Fragments de ton nom...

--- Ничего не происходило. Только так и можно было описать состояние Ада с того самого момента, как появилась белоснежная, ослепительная, чужеродная вышка вместе со своим хозяином, который, как выяснилось, ничуть не сдох, не исчез и не растворился в небытие, как надеялись многие. Он просто ждал. Копил силы. Набирался того самого терпения, которого ему так фатально не хватало раньше. И тишина пугала больше всего. Каждый в городе хоть раз да поглядывал на грозный шпиль, чьё присутствие давило на плечи, даже не стараясь. Вышка возвышалась над Пентаграм-Сити, словно стерильная игла, вонзённая в самое сердце Преисподней, — холодная, безмолвная, абсолютная. Грешники сами по себе народ гордый, особенно на Круге Гордыни, где даже неосторожное признание в страхе или интересе могло стоить репутации. Что творится у них в душах, можно было разве что выпытать и то с переменным успехом. Смотря какой грешник, смотря какой страх, смотря какова цена. Однако почти все продолжали жить. Жить и ждать, заталкивая любое любопытство поглубже в кишки. Никто не смел приближаться к строению слишком близко. Иронично, но — от греха подальше. До тех пор, пока однажды перед вышкой не началось движение. В ход пошёл тяжёлый белый брезент, скрывший пространство от чужих глаз. Слышался шум инструментов, но те, кто работал там, хранили гробовое молчание. Живущие по соседству грешники имели возможность наблюдать, как последователи Кармиллы подгоняли тяжёлые машины с её фирменным логотипом и сгружали под брезент нечто. Содержимое не было тайной, хватало одной догадки. Ангельская сталь. Металл, способный убить демона. Металл, из которого небесные легионы ковали свои копья. Металл, который теперь тоннами стекался прямо к порогу нового-старого хозяина. Радио-демон наблюдал за этим с почтительного расстояния, временами и вовсе изображая полную незаинтересованность в сплетнях, что гуляли по отелю. На деле же каждый разговор, каждый полушёпот, попадавшие в сеть его многочисленных радиоприёмников, расставленных, кажется, на каждом углу отеля, фиксировали каждое слово. Каждую дрожь в голосе. Каждый полунамёк. Стоило что-то придумать. Однако после того самого разговора с Воксом. Там, в баре, под прицелом разноцветных глаз что-то до жути противное поселилось внутри. Словно мелкий паразит свернулся клубком в том самом тёплом, уютном месте, где раньше жила непоколебимая уверенность. Разумеется, даже в этом случае Радио-демон не принял бы «оливковую ветвь», как окрестил её Винсент. Гордость не позволяла. Но после боя с Адамом Аластор научился, по крайней мере, осторожности. Для начала стоило изучить противника, прежде чем бросаться на рожон, толком не зная, на что способен обновлённый Теле-демон. Тот едва ли показал и малую часть своей силы. Силы, которой и так оказалось достаточно, чтобы не делать поспешных выводов. Терпение в данной ситуации становилось лучшим другом. А вот с Кармиллой стоило прояснить ситуацию. Никто не знал, с чего вдруг она решила способствовать желаниям Вокса особенно после его неуважительного появления и такого же ухода. Разумеется, никто особо не жаждал его возвращения в ряды Оверлордов. Но чтобы настолько бесцеремонно отвергнуть приглашение? Не дав вылить на себя всю накопившуюся ярость. Это было смело. Честно говоря, Аластор даже подумал: если уж не он сам разберётся с Воксом, то об этом определённо позаботится Кармилла или тот же Зестиал. Однако древнейший грешник не показывался на глаза с самого собрания. А Кармилла… Её видели лишь пару раз, у самого брезента. Недолго. Быстро. С явной, плохо скрываемой опаской и сведёнными к переносице бровями. Она говорила с Теле-демоном тихо, почти уставившись в пол. --- Чашка тёрпкого чёрного кофе опустилась на блюдце с тихим хрустальным «динь». Радио-демон сидел в общей гостиной, наслаждаясь — если так можно сказать — обманчиво спокойным утром. Солнце Ада пробивалось сквозь тяжёлые шторы, расчерчивая пол золотисто-багровыми полосами. Тишина. Покой. Иллюзия безопасности. Его одиночество было испорчено в тот самый момент, когда Чарли вместе с остальными влетела в комнату. Пространство тут же наполнилось шумом, смехом, запахом и той самой жизнью, от которой у Аластора иногда сводило скулы. — О! Ал! Как хорошо, что ты тут! — воскликнула принцесса, подлетая к дивану и уже доставая пульт. Её глаза сияли тем самым наивным, неубиваемым энтузиазмом, который не смогло сломить даже падение небес. — Ах, да! — Аластор натянул улыбку так сильно, что она почти треснула по углам. — Как раз собирался уходить. Он поморщился при виде устройства для включения угнетающей коробки. Чёрный прямоугольник, в котором таилось столько пошлости, столько безвкусицы и всего того, что он так искренне презирал. — Улыбашка, тебе точно стоит это видеть, — хмыкнул Энджел, вальяжно опускаясь с другой стороны и закидывая длинную ногу на ногу. Рядом устроился Хаск как всегда не шибко радостный, с бутылкой в руке и вечной усталостью в глазах. — Не понимаю, что такого интересного может быть в... — начал было Аластор. Свет от экрана на секунду ослепил. Картинка проявилась не сразу. Сначала помехи, рябь, тот самый мерзкий звук, от которого у чувствительных демонов начинали ныть зубы. А затем идеальная, почти болезненная чёткость. На экране лишь обратный отсчёт. Белые цифры на голубом фоне отсчитывали последние секунды чьей-то продуманной задумки. — Это висит на всех каналах со вчерашнего вечера, — сообщил Энджел. — Вал рвёт и мечет. Чарли нетерпеливо шикнула, призывая к молчанию. Она подалась вперёд, вцепившись в подлокотник кресла, явно заинтересованная больше всех. Ведь они и не знали о возвращении Винсента. Аластор так и не подобрал слов, чтобы рассказать. И не видел особой радости в этом. У самого же Радио-демона этот голубой экран с белыми цифрами вызвал неприятные мурашки. Холодок пробежал по позвоночнику, заставив шерсть на загривке встать дыбом. И желание сломать бесящий ящик, лишь бы не видеть того, что сейчас появится, стало острее, чем в любой другой день его загробной жизни. Но он просто ждал. Ждал, потому что это и было то самое шоу, на которое он надеялся. Хоть какая-то зацепка. Хоть какая-то надежда на информацию. Кусок пазла, который никак не хотел складываться в цельную картину. Три. Два. Один. Ноль. Экран вспыхнул и на нём проявилось лицо. Зрачки Радио-демона расширились, захватывая каждую деталь, каждую чёрточку, каждую тень. Сквозь плотно сжатые челюсти едва заметно вырвалось шипение радиопомех. То самое, которое прорезалось лишь в моменты крайнего напряжения. Потому что лицо то же, что несколько дней назад ворвалось в зал Совета, то самое, что поразило своей непробиваемостью в баре, сейчас смотрело прямо на него из этого проклятого телевизора. Пальцы впились в подлокотник. Когти оставили на мягкой обивке глубокие рваные борозды. — Кто это, блять? — фыркнул Хаск, отрываясь от бутылки. — Ш-ш-ш! — потребовала принцесса, даже не обернувшись. — Приветствую, Пентаграм-Сити. — Голос лился из динамиков — ровный, спокойный, текучий, словно расплавленный металл. — Уверен, вы заметили небольшие перестройки в нашем горячо любимом городке. — О, ха-ха, это уж точно, — буркнул Энджел, поправляя вырез платья. — Да заткнитесь вы! — уже более напряжённо, почти истерично выкрикнула Вэгги, прожигая парней взглядом. Фигура на экране слегка, почти механически поклонилась — идеальный угол, идеальная грация, идеальная пустота в движении. Прижала ладонь к груди. — Позвольте представиться. Моё имя — Винсент Уитман, более известный вам как… Вокс. В комнате повисла тишина — та самая, звенящая, хрупкая, готовая разбиться от любого неосторожного слова. — Блять… — прошептал Энджел, и в его голосе впервые за долгое время не было ни капли игривости. — Чёрт, Улыбашка… ты знал? Аластор не ответил. Он продолжал смотреть в экран, прикованный к нему невидимыми цепями, хотя прежде лишь презрительно фыркавший при виде любого телевизора и старавшийся держаться подальше от этого безвкусного орудия массового зомбирования. Сейчас не мог оторваться. Словно мотылёк перед пламенем. — Знаю, многие считают меня предателем, — продолжил Вокс, и в его голосе не было ни оправдания, ни мольбы, ни наигранной искренности лжецов. Только факт. — Мошенником, что обещал вам спасение, а даровал лишь боль. Он протянул руку, знакомый жест из прошлого, то самое «доверьтесь нам», которое когда-то заставляло тысячи грешников выстраиваться в очереди за его защитой от рая. Только теперь в этом жесте не было тепла. Только расчёт. — Уверяю, сегодня вы сможете лично узреть, что ошибались на мой счёт. И я никогда не забывал о вашем благополучии. Однако заверять вас словами было бы глупо. Слова звучали не наигранно а скорее, выверенно. Откалиброванно. В них не было той маниакальной одержимости, что раньше прорывалась в каждой интонации и каждом электрическом разряде. Сейчас они обволакивали, словно тёплый плед, словно ложь, которую отчаянно хочется принять за правду. Он давал людям то, что они хотели услышать. Ответы. И за ними они пойдут. — Вечером, в семь часов, прямо перед шпилем, что виден со всех уголков Пентаграммы, приходите и убедитесь в этом сами. Его глаз, неоново-голубой, на долю секунды потух, словно кто-то выключил свет в бескрайней вселенной, что помещалась в этой крошечной радужке. Экран погас. Чёрный. Пустой. Немой. Оставив их в тишине перед ящиком, который, казалось, сам выключился от перегрузки. — Блять… Что ж… Это определённо плохо, — выдохнула Чарли, хотя едва ли могла переварить увиденное. Её голос дрожал, срывался; она уже начинала впадать в панику с самой театральной одышкой, что накатывала в моменты крайнего стресса. — Это очень… очень плохо… — Эй, эй, детка, — Вэгги привлекла её внимание, мягко, но крепко взяв за плечи. Её голос был твёрдым, как сталь, но глаза мягкими, словно бархат. — Не паникуем, помнишь? Мы через столько дерьма проходили. И через это пройдём. Шарлотта пару раз выдохнула: раз-два, раз-два. С каждым выдохом плечи опускались, напряжение стекало по рукам, скапливаясь в кончиках пальцев. — Да, да, ты права, — прошептала она, растирая щёки ладонями. — Это не страшно. Пф. Всё в полном порядке. Прозвучало неубедительно даже для неё самой. — Мы всё выясним, хорошо? — Вэгги размеренно поглаживала её плечи, и в этом жесте было столько нежности, что Аластор на секунду отвёл взгляд. Она быстро чмокнула Чарли в лоб коротко, привычно, будто молитву прошептала. — Вечером, да? Чарли кивнула, вытирая покрасневшие глаза. — Да. Да, точно. Вечером. — Она обвела взглядом комнату, ища поддержки. — Кстати… Ал, а ты не… Она повернулась к тому месту, где сидел Радио-демон, и осеклась. Диван был пуст. Лишь лёгкая вмятина на сиденье напоминала о его присутствии и едва ощутимое тепло, которое уже рассеивалось, таяло, исчезало вместе с ним. Аластор ушёл. Не прощаясь. Не объясняя. Не оглядываясь. --- Алые когти впивались в собственные чувствительные уши, пока дыхание нервно сбивалось от злости, что нарастала с каждым новым хрипом, вылетевшим из горла. Радиопомехи заполнили комнату тихие, едва уловимые, но они были здесь, потрескивая в воздухе, словно сухие ветки в костре. — Что он несёт? — спросил Аластор как будто сам у себя. Голос дрожал — не от страха, нет, от едва сдерживаемой ярости. Он негодовал от столь наигранной, наполненной ложью и абсурдом речи, только что просмотренной на этой жуткой коробке. Вокс врал — это было ясно как день. По крайней мере, Радио-демону. Точно. Остальным? Возможно, не все за пятнадцать лет доверяли бы этому напыщенному болвану, что однажды уже подставил их, предал, исчез, оставив после себя лишь пепел и вопросы. Однако он дал им цель, прийти и узреть его намерения воочию. И бог знает, чем Винсент руководствовался. И что же он мог сделать, чтобы грешники так просто отмели все свои предрассудки на его счёт и вновь поверили тому, кто в своём безумии едва не уничтожил весь Пентаграм-Сити? Эта мысль могла бы успокоить. Грешники не дураки, но многие из них овцы, даже притворяющиеся волками. Они бы ни за что не пошли за предателем. Но то, как Теле-демон говорил. С какой уверенностью, с какой выверенной, почти механической грацией, настораживало. Потому что на что, чёрт возьми, он теперь способен? Быть может, действительно на нечто столь вопиющее, что даже эти наглые твари отбросят свою гордость и приползут к тому, кого не выносили ещё вчера? Внутри закручивался кокон тесный, душный, сплетённый из страха, злости и того самого, запретного чувства, которое Аластор отказывался называть вслух. Он заставил дрожащие копыта сделать несколько шагов к столу в углу комнаты, тому самому, что хранил на себе мелкие осколки прошлого. Его личный алтарь не для поклонения, а для напоминания. Несколько фотографий. Одна чёрно-белая, с обрубленным лицом мужчины, чьё мерзкое существование хотелось стереть из памяти, из истории, из самой ткани реальности. Земля. Начало. Время, когда он ещё был человеком и ещё не осознавал, на что по-настоящему способен. Вторая сделанная уже позже, сразу после подписания контракта на радиостудии. Он стоял перед микрофоном, улыбаясь той самой улыбкой, что потом заставит трепетать миллионы. В глазах пламя. В душе пустота, которую он тогда ещё не осознавал. И третья… единственная, сделанная уже в Аду, под жалкими мольбами Теле-демона с его щенячьим, полным надежды и обожания взглядом тем чувством, которое Аластор так презирал. На фотографии они стояли рядом слишком близко для врагов, слишком далеко для друзей. Вокс улыбался искренне, по-настоящему. Аластор смотрел в камеру с лёгким презрением, но не уходил. Не отстранялся. Позволял. Было время. А дальше лишь различные мелочи: подсохшие перьевые ручки, которые он когда-то коллекционировал; стакан, так и не вымытый после распития спиртного; пепельница с почти нетронутым, лежащим рядом портсигаром. И, конечно же, чуть пыльный микрофон винтажный, латунный, с потрескавшейся сеткой, что никогда не использовался по назначению, но всё же хранился. Как напоминание. Как якорь. При всей своей ненадобности. Курение — пагубная привычка, особенно для того, кто славится голосом, заставляющим трепетать души миллионов. Но в Аду Аластор стал чаще позволять себе эту низменную слабость. Чиркнув спичкой по столешнице, та загорелась мгновенно, ярким, живым пламенем, он зажёг припрятанную сигару. Одну. Только одну. И глубоко затянулся, впуская в лёгкие едкий, горьковатый дым. Тепло распространилось по груди, успокаивая дрожь, затуманивая мысли. — А впрочем… абсолютно дилетантская речь, мой дорогой, — хмыкнул Аластор, и в голосе прорезался тот самый, слегка рычащий тембр, что появлялся лишь в моменты крайней заинтригованности или крайней опасности. — Ну что ж, кто я такой, чтобы пропускать твоё шоу? Верно? Хриплые смешки разлетелись по комнате, отражаясь от стен, от мебели, от пыльных стёкол. Аластор затушил едва начатую сигару, что была больше не нужна. Теперь он сполна получил свою порцию того, что искал. Драйв. Азарт. Предвкушение. Он предвкушал то, как рано или поздно лишит эту «железку» всех её преимуществ, чего бы это ни стоило. И когда вся наигранная холоднокровность Теле-демона треснет словно хрупкое, едва обожжённое стекло, тогда и посмотрим, кто перед кем будет стоять на коленях. Аластор подошёл к окну. Провёл когтем по стеклу, оставляя тонкую серебристую царапину. За окном город. В центре вышка. Белая, гордая, неприступная. — До вечера, Винсент, — прошептал он, и в этом шёпоте было столько тёмного обещания, что даже тени в углах комнаты вздрогнули, сжимаясь в ожидании бури. До вечера. --- Стадо. Стадо некудышных, абсолютно никчёмных баранов, чьи уши были столь щедро увешаны явной лапшой, что они готовы были на всё, лишь бы наконец заглянуть за брезент. Туда, где скрывалось слишком много из того, что грешники мечтали узреть. Ну, может, и не мечтали, но определённо желали. Честно говоря, Аластор не ожидал, что одно лишь выступление Вокса столь сильно взбудоражит «внушительные» умы, что те повылезают на улицы целыми толпами и скучатся в одной-единственной точке, на до неприличия близком расстоянии от шатра. Однако шоу всё не начиналось. Радио-демон лениво извлёк карманные часы и довольно показательно закатил глаза, когда ожидание перевалило за полчаса. Что ж, роль незаинтересованного зеваки он отыгрывал на высший бал, если так можно выразиться. Ведь после его сегодняшнего ухода Чарли решила, что он и вовсе не планирует лицезреть это представление, что определённо сыграло ему на когтистую руку. Принцесса, пылая праведным энтузиазмом, сама потащила его, как и всех остальных постояльцев отеля, попавших под горячую руку, на это сборище. Но сейчас всё становилось откровенно скучным, и в голову закрадывалась мысль: а не струсил ли Винсент? Может, впервые за долгое время его холодная, надменная маска дала трещину, и он, поджав хвост, забился в самую глубокую щель своей величественной башни, осознав, что не способен выйти к разъярённой публике спустя столько лет забвения? Занимательное предположение, но едва ли правдивое. Скорее всего, Теле-демон — искусный кукловод, виртуозно играющий на нервах толпы — намеренно выжидал неприлично долгое время. Ему нужно было раскалить любопытство до предела, заставить этих тварей хотя бы выслушать его, а не погнать взашей. Многие с превеликой радостью предпочли бы именно последнее. Хотя бы из-за недавнего срыва полюбившегося мероприятия, в один миг лишившего грешников долгожданных развлечений и желанных яств. Алые глаза Аластора оторвались от часов и скользнули по белой, струящейся ткани брезента, что лениво колыхалась на сухом адском ветру. Внезапно полотно дрогнуло, словно по нему пробежал электрический разряд. Оно заискрилось мелкими голубыми волнами, что переливались по ткани приятной, почти гипнотической лазурью, пока не засияло ослепительно ярко. Бирюзовое пламя, рождённое от слияния сил Теле-демона и самой материи, охватило завесу, заставив её вспыхнуть и истлеть за один миг. То, что скрывалось за ней, наконец открылось взорам. А именно — Сцена. Она возвышалась над площадью, от края до края выполненная из чистейшей ангельской стали, что в отполированном виде походила на оживший, инкрустированный бриллиант. Она переливалась в угасающем свете адского солнца, отбрасывая на лица зрителей мягкие, трепещущие блики пастельных оттенков: розового, небесно-голубого, сиреневого. В самом центре этого кристального великолепия, у микрофонной стойки — впрочем, абсолютно ненужной такому, как он, — стоял Вокс. Он был в белом. Не в том траурно-чёрном, что раньше подчёркивало его ледяную, расчётливую натуру, а в ослепительном, до рези в глазах, белом костюме. За его плечами величественно развевался плащ, скреплённый на плече голубой брошью, сотканной из тончайшего хрусталя в форме хризантемы. Цветка, символизирующего защиту, добрые намерения и искренность. Какая ирония. Вокс стоял непоколебимо, словно мраморное изваяние. Его взгляд, направленный поверх голов замершей толпы, был разным: один глаз сиял холодной, пронзительной голубизной, наполненной силой электричества, тогда как второй был чёрным — бездонным провалом, лишённым намёка на душу. Этот контраст завораживал и ужасал одновременно. Толпа, ошарашенная яркостью и пугающей чистотой открывшейся белизны, замерла в немом молчании. Тьма наступала быстро, и в тот самый миг, когда последний луч ада погас, прожектора по периметру сцены вспыхнули в унисон. Их резкий, безжалостный свет ударил в центр, высвечивая Вокса — единственного, кто оставался непоколебимым в своей леденящей уверенности. Он обвёл присутствующих взглядом. Наконец, сделав единственный шаг к микрофону, он заговорил. Его голос, спокойный и мелодичный, хлынул прямо в толпу с божественной чистотой: — Приветствую вас, жители Пентаграм-сити. Я невероятно рад лицезреть вас вновь после стольких лет тишины. Из толпы раздался первый неодобрительный свист, похожий на шипение потревоженной змеи. Но Вокс, даже не моргнув, пропустил его мимо ушей, продолжив так же ровно и чётко, что вызвало у Аластора лишь лёгкую досаду. — Я не смею просить вас о прощении, — он выдержал паузу, и тишина стала звенящей, вязкой, — однако я неизмеримо благодарен вам за возможность реабилитироваться в ваших глазах. Посему сегодня вас ждёт представление, которое ранее показалось бы нереальным в своём исполнении. — Что он задумал? — буркнула Вэгги, хищно сощурившись. — Не знаю… Но звучит до жути неубедительно, — фыркнул Энджел, нервно скрестив руки. Площадь замерла в ожидании. На пару минут звенящая тишина залила пространство. Вокс даже не пытался гипнотизировать их, как раньше, это было уже не нужно. Козыри в его рукаве были куда крупнее. В последний раз окинув толпу взглядом, в котором ледяная голубизна смешалась с холодным превосходством чёрной бездны, он щёлкнул пальцами. Звук разнёсся звонким хрустальным эхом. И на сцену, по сотканной из светящегося хрусталя лестнице, начала подниматься фигура. Душа, чьё лицо искажал животный страх. И только Принцесса узнала его. — Подождите, это же… — выдохнула Чарли, прижав ладонь к губам. Пятьдесят искуплений. Это число ничего не значило для жаждущих немедленного спасения. Этот демон был одной из тех душ, что провели в отеле несколько лет, но так и не смогли очиститься. Он лишь просил, утопая в чёрной зависти, а после исчез, не желая больше верить. Всё происходило неумолимо. Вокс отступил на край сцены, а дрожащая фигура застыла в центре. Прожекторы ударили в расширенные от ужаса глаза. Вокруг начали загораться голубые искры, кружа, словно хищные светлячки, подступая всё ближе, загораясь нестерпимым электрическим пламенем. И началась паника. Грешник завертелся на месте, его голос сорвался на животный вопль: — Ты солгал мне! Ты обещал искупление! Стой! Я не хочу умирать! Но Вокс был неумолим. Его ладони усилили натиск. Голубая буря сжималась, пламя лизало кожу, и в его мертвенном свете фигура казалась лишь чёрным обречённым силуэтом. Горячие слёзы катились по щекам. В последней мольбе он поднял взгляд на палача: но тот смотрел бездной, без капли сострадания. И тогда — беззвучно, одними губами — Теле-демон произнёс приговор: «Отдай мне свою душу». Слова были неразличимы для толпы, но в агонизирующем разуме грешника прозвучали громче труб Апокалипсиса. Зрачки закатились, заливаясь мертвенной белизной. На шее сомкнулась невидимая ледяная хватка. Тело безжизненно рухнуло на кристально чистый пол. По толпе пробежал испуганный гул. Но Вокс, потушив пламя одним небрежным взмахом, уже держал в раскрытой ладони священный, сияющий шар души. Чистый свет струился сквозь пальцы. Он поднял голову, и его разный взгляд устремился к пылающему шару Рая, мерцающему в бесконечной вышине. Пальцы разжались. Освобождённая душа с ликующим звоном рассекла небо, оставляя сверкающий след падающей звезды, и устремилась прямо в Рай. Вокс обвёл присутствующих долгим, тяжёлым взглядом. Затем, взмахнув белоснежным плащом в немом прощании, он скрылся за массивными дверями башни. Вот так просто. Он показал им то, чего они желали больше всего. Искупление. Алые глаза Радио-демона, неотрывно следившие за этим спектаклем, в последний раз проводили белые полы плаща, прежде чем те растворились во мраке. --- Когда массивные двери за его спиной сомкнулись, отрезав площадь и тысячи чужих глаз, Винсент даже не выдохнул. В этом не было нужды. Не было ни напряжения в плечах, ни липкого осадка после спектакля, ни облегчения. Ничего. Лишь холодная, непоколебимая уверенность, ровным электрическим током разливавшаяся по сознанию, и стабилизатор, вживлённый глубоко в позвоночник, работающий без перебоев. Он безжалостно и беззвучно заглушал любую эмоцию, что осмеливалась зародиться на периферии разума, ещё до того, как та могла обрести форму. Каблуки безупречных туфель застучали по мрамору, и звук этот ритмичный, ровный, лишённый тени спешки разлетелся по пустынному холлу башни. Он направился прямо к лифту, к освещённой мягким голубым сиянием кабине в самом центре пространства, как вдруг тишину разрезал голос. — Я выполнила свою часть сделки. Кармила шагнула вперёд из тени колонны, и её ноги-лезвия застучали по мрамору с холодным, пугающе металлическим цоканьем. Каждый шаг отдавался звоном, словно молот по наковальне. — Верни их, — строго, почти приказным тоном добавила она, но сталь в голосе дала едва заметную трещину. Вокс остановился. Застыл, словно наткнулся на невидимую стену. Он не стал оборачиваться всем телом. Это было бы слишком театрально, слишком по-человечески. Вместо этого он лишь повернул голову. Медленно, почти лениво. Его разный, оттого вдвойне пугающий взгляд впился в фигуру Кармилы: голубой глаз вспыхнул ярче, сканируя её с бездушной точностью машины; чёрный оставался бездной, в которой тонул любой намёк на сострадание. Встроенная программа, его неотъемлемый помощник, молниеносно обработала входящие данные. Дыхание Кармилы — поверхностное, нервно сбитое. Кулаки сжаты, по пальцам пробегала едва заметная дрожь, которую она отчаянно пыталась скрыть за наигранной бравадой. Зрачки расширены. Уголки губ напряжены. Вердикт высветился на периферии внутреннего зрения мгновенно, холодным безликим шрифтом: *«Страх. Сильный. Попытка подавления — неэффективна»*. Вокс позволил себе лёгкую, едва заметную улыбку. Изгиб губ, в котором не было ни тепла, ни злорадства, лишь подтверждение его абсолютного превосходства. Голос прозвучал тихо, почти интимно, но в этой тишине он был громче любого крика: — Разве я говорил, что верну их? ---