем он был. Острые когти сами собой потянулись к посоху, к надёжному, знакомому древку, к теням, которые всегда были готовы укрыть хозяина. Но сильные руки перехватили его раньше. Резко, властно. Развернули за талию, прижали спиной к барной стойке. Так, что холодное дерево впилось в лопатки, вышибло воздух из лёгких. Запястья в железной хватке прижали к стойке по обе стороны от тела, обездвижили. Слишком быстро, слишком продуманно. Разноцветные глаза смотрели прямо в алые. Вокс навис над ним. Близко, слишком близко, так, что Аластор чувствовал его дыхание на своих губах. Холодное, стерильное, лишённое того электрического потрескивания, которое когда-то заставляло воздух между ними вибрировать. Аластор не показывал страха. Улыбка оставалась на месте: такая же оскаленная, бешеная, полная зубов и вызова. Но лёгкий тремор и едва уловимая дрожь, которая пробежала по его телу, выдали то, что он пытался скрыть. Программа Вокса это зафиксировала. Страх. Уровень: повышенный. Рекомендация: продолжать давление. Но Вокс не продолжил. Он просто держал. Смотрел. Ждал. — Браво, друг мой, — голос Аластора звучал ровно, хотя внутри всё кипело. — И что, каков план? Загипнотизировать меня так же? Не считаешь ли ты это слишком скучным? Вокс наклонил голову, медленно, почти грациозно: — Нет. — Нет? — Аластор выдохнул то ли с непониманием, то ли с облегчением, то ли со смесью того и другого. Грудная клетка ходила ходуном, но он старался дышать ровно, не показывать слабость. — Нет, — повторил Вокс, и в его голосе не было ни капли сомнения. — Гипноз для тебя был бы слишком прост. Он отступил а его руки отпустили тонкие запястья. Аластор едва удержался, чтобы не пошатнуться. Вокс поправил манжеты: спокойно, буднично, будто только что не держал самого опасного демона Ада в безвыходном положении. — Я здесь лишь затем, чтобы сказать, — продолжил он, и каждое слово падало в тишину, как камень в воду. — Сиди и не рыпайся, Аластор. Я приду за тобой, когда придёт время. И если... - пауза, самая малость, чтобы смысл успел пропитаться в кожу- если тогда ты встанешь на колени добровольно, всё выйдет гораздо проще для тебя. По крайней мере. Тишина. А затем смех. — Ха... ха! ХАХАХАХА! Маниакальный, бешеный, разрывающий тишину в клочья. Аластор схватил посох. В одно движение, стремительное, как удар кобры и направил его прямо в грудь Вокса. Тени заклубились вокруг, готовые подчиниться воле хозяина, разорвать, уничтожить, стереть в пыль. — Встать на колени?! — голос его звенел, переливался помехами, готов был взорваться тысячью радио-волн, которые сведут с ума любого, кто окажется рядом. — Поверь, друг мой, стоит тебе предпринять что-то подобное, и я лично убью тебя. А твои крики дополнят мой эфир! Посох светился зелёным, тени извивались у ног, воздух дрожал от напряжения. Ещё пара секунд, и удар точно был бы совершён. Но Вокс не шелохнулся. Он стоял неподвижно, с пустыми глазами, с лицом, на котором не дрогнул ни один мускул. Смотрел на Аластора, на его посох, на тени, готовые разорвать его в клочья, и ничего не чувствовал. Ни страха, ни злости, ни желания защищаться. Это была самая пугающая часть для Радио-демона. — Это была первая и последняя оливковая ветвь, Ал, — сказал тот. И всё. Исчез, растворился. Без вспышки, без треска, без того привычного электрического разряда, который когда-то сопровождал каждое его перемещение. Словно его и не было. Словно он был миражом, галлюцинацией, плодом воспалённого воображения. Но бармен остался. Стоял, глядя в стену пустыми, белыми глазами. Мёртвая кукла с бьющимся сердцем. И ошейник на его шее: серебристый, мерцающий, абсолютно реальный. Только тогда ноги Аластора подкосились. Он пошатнулся. Резко, неожиданно для самого себя, и закрыл рот рукой. Смех застрял в горле, превратившись в кашель, в хрип, в тот самый звук, который он никогда не позволил бы себе на публике. Опёрся на один из табуретов, вцепившись в него когтями, чувствуя, как дерево трещит под натиском. Защитная реакция. На страх. Тот самый страх, что окутал его слишком внезапно. Слишком сильно. Слишком реально. Он стоял в пустом баре, прижимая руку ко рту, и пытался ровно дышать. Тень всё ещё металась у ног, больная, слабая, нуждающаяся в восстановлении. Бармен не двигался. Мир за окнами бара не менялся. Всё было как прежде. Но ничего не было как прежде. — Твою ж мать, — прошептал Аластор в тишину. — Что ты с собой сделал, Винсент? ---