Переписать финал

Следующие дни выдались на удивление спокойными. Се Лянь просыпался рано, когда солнце ещё только золотило верхушки кипарисов, а в саду было свежо и тихо, только птицы перекликались в ветвях да ветер шелестел бамбуковыми листьями. Он успевал выпить чашку жасминового чая, набросать несколько иероглифов в своём тайном дневнике — том самом, куда записывал всё, что узнавал от Нингуан, — и только потом начинал день. Первым делом он отправился к садовнику. Старик жил в маленькой каморке при оранжерее, среди горшков с рассадой и мешков с землёй. Когда Се Лянь постучал в дверь, садовник долго не открывал — видимо, не ожидал гостя. А когда открыл и увидел принца, так перепугался, что выронил лейку. — В-ваше высочество, — залепетал он, кланяясь так низко, что седые патлы коснулись порога. — Простите, не ждал, не приготовил… — Встань, — сказал Се Лянь. — Я не за долгом. И не за выговором. Садовник поднялся, таращась на него подслеповатыми, красными от постоянного напряжения глазами. Его руки, покрытые трещинами и мозолями, дрожали. — Я слышал, тебе нужно съездить к семье, — продолжал Се Лянь, заходя в каморку. Внутри пахло землёй, перегноем и старческим телом. На узкой железной кровати лежал тощий тюфяк, на столе — глиняная кружка с мутной водой. — Что у тебя случилось? Садовник опустил глаза. — Жена болеет, ваше высочество. Совсем слегла. А я здесь, не могу вырваться. Жалованье урезали, нанять повозку… Нет денег. — Сколько тебе нужно? Садовник замялся, назвал сумму. Се Лянь достал из рукава кошель, отсчитал вдвое больше — и протянул. — В-ваше высочество… — Бери. Поезжай. И возвращайся, когда жена поправится. Работу твою пока другие сделают. Садовник рухнул на колени, зарыдал. Се Лянь нахмурился, положил ему руку на плечо и, не говоря больше ни слова, вышел. Через день он отправил в небольшую совместную поездку госпожу Вэй и конюха — якобы по делам, за покупкой лошадей для конюшни. Цинсюань, которому Се Лянь намекнул на роман, лишь усмехнулся: — Ты их что, сосватать решил? — Пусть поживут врозь от дворцовых сплетен, — ответил Се Лянь. — И польза будет, и людям спокойнее. Госпожа Вэй, никогда не замечавшая за собой склонности к путешествиям, вдруг просияла и упорхнула, даже не спросив, кто будет ведать женской половиной в её отсутствие. Конюх смущённо чесал затылок и прятал глаза. Потом была история со служанками. Те самые, которые открыто обсуждали красоту Хуа Чена и во всеуслышание рассуждали о том, повезло принцу или нет. Се Лянь не был зол — он был осторожен. Слухи множатся быстро, а за каждым слухом могут стоять недобрые уши. — Цинсюань, — сказал он однажды вечером, когда они допивали вино в его покоях. — Смени-ка тех служанок, которых поставили прислуживать князю. Забери их с глаз долой, дай больше работы в дальней прачечной или на кухне, где шума много, а разговоров не слышно. — А кого вместо них? — спросил Цинсюань. — Тех, кто поспокойнее. Кто не смотрит на гостя с открытым ртом. Или тех, кто вообще не замечает его красоты — ревность, что ли, у них к принцу. Оба усмехнулись, но служанок сменили. А главным делом Се Ляня оставался тонкий, опасный спектакль между двумя гостями — советником, которого он должен был ублажать, и князем, с которым разыгрывал любовную линию. Он разрывался между ними, как акробат на канате. Дни были расписаны почти по часам. Утро — с Хуа Ченом. Прогулки по саду, чаепитие в беседке, редкие минуты, когда никто не видит, когда можно переброситься настоящим словом — не наигранным, не для чужих ушей. — Вы хорошо выглядите сегодня, ваше высочество, — сказал князь однажды, глядя на отражение Се Ляня в воде пруда. — Вы льстите, — ответил Се Лянь, чувствуя, как щеки заливает румянец. — Нисколько. И взгляд его был тёплым, почти ласковым — таким, что хотелось верить каждому слову. День — с Цзунь У. Прогулки по богатому кварталу города, где советник выбирал ткани для нового халата и присматривался к лавкам с древностями. Се Лянь ходил следом, пил с ним чай в дорогих чайных домах, играл в го и обсуждал книги. — Вы начитаны, ваше высочество, — сказал советник, ставя фигуру на доску. — И я слышал, вы сами сочиняете стихи. Изящные вещи. — Так, баловство, — ответил Се Лянь, пряча лицо за чашкой. Он старался держать дистанцию, но советник то и дело норовил сократить её — касался руки, пододвигался ближе, заглядывал в глаза чуть дольше, чем следовало. Этих встреч было намного меньше, чем с Хуа Ченом. Се Лянь подсчитывал в уме: на каждые три княжеских часа приходился один час советничий. И это его устраивало. Но спектакль они играли искусно. При советнике Хуа Чен становился чуть более внимательным к принцу, чем обычно. Клал ему еду в тарелку, поправлял край рукава, задерживал взгляд на губах чуть дольше, чем требовал этикет. Се Лянь отвечал тем же — смотрел на князя долгим взглядом, улыбался ему особенной, только для него предназначенной улыбкой. Цзунь У наблюдал. Молча, без единого слова. Но его взгляд темнел каждый раз. Однажды — это случилось после обеда, когда советник отдыхал, а они с Хуа Ченом вышли в сад — князь взял его за руку, привлёк к себе и поцеловал в щёку. Легко, почти невесомо, но так, что сердце Се Ляня пропустило удар. — Что вы делаете? — прошептал он, чувствуя, как горит щека, как пламя разливается по лицу, шее, ключицам. — Играю свою роль, — ответил Хуа Чен, и в глазах его плясали смешливые огоньки. — А вы разве нет? Они не успели договорить — на дорожке показался Цзунь У. Он видел всё. Бледный, с каменным лицом, он подошёл ближе и сказал: — Князь Хуа Чен, что, если устроить небольшое развлечение? Я давно не видел хорошего боя на мечах. Вы, говорят, искусный воин. А я хотел бы полюбоваться. — Господин советник, — Хуа Чен поклонился, — я к вашим услугам. Бой состоялся в тот же вечер, на площадке перед главным залом, где стражники обычно проводили тренировки. На земле расстелили циновки, поставили фонари, и зрители — слуги, несколько чиновников, сам советник — расселись вокруг. Хуа Чен вышел в лёгкой одежде, с мечом, который подал ему Хэ Сюань. Против него выставили одного из лучших бойцов из стражи советника — здоровенного детину с бычьей шеей и ручищами, способными переломить человека пополам. — Господин советник, это не опасно? — спросил Се Лянь, поглядывая на верзилу. — Всё будет понарошку, уважаемое высочество, — улыбнулся Цзунь У. — Поначалу. Бой начался. Верзила наступал тяжело, грубо, размахивая мечом, как цепом. Хуа Чен уворачивался легко, почти небрежно, позволял себя теснить, отступал, кружил — и вдруг резко уходил в сторону, нанося удар с неожиданной стороны. Меч свистел, клинки звенели, и воздух вокруг, казалось, накалялся от напряжения. Се Лянь смотрел не дыша. Дрался Хуа Чен красиво — нет, не так. Он дрался как стихия. Как ветер, который нельзя поймать, как вода, которая не держит форму. Его движения были текучими, плавными, и в каждом жесте чувствовалась нечеловеческая сила, спрятанная под тонкой тканью шёлка. Верзила начал уставать. Дышал тяжело, лицо раскраснелось, удары стали медленнее. Хуа Чен же, напротив, казалось, только разогревался. Он кружил вокруг противника, заставлял его ошибаться, и каждый раз, когда верзила промахивался, остриё меча князя оказывалось в дюйме от его горла. — Сдаюсь, — выдохнул верзила после очередного такого промаха, бросая меч на землю. Хуа Чен убрал клинок, поклонился. Ни тени усилия на лице, ни капли пота. Зрелище было эпичным. Слуги зааплодировали, чиновники закивали с уважением. А советник улыбался — холодной, ледяной улыбкой, которая не тронула глаз. — Достойно, князь, — сказал он. — Достойно. Вечерами Се Лянь слушал доклады Нингуан. Служанка приходила, когда в поместье затихали голоса и только ветер гулял по пустым галереям. Она садилась на пол рядом с его креслом и рассказывала — тихо, быстро, словно перечисляла прочитанное с бамбуковой таблички. — Господин Ши сегодня нашёл на кухне украденную крупу. Повариха плакала, говорила, что её подставили. Господин Ши сказал, что разберётся на неделе, пока не наказал. — Старший помощник вашего отца сегодня заходил в кабинет дважды. В первый раз вынес стопку свитков, во второй — вернулся с пустыми руками. Я не смогла подобраться близко — у дверей стояла стража. — Стражники советника сегодня пили вино в караулке и хвастались, что скоро получат награду за хорошую службу. Какую — не сказали. Се Лянь слушал, кивал, иногда уточнял. После доклада они с Цинсюанем оставались вдвоём и строили планы. Карта висела на стене в его кабинете, за ширмой — большая, подробная, с обозначениями всех провинций. Они водили по ней пальцами, шептались, спорили. — Лянцзян, — говорил Цинсюань. — Он ближе всего. Три дня пути, если гнать лошадей. — Но там и стражи больше, — возражал Се Лянь. — Цзунь У наверняка отправил туда самых надёжных людей. — Тогда Цзяннань. Она дальше, но тише. Можно проскочить незамеченными. — А как мы выберемся? В поместье советник, отец, стража. Меня не отпустят просто так. — Придумаем предлог. Болезнь, срочные дела в другом поместье. Или вообще ночью тайком. Они спорили до полуночи, пока глаза не слипались, и ложились спать с мыслью: нужно спешить. Месячный срок, указанный в письме, давал немного времени. Но у них было преимущество — знание, что искать и где. Заключённых иногда выводили погулять. Их держали в подвале одного из хозяйственных строений, и раз в день четверых-пятерых выводили на свет — проветрить, размять затёкшие ноги, дать воды. Они были всё в тех же лохмотьях, всё такие же измождённые. Но Се Лянь замечал, что некоторые стали чуть бодрее — и это была его небольшая заслуга. Он лично поговорил с главным поваром и распорядился, чтобы заключённым кроме воды и хлеба давали жидкой каши — хотя бы раз в день. — Ваше высочество, — замялся повар, — советник может не одобрить… — Советник не узнает, если вы не разболтаете, — ответил Се Лянь. — Делайте тихо. Добавляйте в кашу масло, если есть. Пусть не дохнут с голоду. Каша варилась тайно, на дальнем очаге, и служанки носили её в подвал под покровом темноты. Заключённые ели жадно, давились, плакали — от благодарности или от неожиданного тепла, разливавшегося по пустым желудкам. Но однажды случилась беда. Был полдень. Заключённых вывели во двор — погода стояла тёплая, почти летняя, и солнце грело стены. Они сидели на земле, бледные, исхудавшие, но в глазах у некоторых появился слабый проблеск жизни. Се Лянь распорядился раздать им кашу — на этот раз повар положил в неё кусочки мяса, остатки от вчерашнего обеда. Они ели медленно, разбившись на кучки, и тишину нарушали только звон ложек о глиняную посуду и птичье щебетание. Вдруг из-за угла вышли двое стражников Цзунь У — рослые, в чёрных доспехах, с плетьми на поясах. Се Лянь заметил их, когда они уже подошли к заключённым. — Что это вы жрёте? — спросил один грубо, наклоняясь и заглядывая в миску. — Каша, господин, — ответил один узник, не поднимая головы. — Добрая каша, с мясом. — А по указу советника вам положен только хлеб и вода, — усмехнулся второй. — Кто разрешил? Они переглянулись, и первый стражник, с размаху, ногой опрокинул миску ближайшего узника. Каша выплеснулась на землю, перемешалась с грязью и пылью. Заключённый вскрикнул, попытался её подобрать — и получил удар плетью по рукам. — Не смей! — заорал стражник, и тут же второй подхватил: начали избивать. Плети свистели, хлестали людей по спинам, по рукам, по головам. Заключённые падали, закрывались руками, не в силах ничего сделать — слабые, больные, с заживающими ранами, которые сейчас расходились снова. Стражники смеялись, пинали тела ногами, наступали на пальцы, щипали за уши. Для них это была игра — забава в скучный день. Се Лянь увидел это из окна своей чайной. Сердце у него пропустило удар, потом забилось где-то в горле. Он выбежал в сад, пересёк дорожку за секунду и врезался в толпу стражников, расталкивая их в стороны. — Стоять! — закричал он, и голос его прозвучал так, что стражники на мгновение замерли. — Как вы смеете?! Он встал между ними и узниками — тонкий, бледный, в шёлковом ханьфу, которое уже промокло от крови поверженных людей. — Ваше высочество, — один из стражников шагнул было вперёд, но Се Лянь скинул его руку. — Эти люди — под защитой дома Сян! — его голос звенел. — В вашем указе ничего не сказано о том, что их можно избивать за еду, которую я им дал! — Господин советник велел… — Мне плевать, что велел господин советник! — выкрикнул Се Лянь. — Вы находитесь в моём поместье, на моей земле. И вы будете подчиняться моим правилам. Стражники переглянулись, но отошли — нехотя, с рычанием. Шум привлёк внимание. На двор выбежали слуги, за ними — князь Сян, бледный, запыхавшийся, с перекошенным лицом. А следом, неторопливо, как будто ничего не случилось, вышел сам Цзунь У. — Что здесь происходит? — спросил советник, и голос его был ледяным. — Ваши люди, — Се Лянь повернулся к нему, — избивали беззащитных. За то, что они ели кашу. Которую я им дал по своей воле. — Ваше высочество, они преступники, — мягко сказал Цзунь У. — И мои стражники лишь исполняли свой долг. — Они жертвы обстоятельств, — выпалил Се Лянь. — Я знаю. Мне доложили. Они прикрывают настоящих преступников, а сами здесь… просто потому, что некому за них заступиться. Он шагнул к советнику, глядя ему прямо в глаза. — Вы приехали в моё поместье под видом друга и союзника, но вы ведёте себя как деспот. Вы привезли с собой заключённых, чтобы демонстрировать свою власть. Вы мучаете людей, которые не могут вам ответить. Вы называете это правосудием? Цзунь У не отвечал. Только смотрел — холодно, оценивающе. — Я не позволю вам творить беззаконие здесь, — сказал Се Лянь. — И чем быстрее вы закончите свои дела и уедете, тем лучше для всех. За спиной кто-то ахнул. Се Лянь обернулся — отец. Князь Сян стоял, трясясь всем телом, и лицо его было красным от гнева. — Ты… как ты смеешь! — зашипел он, оттаскивая сына. — Ты оскорбляешь самого советника! На людях! — Я говорю правду, — ответил Се Лянь, высвобождая руку. Князь Сян замахнулся и со всей силы ударил сына по щеке. Звон пощёчины разнёсся по двору. Се Лянь покачнулся, но устоял. На щеке его проступила красная полоса, губа слегка припухла, но он не поднял руки, не закричал — только смотрел на отца с холодным, почти жалостливым презрением. — Как вы смеете поднимать руку на третьего принца империи? — спросил он тихо. Князь Сян схватил его за руку, потащил в сторону. — Идём. Немедленно. Князь Сян затащил Се Ляня в сапфировый павильон — тот самый, пустой, с занавешенными зеркалами и пахнущий затхлостью. Захлопнул дверь, повернулся к сыну. Лицо его было багровым, жилы на висках вздулись, кулаки тряслись. — Ты что себе позволяешь?! — заорал он, и слюна брызнула изо рта. — Ты при всех оскорбил советника! Ты чуть не довёл до скандала! Ты что, хочешь, чтобы нас всех сослали? Чтобы сожгли поместье? Се Лянь стоял прямо, хотя щека горела от пощёчины, а в ушах ещё звенело. Он смотрел на отца без страха. — Я хочу, чтобы вы перестали быть трусом, — сказал он. Голос его был тихим, но твёрдым. — Вы дрожите перед каждым, у кого есть власть. Вы готовы целовать пятки любому чиновнику, лишь бы вас не тронули. — Я трус?! — взревел князь Сян. — Я всю жизнь строил этот дом! Я выбивал привилегии, я… — Вы выбивали привилегии для себя, — перебил Се Лянь. — Для меня вы никогда ничего не делали. Я получил титул от императора за то, что спас не три города, а сотни. Десятки городов. Целые провинции от голода и мора. Вы же только и умеете, что кланяться и поддакивать. Князь Сян побледнел, потом снова побагровел. — Ах, значит, ты теперь великий герой? Великий принц, который выше своего отца? — Не выше, — спокойно ответил Се Лянь. — Просто я не торгую достоинством за подачки. Отец шагнул к нему, ткнул пальцем в грудь. — Это из-за него, да? Из-за этого князя Хуа Чена? Ты сделал его своим фаворитом! Ты с ним больше времени проводишь, чем с советником! Ты везде с ним — на прогулках, за чаем, на приёме. Ты танцевал с ним, а не с советником. Ты читал стихи, глядя на него, а не на того, кто принёс нам честь своим визитом! Се Лянь слушал, не перебивая. — Ты думаешь, я не вижу? — продолжал князь Сян, распаляясь всё больше. — Ты пренебрегаешь советником ради этого… этого выскочки. Ты рискуешь всем ради того, чтобы побыть с ним наедине. А советник — он всё видит! Он уже заметил, как ты на него смотришь, как вы шепчетесь в углах! — И что с того? — спросил Се Лянь. — А то, что ты идиот! — закричал отец. — Советник может нас уничтожить одним словом! А ты с ним не любезничаешь, не заискиваешь, не ползаешь на брюхе, как положено. Ты тратишь время на этого князя, который ничего для нас не сделал, который просто гость императора, и неизвестно, надолго ли! — Вы бы хотели, чтобы я ползал на брюхе? — усмехнулся Се Лянь. — Как вы? Как вы ползаете перед каждым, кто выше вас по чину? — Я делаю, что должен! — рявкнул князь Сян. — Я защищаю этот дом! — Вы защищаете свою шкуру, — тихо сказал Се Лянь. — И только. Потому что вы — альфа, который боится. Грозный, сильный, властный — когда перед вами слабые. А когда приходит настоящий хищник — вы поджимаете хвост и скулите. — Как ты смеешь!.. — Я смею, потому что это правда, — перебил Се Лянь. — Вы — альфа по крови, но трус по сути. Вы не умеете защищать тех, кто слабее. Вы не умеете держать удар. Вы умеете только подчиняться тем, кто сильнее, и унижать тех, кто слабее. Сегодня вы ударили меня — своего сына, третьего принца империи. Потому что посмели? Потому что я сказал правду в лицо советнику? Нет, потому что вам нужно было показать, что вы тоже что-то значите. Что вы тоже сильный. Князь Сян замер. — Я не буду ползать, — сказал Се Лянь. — Не перед советником, не перед вами, не перед кем бы то ни было. Я останусь верным тому, кому присягал — императору. А вы… вы оставайтесь при своих страхах. Отец смотрел на него, и в его глазах мелькнуло что-то — то ли ярость, то ли отчаяние. — Ты… ты не имеешь права так со мной говорить, — прохрипел он. — Я твой отец. Я альфа. Ты — всего лишь омега. Твоё дело — молчать, когда говорят старшие. Слушать, когда тебе приказывают. А не рассуждать о верности и долге. — Моё дело, — медленно сказал Се Лянь, — то, что я сам выбрал. Я не просил у вас ни защиты, ни советов. Я не просил быть принцем. Но раз уж так сложилось, я буду им по-своему. А ваша альфа-сущность… вы прикрываете ею свою трусость. Вы думаете, что рык и кулаки делают вас сильным. Нет, отец. Сила не в том, чтобы ударить того, кто слабее. Сила — в том, чтобы не бояться ударить в ответ тому, кто сильнее. У вас этой силы нет. Князь Сян побелел как полотно. — Молчать! — заорал он. — Молчать, я сказал! — Не кричите на меня, — спокойно ответил Се Лянь. — У меня титул выше, чем у вас. Без меня вы — никто. Только благодаря моему положению вас до сих пор не выкинули со всех должностей. Вы это понимаете? Отец замер. Потом его лицо исказилось, и он прохрипел: — Стража! — заорал он, распахивая дверь. — Стража, сюда! Двое служивых, дежуривших в коридоре, вбежали. — Взять принца! — приказал князь. — Тридцать ударов палками! Здесь же, во дворе, чтобы все видели, как наказывают непокорных! Стражники замялись. — Князь, но он же принц… — Я здесь хозяин! — заорал князь Сян. — Делайте, что велено! Се Лянь не сопротивлялся. Он не побежал, не попросил пощады, не закричал. Он вышел во двор вслед за стражниками, опустился на колени там, где ему указали, — на голую землю, усыпанную гравием. Спину обнажили, и холодный воздух коснулся кожи. Первый удар обжёг. Второй — ударил сильнее, палка была толстой, тяжёлой, с глухим стуком встречалась со спиной. Третий — и по телу разлилась горячая волна боли, которая поднялась к горлу, застлала глаза красной пеленой. Се Лянь сжимал зубы. Он не кричал — только иногда тихо выдыхал, когда удар приходился особенно сильно. В ушах шумело, в глазах темнело, но он считал: четыре, пять, шесть… Он чувствовал, как по спине течёт что-то тёплое — кровь, наверное. Крупные капли падали на землю, смешиваясь с пылью и гравием. Десять, одиннадцать, двенадцать… Во рту появился металлический привкус. Се Лянь сплюнул — на ладонь упала алая струйка. Губы были разбиты — не сегодня, не этим ударом, просто от напряжения лопнула кожа. Пятнадцать, шестнадцать, семнадцать… Он уже почти не чувствовал боли — только тупое, тянущее ощущение, будто спина горит, будто кто-то раздирает её ножами. Но он держался ровно, не оседая, не падая лицом в землю. Двадцать, двадцать один, двадцать два… Рука сжимала комок земли. Ногти впивались в ладонь, и эта боль помогала не терять сознание. Двадцать пять, двадцать шесть… Последние удары были почти неощутимыми — тело онемело, перестало сопротивляться. Он только слышал счёт — двадцать восемь, двадцать девять, тридцать. Тишина. Стражники отошли. Се Лянь постоял на коленях несколько секунд, собираясь с силами. Потом, опираясь на руки, медленно поднялся. Спина горела, каждый шаг отдавался болью, но он выпрямился, поднял голову и, не оборачиваясь, не взглянув на отца, который стоял бледный, уставившись на его окровавленную спину, пошёл. Шаг. Ещё шаг. Ещё. Гравий хрустел под ногами. Слуги шарахались в стороны, не смея на него смотреть. Чиновники прятали глаза. Даже стражники Цзунь У молчали, отступив в тень. Он шёл по галерее, держась за стену, чтобы не упасть. Боль раздирала спину, по телу текла кровь, оставляя на каменных плитах тёмные пятна. Но он шёл. Мимо фонтана. Мимо беседки, где вчера они пили чай с Хуа Ченом. Мимо куста пионов, который любил подрезать садовник, уехавший к жене. До своих покоев оставалось совсем немного. Он свернул в боковую аллею, и вдруг перед глазами всё поплыло. Тени удлинились, смешались, и он уже не понимал, где находится — только тупая боль, только пульсирующая тяжесть в голове, только красное пятно перед взглядом. А потом он увидел три фигуры, бегущие к нему. Одна — в зелёном, растрёпанная, с криком, который он не мог разобрать. Вторая — в серебристо-сером, быстрая, как ветер. И третья — в красном. Ярком, как пламя, как кровь, как закат над замерзшим озером. Она бежала быстрее всех. Се Лянь успел увидеть лицо — бледное, с чёткими скулами, с глазами, в которых плескался ужас. И услышал голос — низкий, дрожащий, который выкрикнул его имя: — Се Лянь! А потом сильные руки подхватили его, подняли, прижали к груди. Он почувствовал запах сандала и дыма, тепло чужого тела, биение сердца — быстрое, испуганное. — Держись, — прошептал голос над ухом. И мир погас. Принц очнулся от жгучей боли в спине. Боль была живой, горячей, она пульсировала в такт сердцебиению и разливалась по телу от лопаток до поясницы, заставляя мышцы непроизвольно сжиматься. Каждое движение — даже простое дыхание — отзывалось новым приступом, и Се Лянь стиснул зубы, чтобы не застонать. Второе, что он почувствовал — запах трав. Горьковато-терпкий аромат полыни, смешанный с чем-то сладковато-приторным — может быть, дурманом или маковым молочком. Запах был густым, почти осязаемым, и Се Лянь понял, что это лекарство — сильное, наверняка снотворное, от которого в глазах темнеет, а мысли текут медленно, как патока. Он приоткрыл глаза. Потолок был знакомым — резные драконы и фениксы, которые он разглядывал каждую ночь перед сном. Значит, в своих покоях. В безопасности. В безопасности. Он повернул голову — и увидел Нингуан. Служанка стояла на коленях прямо на полу, у его кровати. Рядом с ней — старый лекарь с жидкой седой бородой и красными, воспалёнными глазами. Он держал в руках глиняную плошку с какой-то буро-зелёной мазью, от которой и шёл тот самый горький запах. Нингуан, опустив голову, осторожно наносила мазь на его спину — он чувствовал её прохладные, чуть дрожащие пальцы, притрагивающиеся к обожжённой, рассечённой коже. Рядом с ней стоял таз с водой. Вода была красной. Кроваво-красной, почти чёрной в тусклом свете светильника. На поверхности плавали тёмные сгустки — запёкшаяся кровь, смытая с его спины. Се Лянь смотрел на эту воду, и в голове его было пусто и тихо, как в заброшенном доме. — Ваше высочество, — лекарь склонился над ним, и его голос прозвучал встревоженно и в то же время с облегчением. — Вы очнулись. Слава небесам. Я уж думал, отвар слишком сильным вышел, а вы и так крови потеряли много. Он подал чашу — глиняную, тёплую, с каким-то отваром, от которого пахло мёдом, имбирём и ещё чем-то незнакомым, резким. Се Лянь с трудом приподнялся на локтях, и боль вспыхнула с новой силой — заставила закусить губу, прикусить до крови. — Пейте, ваше высочество, — лекарь поднёс чашу к его губам. — Это для крови, для сил. Горько, но полезно. Се Лянь глотнул. Отвар обжёг язык, горло, желудок — горький, как полынь, терпкий, как дубовая кора. Он поморщился, но выпил всё до дна, чувствуя, как тепло разливается по телу, заставляя боль отступить на шаг, затаиться в глубине мышц. — Хорошо, — сказал он хрипло. — Ещё? — Нельзя больше, — покачал головой лекарь. — Завтра с утра. А сейчас отдыхайте. Нингуан, вы пока закончите. Служанка кивнула, продолжая наносить мазь. Её пальцы были ловкими, осторожными, но Се Лянь всё равно вздрагивал каждый раз, когда они касались свежих ран. Нингуан замирала, ждала, потом продолжала. Лекарь вышел, забрав с собой грязные бинты и таз с красной водой. В комнате стало тихо — только потрескивание масла в светильнике, да лёгкое дыхание Нингуан, да где-то далеко, за толстыми стенами, голоса слуг, спешащих по ночным делам. Се Лянь закрыл было глаза, но тут дверь приоткрылась — и в щель просунулась голова Цинсюаня. — Лянь, — голос друга был хриплым, как будто он долго кричал. — Лянь, ты... — Впустите его, — сказал Се Лянь, и Нингуан, поклонившись, отодвинула ширму. Цинсюань вбежал в комнату — нет, не вбежал, он влетел, споткнулся о ковёр и рухнул на колени прямо у кровати. Лицо его было красным, опухшим, глаза заплаканные, нос распух, губы дрожали. Он выглядел так, будто не спал сутки — или плакал всё это время. — Все вон, — приказал Се Лянь, и Нингуан с поклоном выскользнула за дверь. Они остались вдвоём. Цинсюань смотрел на него — на бледное лицо, на окровавленную повязку на спине, которая уже промокла насквозь, и губы его тряслись всё сильнее. — Ты... — начал он и тут же сорвался на крик. — Ты что, совсем дурак?! Ты зачем это сделал?! Он вскочил на ноги, заметался по комнате, хватаясь за голову, за волосы, за воротник. — Я же просил тебя! Я же говорил: будь осторожнее, не лезь на рожон, играй свою роль, но не нарывайся! А ты? Ты при всех обозвал советника деспотом! Ты при всех высказал отцу всё, что о нём думаешь! Идиот! Безмозглый идиот! Се Лянь молчал. Он смотрел на друга, и в его глазах не было ни гнева, ни обиды — только усталая, бесконечная усталость. — В романе, — продолжал Цинсюань, размахивая руками, — ничего подобного не было! Там принц Сянлэ был умнее! Он терпел, он ждал, он выигрывал время, а не кидался на амбразуру с криком «ура»! Ты должен был следовать сюжету, Лянь! Хотя бы иногда следовать сюжету! Он остановился, тяжело дыша. — А если бы тебя убили?! Если бы эти стражники перестарались?! Если бы удар пришёлся по почкам, по позвоночнику?! Что тогда? Как я один-то тут? Как я без тебя? Он всхлипнул, и его лицо исказилось в плаксивой гримасе. — Я думал... я думал, ты умрёшь. Когда тебя уводили, когда крики начались... я думал, всё. Конец. Спектакль окончен. Се Лянь хотел что-то сказать, но Цинсюань не дал. — Я сам был готов рвануть к твоему книжному отцу с дубиной! — выкрикнул он, сжимая кулаки. — Влепить ему в голову чем-нибудь тяжёлым! И этому выродку Цзунь У — прибить на месте! По самые уши вбить его подлую рожу в землю! Он перевёл дыхание. — Но меня остановил князь. Се Лянь приподнял бровь. — Хуа Чен, — кивнул Цинсюань. — Он схватил меня за руку, когда я уже бежал к дверям. Сказал: «Не надо. Он будет жить. Доверьтесь лекарю». И потом куда-то ушёл. Не знаю куда. Ушёл — и всё. Он опустился на пол, прислонился спиной к ножке кровати и закрыл лицо руками. — Лянь, — прошептал он. — Я так испугался. Так испугался... Се Лянь протянул руку — медленно, осторожно, чтобы не задеть раненую спину — и положил ладонь на макушку друга. — Всё хорошо, — сказал он тихо. — Я жив. Это главное. — Дурак, — повторил Цинсюань, шмыгая носом. — Ты просто дурак. Масло в светильнике потрескивало. Тени плясали по стенам. А где-то там, за окном, в тёмном саду, одиноко брёл человек в алых одеждах — и никто не знал, куда он идёт и о чём думает. Дополнительно В это время, в павильоне отца Се Ляня, всё было иначе. Князь Сян стоял на коленях посреди комнаты, низко опустив голову, почти касаясь лбом холодных бамбуковых циновок. Его спина, ещё недавно прямая и властная, теперь сгорбилась под тяжестью страха, руки дрожали, прижатые к бокам. Он кланялся — не просто кланялся, а бил челом, каждый раз громко стуча лбом о пол, и этот глухой, ритмичный стук разносился по комнате, смешиваясь с его сбивчивым, прерывистым дыханием. — Простите, господин советник, — бормотал он, не поднимая головы. — Сын мой необдуманно… он молод, горяч, не ведал, что творит… Я наказал его, как и подобает. Ещё раз прошу простить нашу дерзость… умоляю… Цзунь У сидел напротив, за низким лакированным столиком, и пил вино. Он не смотрел на кланяющегося князя. Его взгляд был устремлён куда-то в сторону — на пламя свечи, что мерцало в высоком бронзовом подсвечнике, на тени, пляшущие по стенам, на собственную руку, сжимающую чашу. Лицо его оставалось спокойным, почти расслабленным — ни тени гнева, ни тени обиды. Ему было всё равно. Этот маленький спектакль, устроенный принцем Сянлэ — его гневная речь, его попытка защитить заключённых, его дерзкие слова — не задел советника. Не обидел. Не оскорбил. Напротив — он почувствовал внутри странное, почти забытое возбуждение. Не гнев — интерес. И даже не интерес — желание. Он был очень сильным альфой. Не таким, как эти жалкие, трясущиеся чиновники, которые кланяются ему в ноги при первой же возможности. Не таким, как князь Сян, который сейчас раболепствует, потеряв остатки достоинства. Цзунь У знал свою силу — и она проявилась в нём с новой остротой, когда он смотрел на бледного, дрожащего от гнева принца. Этот омега — третий принц империи, спаситель целых провинций, гордый, дерзкий, несгибаемый — завёл его. По-настоящему завёл. Он хотел его. Не как гость, не как советник, не как союзник. Он хотел забрать у него всё. Поцелуй — долгий, жадный, чтобы тот задыхался в его руках. Ночь — горячую, безрассудную, чтобы сломать его гордость. Земли — те самые, пожалованные императором, чтобы принц остался ни с чем. Титул — чтобы тот ползал у его ног, умоляя о пощаде. А потом — выбросить. На обочину жизни. Пусть гниёт там вместе со своим фаворитом, с этим князем в красных одеждах, который так нагло смотрит на советника своими чёрными глазами. Он мог сделать это и сейчас. Схватить, запереть, изнасиловать — и никто бы не посмел слова сказать. Но ощущения будут не те. Слишком рано. Слишком просто. Он хотел большего. Он хотел, чтобы принц сам пришёл к нему — сломленный, униженный, готовый на всё. Или ещё лучше — чтобы он мог лишить принца чести на глазах у его драгоценного Хуа Чена. Чтобы тот, этот красный князь, смотрел и ничего не мог сделать — связанный, беспомощный, уничтоженный. Тогда он уничтожит обоих разом. И это будет сладко. Но пока — нужно ждать. Цзунь У отпил вино, поставил чашу на стол и усмехнулся краешком губ. Князь Сян всё ещё бил челом, лоб его покраснел и распух, по лицу текли слёзы — то ли от страха, то ли от боли. — Встаньте, князь, — наконец сказал советник. — Довольно. Князь Сян поднялся, шатаясь, и замер, опустив глаза. — Сын ваш, — медленно произнёс Цзунь У, — горяч. Но юность простительна. Я не держу зла. — Благодарю, господин, — прошептал отец и снова поклонился. — Однако, — советник взял со стола кувшин, налил себе ещё, — впредь пусть он будет осторожнее. Слова имеют вес. Особенно когда произносятся прилюдно. — Да, да, конечно, — закивал князь. Цзунь У допил вино, открыл было рот, чтобы сказать что-то ещё — но дверь с грохотом распахнулась. Хуа Чен ворвался в павильон, как ураган. На нём всё ещё были алые одежды, но теперь они были распахнуты, рукава закатаны, открывая мускулистые предплечья. В правой руке он держал ятаган — длинная изогнутая сабля блеснула в свете свечей, отражая десятки огней. Лезвие было обнажено, и на нём — ни капли крови, но в том, как он сжимал рукоять, чувствовалась нешуточная ярость. За его спиной ворвались двое стражников — из тех, что несли охрану у входа. Они попытались схватить князя, но даже не успели коснуться его плеч. Хэ Сюань, следовавший за господином как тень, в одно мгновение оказался между ними. Его движения были резкими, экономными — короткий удар локтем в челюсть одному, захват и бросок второму, и оба стражника рухнули на пол, не успев даже вскрикнуть. — Не приближаться! — рявкнул Хэ Сюань, и его голос прозвучал как выстрел. Ещё трое, бежавшие на шум, замерли на пороге, не решаясь войти. Хуа Чен шагнул в комнату, и его взгляд — чёрный, ледяной — упал на князя Сяна, который стоял бледный как смерть, прижавшись к стене. Потом — на советника, который даже не поднялся с места. — Князь Хуа Чен, — Цзунь У отставил чашу, чуть прищурился. — Какая неожиданная… эмоциональность. Хуа Чен не ответил. Он повернулся к отцу Се Ляня, подошёл почти вплотную, и его голос, низкий и звенящий, ударил по ушам: — Вы, князь Сян, — начал он, и в каждом слове слышалось презрение, — вы позволили себе поднять руку на третьего принца империи. Вы приказали наказать его палками, как последнего вора. Вы сделали это прилюдно, на глазах у слуг, чиновников и гостей. — Я… он мой сын… — залепетал князь Сян. — Он третий принц! — перебил Хуа Чен, и его голос стал громче. — Его титул дарован императором. Вы же — мелкий чиновник, обязанный своим положением только милости его величества. Вы забылись, князь. Вы посмели унизить того, кто стоит выше вас по статусу. По закону, за это вам самому положены палки. Князь Сян побелел ещё больше. — Но я не буду требовать наказания, — продолжил Хуа Чен, сверля его взглядом. — Потому что вы — отец. И потому что принц ваш сын. Но запомните: большая часть земель, на которых стоит ваше поместье, и деньги на его строительство были дарованы императором не вам — а принцу Сянлэ. Фактически, он здесь полноправный хозяин. А вы — лишь управляющий, поставленный его милостью. И если вы ещё раз посмеете поднять на него руку, я лично напишу императору — и вы потеряете всё. Князь Сян молчал. Его губы тряслись, но он не мог вымолвить ни слова. Хуа Чен развернулся к советнику. Цзунь У сидел, скрестив ноги, и смотрел на князя с лёгкой, едва заметной усмешкой. Его пальцы барабанили по столешнице — спокойно, размеренно. — А вы, господин советник, — голос Хуа Чена стал тише, но острее, — вы превысили свои полномочия. Вы приехали в поместье принца с личной стражей, с заключёнными, с приказами, которые не согласованы с императорским двором. Вы ведёте себя не как советник — вы ведёте себя как хозяин. Вы открыто демонстрируете пренебрежение к короне. — Князь, — начал было Цзунь У, поднимаясь, — вы, кажется, забываетесь… — Это вы забываетесь! — Хуа Чен шагнул к нему, и ятаган в его руке чуть приподнялся, блеснув лезвием. — Я тоже состою в ближайшей свите императора. Я имею право докладывать его величеству обо всём, что происходит в его империи. И я буду это делать. Они стояли друг напротив друга — советник в тёмно-золотом парчовом халате, князь в алом, с оружием в руке. Между ними — всего шаг. Стражники замерли у дверей, не решаясь войти. Князь Сян вжался в стену, мечтая провалиться сквозь землю. Цзунь У улыбнулся — холодно, снисходительно. — Князь, вы горячитесь, — сказал он. — Я всего лишь исполнял свой долг. И никто не пострадал сверх меры. — Сверх меры? — Хуа Чен усмехнулся. — У принца разбита спина, он потерял много крови. И это — «не сверх меры»? — Он жив, — пожал плечами советник. — И скоро поправится. — Вы любите копать глубоко, господин советник, — Хуа Чен вдруг понизил голос, и в нём зазвучала странная, почти шёпотная интонация. — Вы роете ямы другим. Но смотрите, чтобы самому в них не оказаться. Цзунь У приподнял бровь. — Это угроза? — Это предупреждение, — ответил Хуа Чен, убирая ятаган в ножны, которые мгновенно подал Хэ Сюань. — Дружеское. Он повернулся к князю Сяну, который стоял ни жив ни мёртв. — А вы, — сказал он, и в его голосе снова зазвучало презрение, — вы кланяетесь не тому. Вы должны иметь больше уважения к себе. И к своему сыну. Он — единственный, кто приносит хоть какую-то честь вашему дому. Поинтересовались бы его здоровьем, прежде чем бросаться извиняться перед тем, кто этого не заслуживает. Князь Сян открыл рот, но Хуа Чен не дал ему сказать. — И запомните, — добавил он, уже взявшись за дверную ручку. — Мой визит сюда был не просто так. Император попросил меня высылать ему письма о том, как проходит приём. Так что обо всём, что здесь происходит, уже доложено его величеству. И сегодняшнее письмо — об избиении принца — тоже готовится к отправке. Он распахнул дверь. — Так что ждите. И шагнул за порог — алый шёлк полоскался за ним, как пламя. Хэ Сюань вышел следом, бесшумный, как тень. Только скрип двери и гулкий удар — он хлопнул ею так, что задрожали стены. Цзунь У остался стоять посреди комнаты. Он не выглядел напуганным. Не выглядел даже озадаченным. Только чуть прищурился, глядя на закрытую дверь, и пальцы его медленно сжались в кулак. — Интересно, — сказал он тихо, почти про себя. — Очень интересно. Князь Сян сполз по стене на пол, закрыл лицо руками и завыл — глухо, безнадёжно, как побитая собака.