Переписать финал

Се Лянь пролежал в кровати целую неделю. Комната его покоев превратилась в лазарет. Пахло настоями трав — горьковатой полынью, терпкой корой дуба, сладковатым дурманом, который лекарь добавлял в отвары, чтобы принц спал без сновидений. Светильники гасили по одному с наступлением темноты, оставляя лишь один — на столе у изголовья, и его тусклое пламя отбрасывало на стены пляшущие тени, похожие на призраков, которые приходили проведать больного. Простыни — белые, шёлковые — пропитались запахом настоя, которым прижигали раны, и лежать на них было то ли прохладно, то ли горячо — лихорадка никак не отпускала. Се Лянь лежал на животе, повернув голову к подушке, и смотрел в стену. Спина болела — но уже не той острой, режущей болью, от которой темнело в глазах. Теперь боль была глухой, пульсирующей, как ушибы после драки, когда тело постепенно заживает, но каждый неловкий всё движение отзывается стоном. Он мог вставать — на пять минут, на десять, чтобы дойти до отхожих мест или опереться на подоконник. Но лекарь приказал не перенапрягаться, и Нингуан следила за этим строже, чем за порядком в его шкафах. Цзунь У уехал через два дня после того, как Се Ляня принесли в покои. Он не заходил в комнату — только останавливался за ширмой, которую ставили у входа, чтобы отгородить больного от сквозняков. Голос его звучал глухо, отстранённо, но в интонациях слышалась та же ледяная вежливость, что и в первый день знакомства. — Ваше высочество, как вы себя чувствуете? — Благодарю, господин советник, — отвечал Се Лянь, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Лучше. — Рад это слышать. Надеюсь, вы скоро поправитесь. Вы нужны вашему отцу и всему дому. Совесть? Сострадание? Се Лянь не знал. Может быть, советнику просто было неудобно перед императором, если бы третий принц умер у него на глазах. Может быть, он действительно хотел, чтобы Се Лянь выздоровел — для того, чтобы продолжить свою игру. Перед отъездом Цзунь У прислал подарок — золотой браслет в виде свернувшегося дракона, с глазами из крошечных рубинов. Нингуан принесла его на подносе, показала издалека. — Что с ним сделать, ваше высочество? — Убери в шкатулку, — сказал Се Лянь, даже не взглянув. — И не вздумай надевать. — Слушаюсь. Браслет отправился в дальний угол сундука, под стопку старых свитков, и больше о нём не вспоминали. Хуа Чен навещал его часто — каждое утро и каждый вечер. Он тоже сидел за ширмой, но иногда, когда Нингуан выходила и в коридоре никого не было, приоткрывал её, заглядывал в комнату. Се Лянь видел его лицо в щели — бледное, с чёткими скулами и чёрными, усталыми глазами. Глаза были красными — от недосыпа. Или от бешенства, которое он не мог выплеснуть. — Ваше высочество, — говорил князь, и голос его звучал тихо, почти ласково, — я принёс вам пирожные. Рисовые, с бобами. Вы любите такие? — Не помню, чтобы говорил вам об этом, — удивлялся Се Лянь. — Вы не говорили. Я спросил у Нингуан. Пирожные были нежными, таяли на языке, пахли мёдом и корицей. Се Лянь съедал их все до крошки, макая пальцы в липкую начинку, и смотрел на щель в ширме, за которой сидел князь, и в груди его разливалось тепло — не от сладостей, от чего-то другого. Иногда Хуа Чен приносил книги. — Вам нужны развлечения, ваше высочество, — говорил он. — Лежать и смотреть в потолок — тоска. Он читал вслух — стихи о любви, притчи о мудрецах, старые хроники о битвах, в которых империя почти пала, но выстояла. Голос его был низким, текучим, и Се Лянь закрывал глаза и представлял, что они сидят не в больничной палате, а где-то далеко — в беседке над прудом, где плавают лотосы, и солнце не слепит, и никто не болеет. А однажды князь принёс мазь — в глиняной плошке, завёрнутой в шёлк. — Эту мазь сделали в лечебнице по моему приказу, — сказал он. — Травы собирали в горах Лянцзяна, сушили на солнце, смешивали с маслом сальных свечей. Она лучше той, что дал вам лекарь. — Откуда вы знаете? — Я проверил. На себе. Се Лянь не стал спрашивать, как именно князь проверял мазь на себе — зачем, где, когда. Он просто кивнул, и Нингуан сменила повязки. И правда — мазь пахла иначе. Терпко, пряно, но не резко, и после неё боль уходила быстрее, и раны затягивались ровнее, без гноя и воспаления. — Спасибо, князь, — сказал Се Лянь, глядя на щель в ширме. — Не за что, — ответил Хуа Чен. И, помолчав, добавил: — Вы поправитесь, ваше высочество. Я прослежу. Нингуан приходила каждый вечер. Она садилась на пол у кровати, клала перед собой бамбуковую табличку, и докладывала — тихо, быстро, слово в слово. — Оказывается стражники советника украли со склада три кувшина рисового вина. Господин Чжан заметил, но побоялся сказать — они пригрозили ему ножом. — Запиши, — говорил Се Лянь. — Имён не называли? — Нет, ваше высочество. Но они похвалялись, что служат самому советнику, и им всё позволено. — Продолжай. — Ещё они шантажируют служанок. Одна из них, Шао Юэ, рассказала, что они видели, как она украла сладости с барского стола. А ещё требовали, чтобы она приносила им еду каждую ночь, иначе донесут госпоже Вэй. — Запиши имя служанки. Разберёмся. Нингуан писала иероглифы кончиком кисти, окуная её в маленькую чашечку с тушью. Пальцы её не дрожали, голос был ровным, но иногда — когда речь заходила о самом страшном — она замолкала, сглатывала и продолжала. — Двоих служанок они пытались... домогаться. Те отказались. Их ударили, — она запнулась. — Одну по лицу, другую в живот. Лекарь осмотрел. Синяки, но ничего серьёзного. Се Лянь сжал край одеяла. — Имена? — Чжоу Линь и Фан Юй. Они боятся выходить из комнаты по вечерам. — Запиши. Пообещай им от моего имени защиту. — Слушаюсь. — Дальше. — Одному слуге, старому Чэню из конюшни, сломали руку. Он попытался помешать им украсть седло. Они разозлились и ударили его дубиной. — Чэню семьдесят лет, — тихо сказал Се Лянь. — Он еле ходит. — Знаю, ваше высочество. Теперь он не может работать. Лекарь сказал, что рука срастётся неправильно, если не вправить кость. А вправлять нужно было сразу. Се Лянь закрыл глаза. — Запиши. Дальше. Нингуан помолчала, потом сказала: — По вечерам они играли в азартные игры. Кости, карты, пальмовые листья с цифрами. Ставят вино, еду, а иногда — вещи слуг. Кто-то проиграл бабушкину шкатулку, кто-то — новый халат. — Это не самое страшное, — заметил Се Лянь. — Нет, — согласилась Нингуан. — Дальше — страшнее. Она опустила глаза. Щёки её порозовели, потом стали алыми. — Они... справляли нужду не в отхожих местах, ваше высочество. Прямо в саду. Се Лянь приподнял бровь. — В какой части? Нингуан замялась. — В той... где растут диковинные растения. Те, что дарили двору послы из других стран. Се Лянь молчал несколько секунд, переваривая услышанное. — В моём саду? В восточной части, где цветут те белые цветы с розовой сердцевиной? — Да, ваше высочество. — И кусты там... — он не договорил. — Один из воинов, когда справлял нужду, был одет в тяжёлую броню, — тихо сказала Нингуан. — Он оступился, упал и сломал куст редких цветов. Тех самых, цветок которого... Она замолчала, но Се Лянь понял. Тех самых. Которых было всего несколько во всём поместье. Которые садовник с таким трудом выходил, размножил, рассадил. Тех самых, цветок которого Хуа Чен вставил за ухо принцу в то утро, когда они гуляли по саду, когда почти поцеловались, когда крик Хэ Сюаня разрушил мгновение. Се Лянь почувствовал физическую боль в груди — не в спине, не в рёбрах, а там, где сердце. — Один куст? — спросил он. — Один, ваше высочество. Остальные целы. — Запиши. И передай садовнику, когда вернётся, что я прикажу посадить новые. Десять. Двадцать. Сколько нужно. Чтобы он не переживал, найдем тех, кто сможет помочь садовнику вырастить цветы. Нингуан кивнула, делая пометку. — Ваше высочество, что будем делать? —Пока ничего, но убытки мы посчитаем. Он попросил служанку подать чернила, кисть и чистые листы бумаги — плотной, жёлтоватой, с водяными знаками. Нингуан помогла ему приподняться, подложила под спину подушки, чтобы он мог писать, не касаясь раненой кожи. Пальцы его дрожали, когда он выводил первые иероглифы. Но с каждым словом рука становилась твёрже, и мысли складывались в ровные строчки. «Помощникам дома Сянлэ. Согласно моему распоряжению, надлежит: 1. Подсчитать все убытки, нанесённые поместью за время пребывания стражи советника Цзунь У. Учесть испорченные продукты, сломанную мебель, повреждённые растения в саду, украденные вещи слуг и барского имущества. 2. Проверить все складские помещения, кладовые, кухни и конюшни. Составить опись пропавшего и испорченного. 3. Опросить пострадавших слуг и свидетелей. Записать их показания слово в слово. Указать имена, даты, обстоятельства. Особо выделить случаи физического насилия, угроз и домогательств. 4. Пострадавшим слугам выплатить компенсацию из моей личной казны. Старому Чэню из конюшни вызвать лекаря из города, оплатить лечение и дать годовой отдых с сохранением жалования. 5. Служанкам Чжоу Линь и Фан Юй, а также всем, кто пострадал от домогательств, предоставить защиту. Никто из стражников, слуг и чиновников — включая тех, кто уже уехал, — не имеет права приближаться к ним без моего личного разрешения. 6. В саду восточного крыла восстановить повреждённые насаждения. Садовнику выделить средства на покупку новых саженцев и удобрений. Заказать ещё десять кустов тех же цветов у поставщика из столицы — связаться через господина Чжана. 7. Все документы, описи и показания свидетелей хранить в моём кабинете, в шкатулке под замком. Ключ передать господину Ши Цинсюаню. Принц Сянлэ, третий принц империи. Печать прилагается». Се Лянь перечитал написанное, поправил пару иероглифов, поставил подпись и позвал Нингуан. — Передай помощникам. И проследи, чтобы всё исполнили в точности. — Слушаюсь, ваше высочество. — И, — добавил он, — если кто-то из пострадавших захочет написать жалобу императору — пусть пишут. Я помогу доставить. Нингуан поклонилась, спрятала свитки в рукав и вышла. На пороге она столкнулась с Цинсюанем. Друг выглядел усталым — под глазами залегли синие круги, волосы были завязаны в пучок наспех, и несколько прядей выбились и лезли в глаза. Ханьфу было чистым, но мятым — видно, надевал второпях. Однако в глазах горел огонь — не тот, что разгорается от гнева, а тот, что зажигается от новой ответственности, когда человек понимает, что без него всё рухнет. — Лянь, — сказал он, садясь на край кровати (осторожно, чтобы не задеть повязки), — у меня новости. — Говори. — Я провёл отбор среди слуг. Назначил ещё четверых старших — толковых, с головами на плечах. Будут слушаться меня и следить за порядком. Распределил обязанности: один за складом, один за кухней, один за женской половиной (пока госпожа Вэй в отъезде), один за хозяйственными постройками. — Ты устал? — спросил Се Лянь. — Устал, — честно ответил Цинсюань. — Но это приятная усталость. Как после хорошей тренировки. Или после экзамена, который ты сдал на отлично. Он помолчал, потом добавил: — Я тут подумал... когда ты поправишься, мы должны устроить большой ужин. Не для гостей — для своих. Для тех, кто нас поддержал. — Для Нингуан? — улыбнулся Се Лянь. — И для Нингуан. И для Сяо Хая — того мальчишки с кухни. И для поваров, которые не болтают лишнего. И для садовника, когда вернётся. Надо же когда-нибудь просто радоваться жизни, а не интриги плести. Се Лянь посмотрел на друга. В его словах было что-то такое, от чего становилось тепло и спокойно. — Хорошо, — сказал он. — Устроим. — Вот и отлично, — кивнул Цинсюань. — А теперь вставай. Лежать — не значит заживать. Он подал Се Ляню руку, помог спустить ноги с кровати. Болела спина, болели икры — за неделю мышцы ослабли, ноги дрожали. Но он встал. Сделал шаг. Второй. Цинсюань распахнул шкаф, выбрал простой халат — серый, не стесняющий движений, без вышивок и поясов, больше похожий на домашнюю одежду. Помог принцу переодеться, не задевая свежих повязок — ловко, привычно, будто делал это сотни раз. — Идём, — сказал он. — Воздух нужен. Хоть ненадолго. Они вышли на порог. Ночь была тёплой, почти летней, хотя календарь показывал середину осени. Луна висела высоко — круглая, жёлтая, похожая на монету, забытую на чёрном бархате. Звёзды мерцали тускло, как будто стеснялись своего света. В саду пахло жасмином, влажной землёй и прелыми листьями — тот самый запах, который всегда успокаивал. Они сели прямо на каменный порог, прислонившись спинами к дверным косякам. Се Лянь — осторожно, чтобы не опереться на раненую спину, Цинсюань — свободно, закинув ногу на ногу. Рядом стоял маленький столик — Нингуан принесла его заранее, вместе с кувшином вина, двумя фарфоровыми чашами и тарелкой с засахаренными фруктами. Се Лянь налил себе, выпил залпом. Рисовое вино обожгло горло, разлилось по телу тёплой волной, заставило боль отступить ещё на шаг. — Помнишь, — сказал он, глядя на луну, — как мы в первый раз напились до такого состояния, что не могли идти? — Это было на выпускном, — усмехнулся Цинсюань. — Ты сказал, что никогда в жизни не будешь пить больше двух бокалов. Я сказал, что угоню твою машину. Ты ответил, что у тебя нет машины. Я сказал, что угоню велосипед. Поссорились, помирились, напились ещё. — А потом нас забрала полиция? — Се Лянь усмехнулся. — Нет, нас забрала наша преподша по литературе. Она ехала мимо и узнала тебя. Говорила потом, что ты даже пьяный держался как принц. — А как ты себя вёл? — Я пытался подать на неё в суд за похищение, — признался Цинсюань. — Но к утру забыл. Они помолчали. Вдалеке залаяла собака, потом смолкла. Где-то в кустах ухал филин, и этот звук был печальным, как вздох. — Раньше, — тихо сказал Се Лянь, — я мог позволить себе пару коктейлей. Или немного вина. Чтобы расслабиться. После тяжёлого дня. Или когда случалась неприятность. — А сейчас? — спросил Цинсюань. — Сейчас вино стало нашим третьим другом. Мы с тобой и вино. Это грустно. Цинсюань налил себе, выпил, поставил чашу. — Лянь, мы в другом мире. Здесь вино — не порок, а ритуал. Не грех, а традиция. Не убежище, а... — А что? — повернулся к нему Се Лянь. — А способ не сойти с ума, — закончил Цинсюань. — Пока мы помним, кто мы есть, пока мы не стали этими персонажами окончательно — мы ещё живы. А вино помогает не забывать. Се Лянь не ответил. Он смотрел на луну, и в голове его всплывали обрывки воспоминаний — старая квартира с трещиной на потолке, запах кофе по утрам, шум машин за окном, улыбка продавщицы в булочной, которая дала ему бесплатный пирожок, когда ему было плохо. Целый мир. Целая жизнь. Всё это осталось там — за гранью книжных страниц, за линией, которую нельзя переступить. Он хотел сказать что-то ещё, но услышал шаги. По дорожке, ведущей к павильону, шёл человек. Невысокий, худой, в белом поварском колпаке и заляпанном маслом фартуке. В руках он нёс большой поднос, накрытый медной крышкой. — Сяо Хай? — удивился Цинсюань. Мальчик — а это действительно был он, тот самый поварёнок, которого Се Лянь назначил помощником после случая с дичью — подошёл ближе, поклонился. Его лицо раскраснелось от быстрой ходьбы, на лбу блестели капли пота, но глаза горели — от гордости, наверное, или от волнения. — Ваше высочество, господин Ши, — сказал он, пытаясь отдышаться. — Добрый вечер. — Как тебя впустили? — удивился Цинсюань. — Здесь же стража. — Я сказал, что несу еду для принца, — ответил Сяо Хай, чуть виновато опуская глаза. — Они спросили, кто приказал. Я назвал ваше имя, ваше высочество. — И они поверили? — Се Лянь приподнял бровь. — Я сказал, что это срочно, что лекарство нужно принимать с едой, иначе не подействует, — мальчик замялся. — Немного слукавил. Но они пропустили. Цинсюань хмыкнул. — Хитрый. Сяо Хай поставил поднос на столик, рядом с кувшином и чашами. Фарфор звякнул о дерево, крышка чуть сдвинулась, и из-под неё вырвался струйка пара — горячего, ароматного, знакомого до боли. — Что там? — спросил Се Лянь. Мальчик поднял крышку. Куриные шашлыки. Они лежали на деревянных палочках, обжаренные до золотистой корочки, с чёрными точками перца и красными вкраплениями острого чили. Рядом — грибы шиитаке, крупные, мясистые, тоже поджаренные, и кусочки сладкого перца с луком. Пар поднимался над ними, и запах — тмин, чеснок, копчёное мясо — ударил в ноздри так, что у Се Ляня заурчало в животе. У Цинсюаня глаза загорелись, как у кота, увидевшего мышь. — Ты... ты сделал это? — спросил он, не веря своим глазам. — Я, господин, — кивнул Сяо Хай. — Я ждал, когда привезут свежую курицу. Потом попросил разрешения у старших поварих. Они сперва ругались, но я сказал, что это для вас, и они согласились. Он помолчал, добавил тише: — Никто не узнает. Я всё убрал за собой, посуду вымыл, угли потушил. Цинсюань уже схватил палочку с мясом, откусил — и зажмурился от удовольствия. — Лянь, это то самое, — сказал он с набитым ртом, сок капал на подбородок. — С рынка. Точно такое. Даже лучше. Се Лянь взял свою палочку. Мясо было горячим, сочным, соль и перец — не перебивали вкус, а подчёркивали его. Жир капал на пальцы, но ему было всё равно. Он ел, и с каждым куском с плеч спадал тяжёлый, невидимый груз — того, что держало его в напряжении все эти дни. — Как ты узнал? — спросил он, прожевав. — Что мы хотим именно этого? Сяо Хай потупился. — Ваше высочество... я слышал, как господин Ши говорил с Нингуан. Он сказал, что вы оба мечтаете о том шашлыке с рынка. Что это как глоток свежего воздуха. Я подумал... если я сделаю такой же, вам станет легче. — Спасибо, — просто сказал Се Лянь. — Ты не представляешь, как сильно мы этого ждали. — Мы прикроем тебя перед главным поваром, — добавил Цинсюань, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Не бойся. И теперь ты будешь делать нам такие кушанья чаще. Раз в неделю. Хочешь, поднимем жалование? Мальчик просиял. — Не надо, господин. Я просто рад, что вам нравится. Он поклонился и, не дожидаясь ответа, убежал — бесшумно, как мышь. Только белый колпак мелькнул в темноте и исчез. — Хороший мальчик, — сказал Цинсюань, отправляя в рот ещё один шашлык. — Хороший, — согласился Се Лянь. Они ели молча, с аппетитом, наслаждаясь каждым куском. Вино стояло нетронутым — его отодвинули на край столика, чтобы не мешало. Вместо него — простой, почти уличный, но такой желанный вкус, который напоминал о том, кто они есть на самом деле. — Помнишь, — сказал Цинсюань, когда шашлыки кончились, и они облизывали пальцы, — как мы первый раз попробовали такие? В том переулке, когда вернулись с концерта? — Ты притащил меня на рок-фестиваль, где играли твои друзья, — вспомнил Се Лянь. — И там была палатка с шашлыками. Пахло на весь парк. — Ты тогда сказал, что это самое вкусное, что ты ел в жизни. А потом мы пили пиво из пластиковых стаканов и слушали, как барабанщик постоянно сбивался с ритма. — Барабанщик был пьян, — усмехнулся Се Лянь. — Все были пьяны, — возразил Цинсюань. — Кроме тебя. Ты водил всех по домам. Как ответственный. — Кто-то же должен был. — С тех пор ты мой герой, — сказал Цинсюань, и в его голосе не было насмешки. — Серьёзно. Ты всегда был тем, кто всё разруливает. И сейчас тоже. Се Лянь посмотрел на луну. Она поднялась выше, и свет её стал холоднее, серебристее. — Давай не будем о грустном, — сказал он. — У нас есть шашлык. И есть вино. И целая ночь впереди. — И друг, — добавил Цинсюань. — И друг, — согласился Се Лянь. Они чокнулись чашами — впервые за долгое время — и выпили. Вино было тёплым, сладковатым, и в нём, как в зеркале, отражалась луна. И звёзды. И их собственные улыбки — усталые, но настоящие.