Cult Classic

На следующий день Одри нашла письмо у себя под подушкой. На нем было написано: «прочитай днем, снаружи». И вот она снова на маленькой каменной лавочке возле полюбившейся могилы какого-то незнакомца. Одри достала письмо из конверта, зажав сигарету между пальцами. В глаза бросился его почерк: плавные, почти идеальные буквы с острыми нитевидными окончаниями. Наклон отсутствует, иногда даже уходит влево. «Дорогая Одри, позволь объясниться перед тобой за то, что произошло. Меньше всего мне бы хотелось, чтобы ты чувствовала себя ненужной или придумывала причины моему поступку. В стенах церкви границы между коллективным и индивидуальным стираются. Я был неправ и я был жесток. Никто не должен об этом знать, но я не хочу, чтобы ты становилась одной из нас. Мне нравится твой запах. Твой вкус… вызов в твоих глазах и то, как ты продолжаешь видеть себя, пока мы поглощаем тебя, капля за каплей. И я хочу выпить их все сам, лично. Я просто не могу отказать себе в этом удовольствии. Здесь происходят страшные вещи. Я — тот, кто их совершает или содействует им. Не доверяй никому. Не пытайся бежать. У тебя не получится. Мне жаль». Одри уставилась в письмо, перечитывая его раз за разом. Она разглядывала каждое слово, как значимый артефакт.  Почерк немного изменился со слов «мне нравится»: нажим стал сильнее, контроль — слабее.  Если в начале письма буквы стояли ровно и отстранённо, словно выстроенные по линейке, то теперь безупречный вертикальный наклон начал едва заметно, но упрямо крениться вправо. Строка «И я хочу выпить их все сам, лично» была написана быстрее, размашистее.  Проводя пальцем по бумаге, Одри кожей чувствовала, с какой яростной, эгоистичной силой Малек давил на ручку, выводя слово «удовольствии». Закончив исследование Малека, она переключилась на исследование себя. Сердце стучало чуть быстрее от его слов, от признания желания. Чувства упорно пытались заглушить критическое мышление. Это не признание в любви — это угроза. — Не пытайся бежать. У тебя не получится, — прошептала она, выдыхая дым. «Я всё-таки попробую», — мелькнуло в голове. План начал зарождаться. Разговор с Кассом не принёс результатов, как она и предполагала. Парень не имел ни малейшего понятия, куда исчезла её машина. — Если хочешь, я свожу тебя в город за покупками. Если это дозволено… — задумчиво сказал он. — Как далеко отсюда до города? — Миль сорок-пятьдесят на запад и чуть больше — на восток. «Ого. Это я так далеко заехала». — А заправки, магазины по пути есть? — Есть одна в десяти милях. — В какую сторону? Он махнул рукой куда-то вдоль растрескавшейся дороги, уходящей на запад. — Туда. — Хорошо. Спасибо. Её рюкзак был собран с вечера. Письмо Малека лежало на дне. За завтраком Одри попросила вернуть ей телефон. Донован бросила вопросительный взгляд на Малека. «Да, пусть берёт». Это значило, что всё было либо слишком плохо, либо слишком хорошо. Однако телефон приятно грел карман. Зарядки оставалось десять процентов, а кабель остался в машине. «Хватит на звонок в экстренной ситуации, но не хватит на музыку», — подумала она. Джинсы, кроссовки, рюкзак — Одри выходила из церкви почти такой же, какой пришла. Никто не задавал вопросов, не останавливал, не прощался. На секунду она даже подумала о том, чтобы увидеть Малека перед уходом и поцеловать его. Если раньше её фантазии о нём ограничивались грубым, жёстким сексом, то сейчас она с нежностью вспоминала его губы, пальцы на своих щеках. «Вот это я вляпалась… Неужели я и правда подхватила какие-то чувства к нему?» — думала Одри, оставляя церковь за спиной.