Переписать финал

После того как ужин закончился, все разошлись. Император задержал Цзюнь У. Он сказал всего несколько слов — тихо, почти шепотом, но советник, сидевший до этого с каменным лицом, побледнел ещё сильнее. Его пальцы, сжимавшие край стола, побелели, и, когда он поднялся, чтобы последовать за государем в боковые покои, в его глазах мелькнуло что-то — не страх, но что-то похожее на него. Цзюнь У поклонился и вышел. Пэй Мин, проходя мимо Се Ляня, коротко поклонился — так низко, как не кланялся никому во время ужина. Его голос прозвучал глухо, почти бесцветно: — Документы, ваше высочество, жду завтра утром. Я пришлю человека. Се Лянь кивнул, не говоря ни слова. Ши Уду, выходя из зала, вдруг остановился и медленно повернулся к Цинсюаню. Взгляд его был долгим, странным — таким, каким смотрят на забытую вещь, которую вдруг нашли в старом сундуке. Цинсюань под этим взглядом замер, не дыша. Ши Уду усмехнулся краем губ, повёл плечом и вышел, не проронив ни звука. Лин Вэнь исчезла незаметно, как всегда. Только шорох её тёмно-серого ханьфу прокатился по пустому залу, и она растворилась в полумраке коридора. Хуа Чен подошёл к Се Ляню, когда принц уже взялся за ручку двери. Князь взял его за руку, чуть выше запястья. Пальцы его были теплыми, и это тепло через тонкий шёлк рукава разлилось по руке, поднялось к плечу. — Вы были великолепны, ваше высочество, — сказал он тихо. — Я не сомневался, но вы превзошли мои ожидания. Се Лянь поднял на него глаза. — Без ваших документов я бы не справился, — ответил он так же тихо. — Вы проделали огромную работу. — Мы проделали её вместе, — поправил Хуа Чен. — Отдыхайте. Завтра поговорим. Будет ещё много дел. Он поклонился — коротко, почти по-военному — и ушёл. Хэ Сюань, как всегда, последовал за ним тенью. Се Лянь смотрел им вслед, пока алые и тёмно-синие одежды не скрылись за поворотом. — Идём, — сказал он Цинсюаню, который ждал у двери. — Ноги не держат. Покои, отведённые принцу, находились в западном крыле императорского дворца — в той части, где останавливались самые почётные гости. На столе, покрытом парчовой скатертью, слуги уже оставили чайник с чаем, две фарфоровые чашки, блюдце с засахаренными фруктами и кувшин с водой. Рядом — небольшая корзина с хлебцами, прикрытая льняной салфеткой. Когда дверь за ними закрылась, и ключ щёлкнул в замке, Се Лянь и Цинсюань одновременно рухнули на кровать. Кровать была широкой — настолько, что на ней могли бы поместиться четыре человека, не касаясь друг друга. Высокое резное изголовье из чёрного дерева украшала инкрустация из перламутра: драконы, летящие в облаках, и фениксы, распустившие хвосты. На кровати лежали несколько пуховых подушек в шёлковых наволочках с вышитыми золотыми иероглифами «долголетие» и «счастье». Одеяло было тяжёлым, стёганым, расшитым золотыми драконами — такие одеяла стелили только в императорских покоях. Цинсюань упал на неё лицом вниз, раскинув руки, и застонал в подушку — долго, протяжно, с наслаждением. Его зелёное ханьфу, ещё час назад такое парадное, теперь помялось, рукава задрались, открывая запястья, а воротник сбился набок. Он не обращал на это внимания. Се Лянь лёг на спину, подложив одну подушку под голову, а вторую — под поясницу, чтобы не давить на заживающую спину. До сих пор не верилось, что всё закончилось. Что они вышли из этого зала живыми, невредимыми и с печатью поместья в кармане. — Лянь, — сказал наконец Цинсюань, не поднимая головы, — мы живы. — Живы, — согласился Се Лянь. — Мы не в тюрьме. — Нет. — Император наказал твоего отца, а не тебя. — Да. — И генерал Пэй Мин будет наказывать своих солдат. — Так он сказал. Цинсюань перевернулся на спину, уставился в потолок. Там, на резных балках, танцевали драконы — их золотые чешуйки поблёскивали в свете догорающих свечей. — Мы выкрутились, — сказал он. — Мы выкрутились из этой передряги. И даже получили небольшое преимущество. Печать у тебя, документы у тебя, отец отправляется в подземелье. Это победа. — Не совсем, — ответил Се Лянь. — Это только первый шаг. Он помолчал, глядя в потолок. — Теперь нужно думать, как попасть в те провинции. И найти нужных писарей. И выкрасть документы. А времени у нас — месяц, от силы полтора. Пока гонцы не разнесли его письма по наместникам. Он хотел продолжить, но Цинсюань резко сел и зажал ему рот ладонью. Глаза его горели — не гневом, а решимостью. — Ни слова, — сказал он. — Ни слова о провинциях, о писарях, о документах. Ближайшие два дня мы будем наслаждаться императорским приёмом. Он убрал руку, но продолжал смотреть на Се Ляня в упор. — Ты видел, где мы? Мы в императорском дворце. В столице. У нас есть два дня, пока император разбирается с бумагами, пока формируется ответ советнику, пока твой отец не уехал в ссылку. Два дня, Лянь. Мы можем всё это время провести в четырёх стенах и паниковать, а можем выйти и увидеть то, что никогда больше не увидим. Се Лянь сел, потёр лицо. — Времени мало, — сказал он, но голос его уже не был таким твёрдым. — Знаю, — перебил Цинсюань. — Я всё знаю. Но если мы сейчас начнём паниковать и метаться, мы ничего не успеем. Дадим себе хотя бы пару дней. Отдохнём, посмотрим столицу. А через два дня сядем и составим план. Хорошо? Се Лянь вздохнул. Долго молчал, глядя на свои руки — бледные, с тонкими пальцами, с единственным шрамом от ожога молоком, который он принёс из своей прошлой жизни. — Убедил, — сказал он наконец. — С начало — отдых. После — работа. — Вот и отлично! — он вскочил с кровати, подбежал к окну, раздвинул тяжёлые шёлковые занавески. За окном уже стемнело, луна ещё не взошла, но вдалеке виднелись огни столицы — тысячи фонарей, мерцающих, как звёзды, упавшие на землю. Они горели жёлтым, красным, оранжевым, и казалось, что весь город дышит этим светом. — Ты знаешь, Лянь, — сказал он, не оборачиваясь, — когда я читал дополнительные истории к роману, там говорилось, что в столице есть прекрасный театр. Не такой, как в поместьях — настоящий, императорский. Он стоит на главной площади, и его фасад украшают статуи всех императоров династии. Говорят, внутри столько ярусов, что если смотреть с самого верха, актёры на сцене кажутся муравьями. — Я читал о нём, — ответил Се Лянь. — Не просто читал, ты должен был видеть его на той выставке? — Цинсюань обернулся. — Видел. Макет. И то только фасад. Была идея воссоздать в реальности, но это было бы не выгодно. Да и к тому же через несколько месяцев один из парков аттракционов, сделал пару локаций. — И как? — Красиво, — признал Се Лянь. — Но это был всего лишь макет. — А здесь — настоящее, — подхватил Цинсюань. — Настоящий театр, где играют настоящие актёры. Где ставят пьесы о древних героях, о любви, о войне. Где зрители плачут и смеются вместе с актёрами, а декорации меняются сами, без помощи слуг. Он помолчал, потом добавил, уже тише: — И ещё, прямо в императорском дворце есть галерея с картинами и произведениями искусства из заграницы и других царств. Там хранятся дары послов — статуи, вазы, гобелены, шкатулки. Я читал, что там стоит статуя из белого нефрита с золотыми прожилками, посвящённая богам воды и ветра. Она такая огромная, что десять человек не могли её поднять. И когда свет падает на неё под определённым углом, кажется, что боги оживают — их глаза начинают блестеть, губы — шевелиться. — Я помню эту статую, — сказал Се Лянь. — Она была на той выставке, но опять же не такая величественная, а небольшая. — Ах да, — Цинсюань надул губы. — Тебе повезло. Ты выиграл пригласительный билет на ту выставку. Она шла три месяца в центре современного искусства. Воссоздали несколько предметов — статую, поющую вазу, механический сад. И ты ходил. А я… — А ты из-за проблем с учебой, отработок и дополнительных смен всё пропустил, — закончил Се Лянь. — Именно, — кивнул Цинсюань. — Ты даже не представляешь, как я тогда злился. Ты приходил и рассказывал мне про статую, про вазу, про сад. У меня глаза на лоб лезли. А я так и не увидел. Он отвернулся к окну. — Я представлял, как выглядит этот механический сад. Цветы из серебра и золота, которые раскрываются и закрываются, когда кто-то проходит мимо. Птицы из фарфора, которые поют, если подуть на них. Ручей из настоящей воды, текущий по искусственным камням. И всё это движется, как живое. — Я всё тебе описал, — напомнил Се Лянь. — Описать и увидеть — разные вещи, — упрямо сказал Цинсюань. — Теперь у меня есть шанс. Я во дворце. Я же могу попросить у императора разрешение посетить галерею. Это же не запрещено? Гостям показывают достопримечательности. Се Лянь усмехнулся. — Ты думаешь, император будет водить тебя по музею? — Не император, а смотритель, — ответил Цинсюань. — Или слуга. Или Хуа Чен — он здесь всё знает. Он наверняка бывал в галерее, может, даже знаком со смотрителем. — Хуа Чен — князь, а не экскурсовод. — А он и не будет экскурсоводом, — возразил Цинсюань. — Он просто откроет нам дверь. Или даст рекомендательное письмо. Или попросит кого-нибудь из своих людей проводить нас. — У тебя на всё есть ответ. — Потому что я прав, — сказал Цинсюань, подходя к столу и наливая себе чая из уже остывшего чайника. Он отпил глоток, поморщился — чай совсем остыл и стал горьким — и поставил чашку обратно. — И потом, ты не забыл про купальни? Се Лянь поднял бровь. — Это ещё что? — Местные купальни, — Цинсюань сел на край кровати, жестикулируя. — Я вычитал в романе про одно место, которое любил сам император. Он раз в месяц их посещал, когда хотел отдохнуть от государственных дел. Там подают гостям вкусный чай и пирожные — горячие камни, травяные компрессы, масла для тела. Там можно расслабиться, попариться, привести себя в порядок. Он провёл рукой по волосам. — Лянь, я устал мыться в бочках с холодной водой. У меня кожа шелушится, волосы секутся, я выгляжу как пугало после дороги. А мы — омеги высшего сословия, между прочим. Мы должны следить за собой. Если мы придём в провинции с облезшей кожей и секущимися волосами, кто нас примет за посланников императора? — Ты преувеличиваешь, — сказал Се Лянь. — Ни капли, — отрезал Цинсюань. — Я требую нормальной купальни. С горячей водой, с маслами, с травами. И завтра же. Он упёр руки в бока, глядя на Се Ляня. — Мы обязаны своими глазами увидеть всю красоту столицы. И наконец-то помыться по-человечески. Не в карете, не по пути, не в каких-то захудалых гостиницах — а в настоящей императорской купальне. Я читал, что там бассейны с подогревом, есть парная, и слуги приносят прохладительные напитки. И это не обсуждается. Се Лянь смотрел на друга и не мог сдержать улыбку. Цинсюань стоял перед ним — растрёпанный, в зелёном ханьфу, которое успело помяться за вечер и съехать набок, с горящими глазами и сжатыми кулаками. Он выглядел так, будто готов был спорить до утра, до следующего дня, до конца их жизни. — Ладно, — сказал Се Лянь. — Уговорил. — Честно? — Цинсюань недоверчиво прищурился. — Честно. — И ты не будешь ворчать, что мы теряем время? — Не буду. — И не скажешь, что это всё пустяки по сравнению с провинциями? — Не скажу. Цинсюань выдохнул, сел на кровать рядом с другом. Кровать скрипнула под их весом, и оба на секунду замерли, прислушиваясь — не прибежал ли слуга на шум. Но в коридоре было тихо. — Спасибо, — сказал Цинсюань. — Я знал, что ты поймёшь. Он помолчал, потом добавил тише: — Знаешь, я представлял эту поющую вазу сотни раз. Она из какого-то особого фарфора, сделанного по секретной технологии, которая теперь утеряна. Если провести по краю мокрым пальцем, она издаёт звук, похожий на голос женщины. Говорят, этот звук завораживает — можно слушать часами. — Я слышал этот звук на выставке, — сказал Се Лянь. — Но это была копия. Только приблизительная. — А здесь — оригинал, — подхватил Цинсюань. — То, что подарили императору послы из далёкой страны. То, что видели только избранные. Мы будем среди них. — Мы уже среди них, — заметил Се Лянь. — Мы — гости императора. — Вот именно! — Цинсюань хлопнул в ладоши. — Так почему бы не воспользоваться этим? Он откинулся на подушки, уставился в потолок. — А механический сад? Ты представляешь, как это выглядит вживую? Говорят, он занимает целую комнату — такую же большую, как тронный зал. Он замолчал, и в комнате стало тихо. Слышно было, как за окном ветер шевелит бамбуковые занавески, и где-то далеко, на городской стене, бьют ночные сторожа в колотушки. — Лянь, — сказал наконец Цинсюань. — А ты боишься? — Чего? — Провинций. Писарей. Документов. Того, что мы не успеем. Се Лянь долго молчал. — Боюсь, — ответил он. — Но наш долг — попытаться. Если не мы, то кто? Цинсюань кивнул. Они лежали на широкой императорской кровати, глядя в потолок, и думали каждый о своём. За окном шумела ночная столица — тысячи голосов, тысячи огней, тысячи судеб, которые завтра, возможно, пересекутся с их собственной. — Завтра, — прошептал Цинсюань, проваливаясь в сон. — Завтра всё начнётся. — Завтра, — тихо повторил Се Лянь. Он пошевелился, поправил подушку под спиной. — Но сначала — театр, галерея и купальни. — И статуя. — И статуя. — И поющая ваза. — И поющая ваза. — И механический сад. — И сад. Цинсюань улыбнулся, закрыл глаза. Через минуту дыхание его выровнялось, став глубоким и ровным. Он уснул не переодевшись на кровати принца, хотя у него была своя кровать, что стояла за ширмой. Се Лянь долго не мог уснуть. Он смотрел в потолок, на драконов и фениксов, которые плясали в свете догорающих свечей, и думал о том, что случилось сегодня, о том, что будет завтра, о провинциях, о писарях, о документах. Но сейчас, в тишине императорской спальни, рядом с другом, который сопел в подушку, он позволил себе отключиться. Хотя бы на эту ночь. Он закрыл глаза. Сон пришёл не сразу, но пришёл — тихий, глубокий, без сновидений. Ранним утром Цинсюань сам начал будить принца. Солнце ещё только поднималось, золотя верхушки дворцовых крыш, и в комнате было прохладно и тихо. Сквозь неплотно задвинутые шторы пробивались лучи, ложась на пол золотистыми полосами. За окном щебетали птицы, где-то вдалеке перекликались слуги, но здесь, в гостевых покоях западного крыла, стояла почти монастырская тишина. Цинсюань уже успел умыться и привести себя в порядок. Он стоял перед бронзовым зеркалом, поправляя воротник зелёного ханьфу — не парадного, но достаточно нарядного для прогулки по императорскому дворцу. Волосы он уложил в высокую причёску, закрепив её янтарной заколкой — подарком Се Ляня ещё в те времена, когда они только попали в этот мир. Теперь это была почти фамильная драгоценность. — Лянь, вставай, — позвал он, подходя к кровати. Се Лянь лежал на животе, лицом в подушку, и издавал нечленораздельные звуки, означающие «ещё пять минут». Он вчера долго не мог уснуть — мысли о предстоящих делах не давали покоя. - Ещё рано. – пробубнил Се Лянь — Не рано, а поздно, — возразил Цинсюань, бесцеремонно стаскивая с него одеяло. — Императорский завтрак через час. Ты же не хочешь опоздать? — Опоздать на завтрак? — Се Лянь приоткрыл один глаз. — Это преступление? — В императорском дворце — да. Вставай. Пришлось вставать. Цинсюань уже выбрал из привезённых вещей подходящую одежду — не парадную, но достаточно нарядную. Голубое ханьфу с серебряной вышивкой по вороту и рукавам, с поясом из тиснёной кожи и нефритовой подвеской в виде летящего журавля, а ещё белую легкую накидку. Он помог принцу надеть рубаху, завязать тесёмки, поправить складки. Волосы уложил аккуратно, закрепив их нефритовой заколкой с перламутровыми вставками. — Красавчик, — констатировал он, отступая на шаг. — Император точно будет доволен. — Ты сегодня подозрительно бодр, — заметил Се Лянь, зевая. — А ты подозрительно сонный. Думаешь, я не заметил, как ты ворочался? — Цинсюань подошёл к окну, раздвинул занавески. — Опять провинции? — Провинции, — признался Се Лянь, подходя к нему и щурясь от яркого света. — Послезавтра, — напомнил Цинсюань. — Сегодня и завтра — отдых. Ты обещал. — Я помню. — Тогда не порти настроение. Слуги сопроводили их до главного зала для гостей. Это была небольшая, но светлая комната в восточном крыле дворца, с окнами в сад. Через стеклянные витражи лился мягкий утренний свет, окрашивая пол в розовато-золотистые тона. Стены были затянуты шёлком цвета слоновой кости, на котором вышиты золотыми нитями журавли и облака. В углах — высокие бронзовые курильницы, из которых поднимался тонкий, едва уловимый аромат сандала. Столы были накрыты на четверых — два для господ, два для слуг, чуть поодаль. На белых льняных скатертях стояли фарфоровые чашки, блюдца, тарелки для закусок. В центре каждого столика — небольшая жаровня с углями, чтобы еда не остывала. Завтрак был скромным, но изысканным: рисовая каша с сухофруктами и мёдом, паровые лепёшки с начинкой из сладкой фасоли, варёные яйца, маринованные овощи, несколько видов сыра — редкое лакомство в этой стране, которое подавали только по особым случаям. Из напитков — жасминовый чай и подогретое рисовое молоко. Цинсюань, как и полагается старшему слуге, сначала обслужил принца — налил чай в фарфоровую чашку, пододвинул блюдо с лепёшками, поставил перед ним тарелку с кашей. Потом поклонился и отошёл к своему столу — соседнему, чуть ниже, но тоже накрытому с заботой. Они ели молча, наслаждаясь утренней тишиной. Се Лянь смотрел в окно, на сад, где уже распустились первые пионы, и думал о том, как всё изменилось за последние дни. В романе, который он читал когда-то там, в его прошлой жизни, этого утра не было. В «Расцвете за нефритовой ширмой» после аудиенции с императором принц Сянлэ сразу же возвращался в поместье. Император благодарил его за приём, но все документы остались у отца. «Принц Сянлэ поклонился и вышел. В коридоре его ждал Ши Цинсюань, бледный, испуганный, с глазами, полными слёз. "Всё кончено?" — спросил он. "Всё кончено", — ответил принц. И они поехали домой, где их ждали старые порядки, старые обиды и старая, незыблемая власть отца». Се Лянь помнил эту главу. Он перечитывал её несколько раз, каждый раз испытывая глухое раздражение. Почему принц не боролся? Почему не отстаивал своё? Почему смирился? А сейчас — сейчас всё было иначе. Печать была у него. Документы — у него. Отец отправится в подземелье. Власть перешла в руки того, кому она должна была принадлежать по праву. «Так тихо свергают тиранов», — подумал он, вспоминая ещё одну фразу из романа, сказанную Лин Вэнь в минуту откровенности. — О чём задумался? — спросил Цинсюань, заметив, что друг перестал жевать. — О книге, — ответил Се Лянь. — О том, как там всё было по-другому. — Не вспоминай, — посоветовал Цинсюань. — Там был плохой конец. А у нас — хороший. — Пока только начало. — Но многообещающее. Он отправил в рот кусочек сыра, зажмурился от удовольствия и добавил: — В романе, кстати, сыр не подавали. Только на императорских приёмах. И то раз в год. — А здесь — на завтрак, — усмехнулся Се Лянь. — Потому что мы важные птицы. Через время дверь в зал отворилась, и вошёл Хуа Чен. Он пересёк комнату быстрым, лёгким шагом — почти неслышно, хотя подошвы его сапог были подбиты металлом. Остановившись перед принцем, он чуть склонил голову и произнёс: — Доброе утро, ваше высочество. Надеюсь, вы хорошо отдохнули и вчерашний вечер не оставил неприятного осадка. Голос его был низким, бархатным, с лёгкой ноткой участия. Се Лянь поднялся и поклонился в ответ. — Доброе утро, князь. Я отдохнул хорошо. Благодарю за ваше вчерашнее... вмешательство. Без вас я бы не справился. — Вы справились бы, — возразил Хуа Чен. — Но, возможно, не так быстро. И не так эффектно. Они обменялись улыбками — краткими, почти незаметными. В этот раз волосы Хуа Чена снова были распущены — чёрной шёлковой волной падали на плечи, обрамляя бледное лицо. Одежда была проще, чем вчера: длинная красная рубаха с чёрным поясом, расшитым серебряными бабочками. На руках — кожаные наручи с тиснением, на ногах — чёрные объёмные штаны, стянутые у щиколоток. На рубахе и штанах сбоку виднелись какие-то узоры — возможно, древние знаки, возможно просто вязь, но в этой простоте чувствовалась особая, опасная грация. Он сел напротив принца. Следом, как обычно, вошёл Хэ Сюань. Он был в простой тёмно-синей одежде, с неизменными узорами рыб и ветра. Волосы собраны в низкий хвост, лицо непроницаемое. Он поклонился сначала императорскому столу (пустующему, но по статусу), потом принцу, потом Хуа Чену, и только затем, коротко кивнув Цинсюаню, направился к служебному столику. — Можно я сяду с вами? — спросил он, обращаясь к Цинсюаню, и его голос прозвучал удивительно мягко. — Конечно, — растерянно ответил Цинсюань, не ожидавший такого обращения. — Здесь никого нет. Хэ Сюань сел рядом, положил перед собой палочки и сразу уткнулся в тарелку. Он ел быстро, но без жадности — как человек, привыкший к походным условиям, где еду нужно было поглощать в любую свободную минуту. Цинсюань смотрел на него искоса, не решаясь заговорить первым. За господским столом Хуа Чен и Се Лянь негромко обсуждали вчерашнее. — Цзунь У получил своё, — сказал князь, отпивая чай. — Император запретил ему покидать столицу. На полгода. — Даже по делам государственной важности? — уточнил Се Лянь. — Даже по самым срочным. И принимать важных людей он может только во дворце, в присутствии свидетелей. Фактически, его посадили под домашний арест, только красиво назвали. — Полгода, — повторил Се Лянь, чувствуя, как на душе становится легче. — Это хорошая новость. — Лучшая из возможных, — кивнул Хуа Чен. Се Лянь задумался. Он вспомнил, как в романе принц Сянлэ узнавал о кражах и убытках только через несколько месяцев — когда сделать уже ничего было нельзя. «Прошло три месяца, — говорилось в одной из глав. — Принц Сянлэ сидел в своём кабинете, перебирая счета, и впервые заметил, что запасы вина уменьшились вдвое. Он позвал управляющего, но тот только развёл руками: "Всё было списано, ваше высочество, с вашего согласия. Или, возможно, с согласия вашего отца. Я не помню точно"». Тогда Хуа Чен пытался выразить недовольство, но у него не было доказательств. Не смотря н то, что тогда он пытался провести расследование в землях Сянлэ. Всё было выстроено идеально — подписи, печати, показания слуг, подкупленных или запуганных. Да и сам принц не высказывал претензий, потому что отец крепко держал его в узде. «Вы могли бы спросить меня, — сказал князь, стоя у окна, глядя на закат. — Вы могли бы потребовать отчёта. Но вы молчали». «Я не знал, что нужно спрашивать», — ответил принц, и голос его был глух, как камень, упавший в воду. А теперь — они вывернули сюжет в свою пользу. — Но нужно быть начеку, — продолжил Хуа Чен, словно читая его мысли. — Эта троица — серьёзный противник. Лин Вэнь, Пэй Мин, Ши Уду. Они не простят нам вчерашнего. — Пэй Мин поступил благородно, — заметил Се Лянь. — Показалось, — поправил Хуа Чен. — Он сохранил лицо. Взял ответственность на себя, наказал солдат. Но это не значит, что подобное повторится. Возможно, он просто выжидал. — Вы думаете, он будет мстить? — Я думаю, он будет наблюдать, — ответил князь. — Искать слабость. Возможно, даже попытается восстановить равновесие, оказав вам услугу — или, наоборот, подставив. Для воина позор его солдат — его собственный позор. Пэй Мин это запомнил. — Благодарю за предупреждение, — сказал Се Лянь. — Я запомню. Они помолчали несколько минут. Хэ Сюань тем временем опустошил свою тарелку и теперь пил чай маленькими глотками, глядя куда-то в стену. Цинсюань тоже почти доел и украдкой разглядывал соседа. — Хэ Сюань, — вдруг сказал Се Лянь, обращаясь к телохранителю. — А вы не хотите попробовать местный сыр? Говорят, его привозят из западных провинций. Хэ Сюань перевёл взгляд на принца, потом на сыр, лежащий на блюде, и чуть заметно кивнул. — Если позволите, ваше высочество. — Конечно. Цинсюань с готовностью подвинул блюдо, и Хэ Сюань осторожно взял кусочек, положил в рот. Его лицо ничего не выражало, но он прожевал медленно, с явным удовольствием. — Хорошо, — сказал он. — Необычно. Но хорошо. — Это козий сыр, — пояснил Цинсюань. — С травами. Я читал, что его едят с мёдом. — Спасибо, господин Ши, я учту. Они снова замолчали. Хуа Чен допил чай, поставил чашку и посмотрел на Се Ляня. — Ваше высочество, — сказал он. — Не хотите ли вы осмотреть дворец? У императора собрана уникальная коллекция диковин со всего мира. Цинсюань, услышав это, выронил палочки. Они звонко звякнули о фарфоровую тарелку, и он поспешно нагнулся, чтобы поднять их, краснея до ушей. Хэ Сюань, сидевший рядом, перехватил палочки в воздухе — быстрее, чем можно было заметить — и молча протянул их Цинсюаню. — Простите, — пробормотал Цинсюань, — рука соскользнула. — Бывает, — сказал Хэ Сюань с лёгкой усмешкой. Хуа Чен и Се Лянь сделали вид, что не заметили. — Я с удовольствием, — ответил Се Лянь. — Если это не отнимет у вас много времени. —Можем пойти прямо сейчас, — кивнул Хуа Чен. — У нас есть пара часов, пока император занят с докладами. Он положил палочки на край тарелки, показывая, что закончил. Се Лянь последовал его примеру. — Тогда идёмте, — сказал он, вставая. — Идёмте, — повторил Хуа Чен, поднимаясь. Цинсюань, чуть не подпрыгивая от нетерпения, но стараясь сохранять достоинство, встал следом. Хэ Сюань — тоже, бесшумно, как тень. — Ведите, князь, — сказал Се Лянь. — Показывайте свои чудеса. Хуа Чен усмехнулся. — Они не мои, — сказал он. — Но я покажу, с удовольствием. Они вышли из гостевого зала в длинный, залитый утренним солнцем коридор. Впереди, чуть поодаль, шёл Хуа Чен, рядом с ним — Се Лянь. За ними, держа дистанцию, — Хэ Сюань и Цинсюань. До галереи идти пришлось дольше, чем предполагалось. Коридоры императорского дворца петляли, как горные тропы, сворачивали неожиданно, открывали то анфилады комнат с высокими зеркалами, то маленькие уютные залы с каминами, в которых потрескивали поленья, хотя утро было тёплым. Се Лянь шёл, стараясь запомнить повороты, отмечая про себя: направо, налево, прямо, мимо колонны с золотым драконом, мимо двери с ручкой в виде львиной головы. Иногда он останавливался, разглядывая какую-нибудь деталь — статую воина в нише, фарфоровую вазу на пьедестале, шпалеру с вышитыми сценами охоты. Хуа Чен шёл рядом, чуть впереди, и время от времени указывал на ту или иную комнату, поясняя: — Здесь находится библиотека императорских указов. Свитки хранятся в специальных шкафах из розового дерева, просмоленных, чтобы не заводилась моль. Говорят, там есть указы, подписанные основателем династии. — А это малая тронная зала, где император принимает послов из государств, с которыми у нас не слишком тёплые отношения. Её стены обиты чёрным шёлком, чтобы гости чувствовали себя неуютно и не задерживались. — А вот это — личные покои вдовствующей императрицы. Сюда никого не пускают, даже меня. Но говорят, там стены расписаны сценами из «Сна о красном тереме», и в каждой комнате стоит курильница с уникальным ароматом, который нельзя купить ни за какие деньги. Се Лянь слушал, кивал, но про себя отмечал: как много секретов хранит этот дворец. И как много из них лежит на поверхности, если знать, куда смотреть. Наконец они остановились перед огромной дверью. Дверь была из чёрного лакированного дерева, украшенная объёмными резными драконами. Драконы вились по всей поверхности, переплетаясь хвостами и крыльями, и казались живыми — казалось, ещё чуть-чуть, и они сорвутся с двери и улетят. Ручки были выполнены в форме драконьих лап, сжимающих железные кольца. Се Лянь дотронулся до одной из них — металл был холодным, но гладким, как шёлк. — Галерея, — сказал Хуа Чен. Он толкнул дверь, и она медленно, почти беззвучно, отворилась. Се Лянь шагнул внутрь — и замер. Галерея оказалась поистине огромной. Это не шло ни в какое сравнение с той выставкой, которую он видел в своей прошлой жизни. Там, в реальности, были лишь копии — искусно сделанные, но всё же копии. Здесь же — оригиналы. То, что собирали веками. То, что видели только избранные. Высокий потолок терялся где-то наверху, поддерживаемый колоннами из зелёного мрамора. Пол был выложен узорчатой плиткой — синей, золотой, белой — и казался картой звёздного неба. От потолка до пола свисали гобелены — огромные, во всю стену, сотканные из шёлка, золотых и серебряных нитей. На них были изображены сцены битв, охот, императорских приёмов. Се Лянь заметил один, на котором был вышит сам основатель династии — на коне, с мечом в руке, и враги разбегались от него, как тараканы от света. На стенах висели свитки с каллиграфией. Белая каллиграфия на чёрном фоне, чёрная — на белом, фиолетовая — на золотом. Се Лянь подошёл поближе, чтобы разглядеть. — Эта каллиграфия написана краской из жемчужин и перламутра, — сказал Хуа Чен, подходя следом. — Её добывают из моллюсков северных морей. — С северных морей? — переспросил Се Лянь. — Но там вода холодная, волны огромные. Как они её добывают? — Всего лишь один или два месяца в году бывают спокойные периоды, — ответил Хуа Чен. — Тогда работа в прибрежных городах кипит. Люди стремятся добыть как можно больше материала — не только раковин, но и рыбы, которая в это время года подходит близко к берегу. Продают всё за хорошую цену. А потом снова наступает шторм, и море не пускает никого. — А фиолетовая? — спросил Цинсюань, подходя к другому свитку. — Из чего её делают? — Из корней редких растений, которые растут в горах, — пояснил Хуа Чен. — Добираться туда опасно — частые камнепады, обвалы. Рабочих нанимают на свой страх и риск. Но краска получается невероятной — она не выцветает веками, не боится воды и даже огня. Ею пользуются только для самых важных указов и свитков. — И для картин? — спросил Се Лянь. — И для картин, — кивнул Хуа Чен. Они двинулись дальше. Се Лянь остановился у большой картины, изображающей осенний лес. Листья на деревьях были красными, оранжевыми, золотыми, и казалось, что они вот-вот упадут с полотна. На переднем плане стояла девушка в белом платье, её волосы развевались на ветру, а в руках она держала лютню. — Это работа художника Лу Юаня, жившего триста лет назад, — сказал Хуа Чен, вставая рядом. — Он славился тем, что мог изобразить осень так, что зрителю становилось холодно. Говорят, однажды император заказал ему картину летнего сада, но Лу Юань написал осень. Император разгневался и приказал казнить художника. Но когда картину поднесли ближе, император увидел, как на листьях блестят капли росы, и на них отражается солнце. Он понял, что это не осень, а летнее утро, которое художник изобразил так, будто листья уже начали желтеть от жары. — И что? — спросил Цинсюань. — Император помиловал Лу Юаня и повесил картину в своей спальне, — закончил Хуа Чен. Рядом с картиной висел свиток со стихами. Хуа Чен прочитал их вслух: «Лист упал на тихую воду, Круги разошлись в тишине. Я жду тебя год и год, Но ты не приходишь ко мне. Только осень, только дождь, Только жёлтый клён у ворот. Прости, если слишком простая любовь — Я другой не знаю с тех пор». — Что это значит? — спросил Цинсюань. — Это стихи о верности, — ответил Хуа Чен. — О том, что любовь не должна быть сложной, чтобы быть настоящей. Иногда самые простые чувства — самые сильные. Они пошли дальше. Следующая картина изображала морской берег — скалы, пенящиеся волны, одинокую лодку вдалеке. Небо было тёмным, предгрозовым, и только один луч света пробивался сквозь тучи, падая на лодку. — Художник братья Цао, — сказал Хуа Чен. — Они жили в одно время, работали вместе и умерли в один день от болезни. Говорят, когда они писали эту картину, каждый из них подписался: старший брат написал волны, младший — лодку. И никто не знает, где чья работа. Они слились в одно целое. Стихи рядом: «Волна разбивается о скалу, Лодка качается на волне. Я кричу тебе в темноту, Но слышу только ответ — тишину. Может быть, ты на том берегу, Может быть, ты просто не слышишь меня. А может, меня уже нет — И только волна, и скала, и тучи, и я». — Это о разлуке, — тихо сказал Хуа Чен. — О том, что даже когда мы рядом, иногда мы далеки друг от друга. И только природа нас объединяет. Се Лянь задержался у следующей картины. На ней был изображён дракон, летящий над горами. Чешуя его переливалась серебром и золотом, глаза горели красным, и казалось, что он вот-вот вырвется из рамы. — Это последняя работа художника Чэнь И, — сказал Хуа Чен. — Он написал её перед смертью. Говорят, когда он ставил последнюю точку, кисть выпала из его руки, и он упал замертво. Император приказал повесить картину в тронном зале, чтобы все видели: даже дракон умирает, но его дух остаётся. Стихи: «Лети выше гор, выше туч, Выше самой высокой сосны. Там, где ветер рождает грозу, Там, где не видно границ. Дракон умирает в небе, Но небо не помнит его. Только гром и молния Напомнят о нём иногда». — О бессмертии? — спросил Се Лянь. — О тщетности, — ответил Хуа Чен. — О том, что даже дракон, царь неба, не может победить время. Они прошли в следующий зал, где висели картины без красок — только белые, только чёрные, только оттенки серого. Се Лянь долго стоял перед одной из них — на ней была изображена женщина у колодца, чёрное платье, чёрные волосы, бледное лицо. — Это художник Шу, — сказал Хуа Чен. — Он рисовал только чёрной тушью, но каждая его работа — как крик. Говорят, он любил женщину, которая умерла от чумы. И все его картины — о ней. Стихи: «Чёрная вода в колодце, Чёрные тучи в небе, Чёрное платье на тебе — Траур по несбывшемуся сну. Я смотрю в темноту, Но вижу только тебя — Белую, светлую, Как последний луч на закате». — Стихи тоже его? — спросил Цинсюань, вытирая глаза. — Его, — кивнул Хуа Чен. — Он писал их, когда не мог работать. И они сохранились. В другом конце зала висела не картина — объёмное деревянное панно. Се Лянь подошёл поближе. Это было целое полотно из резного дерева: лица воинов, деревья, дома, облака и дракон. Каждая деталь была проработана до мельчайших черт — можно было разглядеть морщины на лбах воинов, фактуру коры на деревьях, черепицу на крышах домов. Дракон, извиваясь, занимал центр композиции, и его чешуя была вырезана с такой точностью, что казалось, если провести по ней пальцем, она зашуршит. — Это работа резчика по дереву Фэн Цина, — сказал Хуа Чен, но тут слово перехватил Хэ Сюань, который до этого молчал. — Фэн Цин был не просто резчиком, — сказал он, подходя ближе. — Он был одержимым. Он работал над этим панно двадцать лет. Вы только вдумайтесь: двадцать лет жизни он потратил на одну вещь. Он сам рубил деревья, сам сушил доски, сам смешивал масла, чтобы древесина не растрескивалась. Говорят, когда он вырезал глаза дракона, он чуть не ослеп — такая мелкая работа. — Почему он так старался? — спросил Цинсюань. — Потому что он был беден и хотел продать панно императору, чтобы спасти свою семью от голода, — ответил Хэ Сюань. — Но когда работа была закончена, он не смог с ней расстаться. Он любовался ею, как ребёнком. И умер в этой комнате, глядя на своего дракона. Теперь панно здесь, а его семья… неизвестно, что с ними стало. Хэ Сюань отвернулся, и его лицо снова стало непроницаемым. Се Лянь ещё долго стоял перед панно, разглядывая каждую деталь. Воины были живыми — вот один поднял меч, вот другой натянул лук, вот третий падает, пронзённый стрелой. Дракон парил над ними, и его пасть была раскрыта в беззвучном крике. Облака вились вокруг его тела, и казалось, что они движутся. — Пойдём, — сказал наконец Хуа Чен, трогая Се Ляня за локоть. — У нас ещё много залов. Они перешли в следующую комнату. Здесь было холодно — не от температуры, от ощущения. Вдоль стен стояли шкафы со стеклянными дверцами, за которыми виднелись церемониальные атрибуты и одежда. Се Лянь увидел мантии, расшитые золотом и серебром, с таким длинным шлейфом, что его несли шестеро слуг. Головные уборы с перьями райской птицы, с подвесками из нефрита, с целыми гроздьями жемчуга. Украшения — массивные, тяжёлые, такие, что шея под ними, наверное, болела. Но главной фигурой в зале был церемониальный бронзовый головной убор. Он стоял на отдельном постаменте, под стеклянным колпаком. Убор напоминал по форме шишку — сужался кверху, расширялся книзу — и был весь покрыт чеканкой. Камни: рубины, сапфиры, изумруды — вставлены в гнёзда, и они мерцали в свете свечей. Мех — седой, белый, с серебристым отливом — обрамлял нижний край. — Этот головной убор надевали только на самые важные церемонии — коронацию, новогодний приём, свадьбу императора, — сказал Хуа Чен. — Он весит почти пятнадцать килограммов. Говорят, один император так его боялся, что приказал подпилить, но никто не решился — боялись испортить священный предмет. — И что? — спросил Цинсюань. — Он надел его на церемонию, шея затекла, и он упал в обморок, — усмехнулся Хуа Чен. — С тех пор головной убор надевают только на несколько минут, а потом снимают. Се Лянь стоял рядом и боялся дышать. Ему казалось, что если он сделает лишнее движение, то что-то рухнет, разобьётся, рассыплется в прах. Он видел, как отсвечивают камни, как серебрится мех, как бронза отбрасывает золотистые блики на стекло колпака. — Всё слишком хрупкое, — прошептал он. — Как будто в музее. — Это и есть музей, — ответил Хуа Чен. — Самый старый в империи. Они пошли дальше, и следующая комната оказалась полна украшений. Их собирали ни одно поколение императоров — веками копили, берегли, передавали по наследству. Се Лянь обвёл взглядом витрины и замер. Первое, что привлекло его внимание — золотой лавровый венок. Он лежал на чёрном бархате, и золото его было мягким, почти нежным. Листья были тонкими, как настоящие, с прожилками, нанесёнными ювелиром с хирургической точностью. А на концах листьев — крошечные хрустальные капли росы. Они блестели, как живые, и казалось, что венок только что сорвали с дерева, и роса ещё не успела высохнуть. — Это копия, — сказал Хуа Чен, заметив взгляд Се Ляня. — Оригинал украли триста лет назад. Но эта копия такой точности, что её можно принять за подлинник. — Кто украл? — спросил Цинсюань. — Один из евнухов. Его поймали, казнили, но венок не нашли. — А роса? — У каждой капли свой секрет, — улыбнулся Хуа Чен. — Говорят, что это не хрусталь, а слезы поэта, который оплакивал свою возлюбленную. Они застыли и стали камнем. Дальше — браслет на всю руку в виде двухголового змея. Се Лянь подошёл поближе. Змей был выкован из золота, каждая чешуйка проработана, каждая голова с открытыми пастями, в которых виднелись крошечные сапфиры — глаза. Хвост змея закручивался, образуя застёжку, и казалось, что если нажать в нужное место, браслет оживёт и сожмётся, ломая кости. — Говорят, этот браслет носил полководец, который победил в ста битвах, — сказал Хэ Сюань. — Он верил, что змей охраняет его сон. Когда он умер, браслет не могли снять с его руки — она распухла, и пришлось резать. — Император выкупил его у наследников? — спросил Се Лянь. — Нет, наследники отдали даром. Говорят, после смерти полководца в доме начали происходить странные вещи — по ночам слышался шёпот, звон оружия, крики. Они испугались и отдали браслет во дворец. Браслет лежал на подушке из пурпурного шёлка, и сапфиры его глаз мерцали в полутьме, как два злых огонька. Следующим было массивное кольцо в виде головы тигра с открытой пастью. Глаза — рубины, крупные, кроваво-красные, и казалось, что тигр смотрит на тебя с любой точки комнаты. Клыки были вырезаны из слоновой кости, и они не входили в пасть, а выпирали наружу, создавая ощущение, что зверь вот-вот кинется. — Это кольцо принадлежало императору-охотнику, — сказал Хуа Чен. — Он никогда его не снимал. Говорят, что когда он умирал, кольцо потяжелело так, что его рука упала на грудь и придавила его. — Символ власти? — спросил Цинсюань. — Символ жестокости, — поправил Хуа Чен. — Тигр не знает пощады. И этот император был тигром. А затем Се Лянь увидел украшение в виде разбитого граната. Оно было не золотым, не серебряным — рубиновым. Множество крошечных рубинов, собранных в форме граната, и казалось, что он расколот надвое, и из него высыпаются зёрна — тоже рубины, но более мелкие, и они рассыпаны по подставке, как настоящие семена. — Это подарок персидского посла, — сказал Хуа Чен. — У них есть обычай: когда рождается дочь, отец дарит ей гранат, как символ плодородия и богатства. Этот гранат был подарен принцессе, которая вышла замуж за нашего императора. — Почему он разбит? — спросил Се Лянь. — Принцесса умерла молодой. Её мать, узнав об этом, разбила гранат в знак траура. А потом прислала осколки императору, чтобы он помнил: счастье хрупко. — Потрясающе, — прошептал Цинсюань. — И грустно. — Всё в этом мире грустно, — ответил Хуа Чен. — Особенно красота. Они перешли в следующий зал. Он был бирюзовым. Се Лянь никогда не видел такого цвета. Стены были выложены плитками бирюзы и нефрита — яркими, насыщенными, словно небо после дождя. По стенам струился водопад воды — настоящей, живой, которая падала сверху вниз, в маленький бассейн, окаймлённый камнями. Вода журчала, создавая тихую, успокаивающую музыку. Вдоль водопада росли ветвистые растения — карликовые деревья, папоротники, мох — и они были живыми, настоящими, хотя казались частью интерьера. В центре зала, на небольшом возвышении, стояла аккуратная, простая с виду ваза. Она была нежно-голубой — цвета яйца дрозда, с лёгким перламутровым отливом. Внутри вазы была вода — чистая, прозрачная, как слеза. — Это она? — спросил Цинсюань, и голос его дрогнул. — Она, — кивнул Хуа Чен. — Поющая ваза. Он хлопнул в ладоши. Из тени вышел мужчина в возрасте — но не дряхлый старик, как можно было ожидать. Ему можно было дать лет пятьдесят, не больше. Борода его была заплетена в косу, перехваченную серебряным кольцом. Одет он был просто — в льняной халат цвета небеленого полотна, подпоясанный верёвкой. Но его руки — большие, с узловатыми пальцами — были чистыми, ухоженными, как у музыканта. Он поклонился гостям. — Ваше высочество, — сказал он, обращаясь к Се Ляню. — Князь. Господа. Для меня честь показать вам чудо. — Показывайте, — разрешил Хуа Чен. Мужчина закатал рукава, обнажая крепкие предплечья. Он подошёл к вазе, наклонился, посмотрел на воду. Потом обмакнул пальцы — три пальца правой руки — в воду и медленно, с закрытыми глазами, провёл по краю чаши. Ваза запела. Звук был высоким, чистым, протяжным — он заполнил комнату, отразился от стен, смешался с журчанием водопада и стал чем-то невероятным. Это был голос женщины — нежный, сладкий, но в то же время печальный. Казалось, что кто-то поёт о потерянной любви, о разбитых надеждах, о чём-то, что никогда не вернётся. Се Лянь закрыл глаза. Он чувствовал, как вибрация проходит сквозь его тело, как замирает сердце, как весь мир сужается до одной-единственной ноты. Рядом с ним Цинсюань стоял тоже с закрытыми глазами, и его губы шевелились, но слов не было слышно. В этой комнате пахло не просто водой и растениями — пахло свежестью, бодростью, чем-то таким, что заставляло лёгкие расширяться глубже, чем обычно. Се Ляню казалось, что даже нефрит на стенах источает этот аромат — прохладный, мятный, с ноткой морской соли. Звук стих так же внезапно, как и начался. Мужчина открыл глаза, убрал руки. — Каждый раз по-разному, — сказал он. — Ваза не повторяется. — Это самый ценный экспонат, — тихо сказал Хуа Чен. — Она досталась императору в наследство от прадеда. И никто до сих пор не знает, как она работает. — Спасибо, — сказал Се Лянь, кланяясь мастеру. — Благодарю вас. — Моя работа, ваше высочество, — ответил тот и снова ушёл в тень. — Пойдёмте, — сказал Хуа Чен. — Осталось ещё кое-что. Они вошли в комнату со статуей божеств ветра и воды. Комната была просторной, почти пустой, чтобы ничто не отвлекало от главного. На полу — узор из чёрно-белой плитки, уходящий в бесконечность, как шахматная доска. Потолок — стеклянный витраж, через который лился солнечный свет, окрашивая статую в жёлтые и голубые тона. Статуя была белоснежной — с золотыми прожилками, которые пронизывали белый нефрит, как жилы. Божество ветров было двойной фигурой: с одной стороны — юная дева с поднятой метёлкой, с другой — юноша с веером. Се Лянь подошёл ближе. Одежды фигур как будто развивались — каждая складка, каждый волос были тщательно проработаны. Казалось, что вокруг них струится поток ветра — невидимый, но осязаемый. — Почему их два? — спросил Цинсюань. — Божеств ветра? Хэ Сюань, который шёл позади, остановился рядом. — Раньше люди думали, — начал он, — что ветром может управлять только женщина. Только женщина может быть одновременно нежной, как летний ветерок, и грозной, как буря с ураганом. Вот почему первые статуи изображали богиню. — А потом? — спросил Цинсюань. — А потом кто-то сказал, — продолжил Хэ Сюань, — что ветром может управлять и мужчина. Потому что только мужчина знает верное направление. Ветер не ошибается, не делает лишних поворотов. Он знает, куда нужно дуть, чтобы помочь кораблю причалить, или разогнать тучи, или принести дождь. — И что? — И легенды смешались, — пожал плечами Хэ Сюань. — Сначала люди спорили, потом перестали, потом решили, что божество изменчиво, как сам ветер. Оно может быть и женщиной, и мужчиной. Или обоими сразу. Вот и сделали двойную фигуру. Чтобы никого не обидеть. — Хитро, — заметил Цинсюань. — Дипломатично, — поправил Хуа Чен. Божество вод было грозным. Волосы его были распущены — длинные, каменные пряди падали на плечи, на спину, на грудь. Вид был строгий, даже мрачный. В руках — веер, раскрытый так, словно он отгонял нежелательных гостей. Под ногами — волны, вырезанные с такой точностью, что можно было разглядеть пену и брызги. — Почему он такой грозный? — спросил Се Лянь, не дожидаясь ответа. Хэ Сюань ответил: — Потому что раньше моряки и рыбаки, выходя в море, часто попадали в шторм. Некоторые не возвращались. Они молились, приносили жертвы, но шторма не утихали. Потом один старик предложил бросать в воду перед отправкой монеты и драгоценности. Воду успокаивались. С тех пор сохранилось поверие, что дух воды — злой скупец. Ему нужно платить, иначе он убьёт. — Печально, — сказал Се Лянь. — Это жизнь, — ответил Хэ Сюань. В этот момент выглянуло солнце. Витраж на потолке окрасил статую в жёлтый и оранжевый цвета, и казалось, что божества ожили. Дева приподняла метёлку, юноша раскрыл веер, дух воды нахмурился. Ещё миг — и они спустятся с постамента, заговорят, потребуют жертв. — Может, пора? — прошептал Цинсюань, пятясь к двери. — Это просто статуя, — успокоил его Хуа Чен. — Очень старая, очень красивая, но просто статуя. — А мне кажется, она дышит, — сказал Цинсюань. — Это ветер, — ответил Хэ Сюань. — В этой комнате всегда дует. — Я не чувствую. — Потому что он слишком тонок. Когда солнце снова спряталось за облака, и витраж на потолке потускнел, статуя божеств замерла, став просто нефритом и золотом. Се Лянь последний раз взглянул на неё, и ему показалось, что дева с метёлкой чуть заметно улыбнулась. Наверное, это была игра света. — Идёмте, — сказал Хуа Чен. — Осталось последнее. Механический сад. — Сад? — переспросил Цинсюань, и в его глазах загорелся тот самый огонёк, который Се Лянь видел ещё в поместье, когда они только начинали строить планы. — Тот самый? О котором писали в дополнительных историях? — Тот самый, — кивнул Хуа Чен. — Он занимает целую комнату. Говорят, над ним работали три поколения мастеров. — А можно мы сначала туда, а не на экскурсию? — взмолился Цинсюань, но тут же зажал рот, вспомнив о субординации. — Простите, князь, я… — Ничего страшного, — усмехнулся Хуа Чен. — Да, мы идём туда. Это — финал нашей прогулки. Они вышли из бирюзового зала и свернули в длинный коридор, стены которого были расписаны сценами из жизни императорского сада в разные времена года. Се Лянь заметил на одной из фресок изображение того самого павлина — золотого, с распущенным хвостом, усыпанного драгоценными камнями. Рядом стояла надпись: «Дар послов из западных земель. Год 245». — Они его подарили? — спросил Се Лянь. — Подарили механизм, — ответил Хуа Чен. — А император приказал сделать из него павлина. — Это не одно и то же? — Для императора — да. Коридор привёл их к тяжёлой деревянной двери, обитой медью. На двери не было ручек — вместо них два медных кольца с головами драконов, кусающих собственные хвосты. Хуа Чен потянул за одно из них, и дверь, скрипнув, отворилась. Механический сад оказался за пределами их понимания. Дверь отворилась, и механический сад предстал перед ними. Се Лянь шагнул внутрь и замер. Его дыхание перехватило, потому что он не мог поверить своим глазам. Это было не то, что он ожидал — не просто комната с игрушками, не просто музейный зал, а целый мир, созданный руками человека, но казавшийся живым. Цинсюань, зашедший следом, тихо ахнул и зажал рот ладонью. Комната была огромной — не меньше главного тронного зала. Высокий сводчатый потолок был расписан небесной лазурью, по которой плыли искусственные облака — тоже механические: они медленно двигались, гонимые невидимыми потоками воздуха. По стенам вились живые растения — плющ и дикий виноград, — но среди них были вплетены и серебряные лианы с хрустальными цветами, которые тихо позвякивали при каждом дуновении ветра. Пол был выложен плиткой из зелёного и белого мрамора, но кое-где виднелись островки настоящей земли, на которой росли карликовые деревья — сосны и клёны, подстриженные в стиле бонсай. А потом они увидели птиц. На ветвях деревьев сидели золотые и фарфоровые птицы. Они были разного размера — от крошечных, размером с воробья, до крупных, величиной с фазана. Их оперение переливалось в свете свечей, и когда Хуа Чен шагнул вперёд, птицы ожили. Они захлопали крыльями. Тихо, почти беззвучно — только шорох золотых и серебряных перьев, похожий на шелест листьев. Фарфоровая иволга наклонила голову, раскрыла клюв и издала звук — чистый, мелодичный, напоминающий звон хрустального колокольчика. Золотой соловей, сидевший выше, ответил ему трелью, от которой у Се Ляня по спине побежали мурашки. Ещё несколько птиц подхватили, и вскоре вся комната наполнилась негромким, но невероятно красивым пением, в котором смешались звон металла, щебет фарфора и журчание воды. — Они живые? — прошептал Цинсюань, не отрывая глаз от соловья. — Нет, — ответил Хуа Чен. — Но в их груди спрятаны механизмы, которые имитируют звуки. Каждая птица поёт свою мелодию, и они подбираются так, чтобы не заглушать друг друга. — Как оркестр, — сказал Се Лянь. — Как оркестр, — согласился Хуа Чен. На одном из сучков, чуть ниже, сидела белка. Она была сделана из меди и серебра, её глазки были крошечными рубинами, а хвост — из тончайших золотых нитей, которые шевелились при малейшем движении. В лапках белка держала изумрудный орешек — прозрачный, зелёный, с золотой прожилкой посередине. Она грызла его — не спеша, механически, и время от времени поворачивала голову, как будто за кем-то наблюдала. — Это работа мастера Чэнь Ли, — сказал Хэ Сюань, который всё это время стоял в стороне, но теперь подошёл ближе. — Он потратил на белку пять лет. Говорят, когда он закончил, его пальцы были стёрты до кости — такой тонкой была работа. — Пять лет на белку? — удивился Цинсюань. — На механизмы, — поправил Хэ Сюань. — Чтобы она двигалась естественно, не дёргано. Чтобы кусала орешек ровно раз в минуту. Чтобы хвост подрагивал, как у настоящей. — И он не сошёл с ума? — Говорят, сошёл, — равнодушно ответил Хэ Сюань. — Но белка осталась. Се Лянь подошёл к небольшой полянке в центре комнаты, где росли цветы. Они были из серебра и золота, с лепестками из тончайшей фольги, которая колыхалась от воздуха. Когда он приблизился, цветы начали распускаться — медленно, торжественно, как при восходе солнца. Серебряные лепестки раскрывались, показывая золотую сердцевину, а внутри каждой сердцевины мерцала маленькая жемчужина. Они распускались не все сразу, а по очереди — сначала один, потом другой, потом третий, и так по кругу, создавая иллюзию вечного цветения. — Это механический сад, — сказал Хуа Чен, идя следом. — Его создавали двести лет. Каждый цветок — отдельный механизм, который нужно заводить вручную. Каждая бабочка — работа ювелира, который уже умер, и его секрет утерян. Каждый ручеёк — система труб и насосов, которые гонят воду по кругу, потому что в этой комнате нет источника. Бабочек было много. Они порхали между цветами — серебряные с золотым напылением, с крыльями, покрытыми крошечными стеклянными чешуйками, которые переливались, как настоящие. Они не приземлялись на руки, как живые, но кружили так близко, что Се Лянь чувствовал их холодное дыхание — это воздух, выпущенный из маленьких отверстий в крыльях. — И как они движутся? — спросил он. — Не знаю, — честно ответил Хуа Чен. — Даже смотрители не знают. Они просто летают. Вода в ручье была настоящей. Она журчала, переливаясь через искусственные камни, омывая корни карликовых деревьев, наполняя маленькие бассейны, где плавали рыбки. Рыбки были настоящими — золотыми карпами, которых запустили в этот замкнутый мир несколько десятилетий назад. Они выросли здесь, никогда не знали других прудов, и казалось, что они тоже часть механизма. Се Лянь опустился на корточки, заглянув в воду. Он увидел своё отражение — бледное, с горящими глазами — и рядом с ним проплыл карп, золотой как солнце. — Здесь есть ещё один обитатель, — сказал Хуа Чен. — Сейчас он выйдет. Он хлопнул в ладоши. Из глубины сада, из-за поворота, вышла фигура. Сначала Се Лянь подумал, что это человек — такой большой, такой величественный. Но потом он понял: это павлин. Золотой павлин. Он был огромным — почти в рост человека — и весь состоял из тончайших металлических пластин, покрытых сусальным золотом. Каждая пластинка была насажена на крошечные шарниры, и когда павлин шёл, они переливались и звенели, как тысячи колокольчиков. Глаза птицы были сапфирами — синими, глубокими, почти живыми. На голове — корона из серебряных перьев, которые вибрировали при каждом движении. Павлин шёл медленно, важно, как император, обходящий свои владения. Он дошёл до центра поляны, остановился, повернул голову к гостям — и расправил крылья. Крылья были огромными. Се Лянь никогда не видел ничего подобного. Золотые пластины поднялись, открывая внутреннюю сторону — покрытую рубинами, изумрудами, сапфирами, расположенными так, что они образовывали узор, похожий на павлиний хвост. Солнечный свет, пробивающийся через витражи, заиграл на камнях, и комната наполнилась цветными бликами — красными, зелёными, синими, жёлтыми. А потом павлин распустил хвост. Это было невероятно. Хвост павлина был сложным механизмом из сотен подвижных пластин, каждая из которых мерцала, как драгоценный камень. Когда веер раскрылся, он занял половину комнаты. На пластинах были выгравированы сцены из мифов — боги, герои, битвы. Золото, серебро, драгоценные камни — всё это сливалось в одну картину, которая менялась, когда павлин поворачивался. — Это чудо, — прошептал Цинсюань. — Я не могу отвести взгляд. — Смотритель говорит, — сказал Хуа Чен, — что павлин распускает хвост только раз в день. Нам повезло. — Или он почувствовал важных гостей, — заметил Хэ Сюань. Павлин стоял, расправив хвост, и казался живым. Его грудь поднималась и опускалась — внутри, наверное, работали какие-то механизмы, имитирующие дыхание. Голова поворачивалась, следя за гостями. Сапфировые глаза мерцали. Се Лянь смотрел на него и думал о том, что в его прошлой жизни, на выставке воссозданных чудес, он видел копию этого павлина. Но копия была маленькой — не больше настоящей птицы — и стояла неподвижно, как музейный экспонат. Она не ходила, не хлопала крыльями, не распускала хвост. А этот — жил. Или почти жил. — Сколько ему лет? — спросил он. — Более трёхсот, — ответил Хуа Чен. — Его привезли в подарок императору из западных земель. Но никто не знал, как его заводить. Павлин простоял неподвижно пятьдесят лет, пока не нашёлся мастер, который разгадал механизм. — И кто это был? — Местный умелец. Его нашли в деревне, он чинил мельницы. Он сказал, что павлин — сложный механизм, но его можно починить. Он работал три года и почти ослеп, потому что внутри было так темно, а детали такие маленькие. Но он починил птицу. И император даровал ему титул и земли. Теперь его потомки живут в столице и получают пенсию от императора. — За одну птицу? — За искусство, — поправил Хуа Чен. — Которое не умирает. Цинсюань, который всё это время стоял не двигаясь, вдруг шагнул вперёд. Он протянул руку, чтобы коснуться павлина, но в последний момент отдёрнул её. — Можно? — спросил он, обернувшись к Хуа Чену. — Попробуйте, — разрешил князь. — Он не кусается. Цинсюань осторожно коснулся золотого крыла. Пластинка под его пальцем чуть шевельнулась, издав тихий звон. — Живой, — выдохнул он. — Тёплый. Как настоящий. — Солнце нагревает металл, — сказал Хэ Сюань. — Он не живой. — А мне кажется, живой, — упрямо ответил Цинсюань. Павлин, словно услышав это, повернул голову и посмотрел на него сапфировыми глазами. На мгновение Цинсюаню почудилось, что птица подмигнула — или ему просто показалось. — Нам пора, — сказал Хуа Чен, оглядываясь. — Император, наверное, уже ждёт. — Нет, ещё рано, — ответил Хэ Сюань. — Мы можем позволить себе ещё несколько минут. Но в этот момент в дверях появился слуга — тот самый, в тёмно-синем ханьфу. Он поклонился. — Ваше превосходительство, — обратился он к Хуа Чену. — Простите, что прерываю. Император ждёт вас. Дело не терпит отлагательств. Хуа Чен вздохнул. — Видите, — сказал он Се Ляню. — От судьбы не уйдёшь. — Мы и так уже много увидели, — ответил Се Лянь. — Спасибо, князь. Это было… как сон. — Я постараюсь уладить дела побыстрее, — сказал Хуа Чен. — Возможно, мы ещё вернёмся. А пока — прошу прощения. Он поклонился и вышел. Хэ Сюань — за ним, как тень. Се Лянь и Цинсюань остались одни в механическом саду. Павлин всё ещё стоял, распустив хвост, а вокруг него порхали серебряные бабочки, пели фарфоровые птицы, и вода в ручьях журчала свою вечную песню. — Лянь, — сказал Цинсюань, — давай постоим ещё немного? — Давай, — ответил Се Лянь. — Пять минут. Они стояли, глядя на механическое чудо, и молчали. В каждом из них звучало что-то своё — может быть, восторг, может быть, грусть, может быть, надежда на то, что они когда-нибудь увидят что-то подобное снова. Золотой павлин медленно сложил крылья, опустил хвост, повернулся и ушёл в глубину сада. Птицы замолкли. Цветы закрылись. Бабочки улетели. Механический сад замер в ожидании новых посетителей.