Переписать финал

Когда механический сад остался позади, а слуга увёл Хуа Чена к императору, Се Лянь и Цинсюань вышли из дворца через боковые ворота. Солнце стояло ещё высоко — они успели нагулять аппетит. Времени до вечера было предостаточно. — Ну что, — сказал Цинсюань, одёргивая зелёное ханьфу, — идём смотреть столицу? — Идём, — кивнул Се Лянь. Они двинулись по широкой улице, вымощенной гладким камнем. По обе стороны тянулись богатые дома с резными воротами и черепичными крышами, украшенные фигурками драконов и фениксов. Прохожие были одеты в шёлк и парчу — столичная знать не скрывала своего достатка. Но чем дальше они шли, тем больше улица превращалась в пёструю, шумную ярмарку. На деревьях висели плетёные обереги — из соломы, из лент, из разноцветных нитей. Они раскачивались на ветру, и казалось, что деревья украшены к празднику. Между домами были перетянуты фонари — красные, жёлтые, зелёные, с кистями и бахромой. Некоторые были в форме рыб, некоторые — в форме цветов, некоторые — просто круглые, как луна. — Красиво, — сказал Цинсюань, вертя головой. — Лучше, чем на картинке, — ответил Се Лянь. Дети и подростки сидели на обочинах и мастерили воздушных змеев. Здесь были змеи всех форм и размеров — от крошечных птичек, которые могли поместиться на ладони, до огромных драконов. Один мальчик запускал змея в форме корабля с парусами из красной бумаги. Другой — в форме льва с гривой из золотых нитей. Третий — в форме павлина с хвостом из разноцветных лоскутков. — В нашем мире таких не делают, — заметил Цинсюань. — Только пластик и синтетика. — Здесь — традиция, — сказал Се Лянь. — Искусство, которое передаётся из поколения в поколение. Они вышли на площадь, где на помостах выступали уличные артисты. Один, здоровенный детина с голым торсом, бил кулаком по каменной плите, — и плита раскалывалась надвое. Зрители ахали и хлопали. Другой, худой и гибкий, как змея, глотал длинный меч — медленно, сантиметр за сантиметром, пока рукоять не упиралась в губы. Третий пускал огонь изо рта — яркое пламя взлетало к небу, и дети визжали от восторга. — Настоящие мастера, — сказал Се Лянь. — Или хорошие иллюзионисты, — усмехнулся Цинсюань. Потом был рынок. Рынок оказался огромным — таким, что глаза разбегались. Лавки лепились друг к другу, нависая над проходом пёстрыми тентами. Зазывалы хватали прохожих за рукава, выкрикивая цены: — Ягоды! Сладкие ягоды! Прямо с гор! — Паровые булочки! С мясом, с капустой, с бобами! — Шёлк! Шёлк из столицы! Не уходите без подарка! — Украшения! Серебро, золото, нефрит! Цинсюань бегал от одной лавки к другой, как ребёнок, которого привели в кондитерскую. Он только успевал купить кулёк ягод, как уже его глаза видели паровые булочки, и он мчался к ним. — Ты же только что ел! — крикнул Се Лянь, догоняя. — Это были ягоды! — возразил Цинсюань с набитым ртом. — А это — булочки! Разные вещи! Потом были лавки с украшениями и одеждой. Они зашли во множество лавок, и Цинсюань уговорил Се Ляня купить им новые платья. Уговоры были долгими и изобретательными, но в конце концов Се Лянь сдался. Он выбрал себе красный наряд с золотой вышивкой цветов, на которых сидели серебряные бабочки. Пояс был чёрным, с металлическими украшениями и шнурком с золотой кисточкой, которая позвякивала при каждом шаге. Ши Цинсюань взял себе ханьфу глубокого тёмного цвета — почти чёрного, но с сизым отливом, с узорами рыб на подоле и завитками ветра на рукавах. Пояс был лёгким, как капли дождя — так сказал продавец, и Цинсюань с ним согласился. Они купили ещё несколько нарядов и украшений — заколки, пояса, нефритовую подвеску. Дальше были лавки косметики и масел, где Цинсюань развернулся в полную силу. Он купил целый ящик душистых масел — лавандового, сандалового, жасминового, розового. Пудру из рисовой муки, порошок для тела из лепестков цветов, духи с ароматом сливы и корицы. Порошок для чистки зубов из толчёной скорлупы орехов и мяты. Глину для лица — белую, розовую, зелёную. Он вынес чуть ли не пол-лавки, и владелец был так тронут, что предложил доставить покупки прямо во дворец. Се Ляню пришлось дать торговцу табличку с императорской печатью. Сам принц тоже взял масла и глину, но в разы меньше — в реальности он тоже любил ухаживать за кожей. Они прошлись ещё по рынку. Се Лянь купил себе новый веер — чёрный лакированный, с серебряной росписью: бамбук и снег. И кое-что в подарок Хуа Чену — небольшую шкатулку из розового дерева с инкрустацией из перламутра, внутри которой лежал шёлковый платок с вышитыми кленовыми листьями. Всё же он хотел, чтобы отношения между ними хоть немного начали походить на оригинал. Он вспомнил сцены из романа, как они гуляли в императорском саду, держась за руки, и как целовались вечером за колонной — страстно и нежно одновременно. — Лянь, я устал, — сказал Цинсюань, вытирая лоб. — И живот требует еды. — Ты уже очень много раз перекусывал, — заметил Се Лянь. — Это была разминка, — важно сказал Цинсюань. — А теперь нужен полноценный обед. Или, может, его высочество не хочет есть? Живот Се Ляня предательски заурчал. — Молчит, — сказал Цинсюань. — Это не он, наверное ветер. — Это был ветер, — покраснел Се Лянь. — Конечно, ветер, — согласился Цинсюань и, не говоря больше ни слова, схватил принца под руку и повёл к рядам с чайными и трапезными. Они долго ходили по улице, изучая вывески. «Утка по-пекински от императорского повара», «Чайный дом „Пять ароматов“», «Рыбная таверна у старого моста». Но всё было не то. То одному не нравилось, то другому, то обоим вместе. — Слишком пышно, — говорил Цинсюань. — Слишком дёшево, — возражал Се Лянь. — Здесь пахнет луком. — А здесь — тухлой рыбой. Они спорили так долго, что уже начали привлекать внимание прохожих. Но тут Се Лянь заметил две знакомые фигуры, которые шли прямиком к ним. Хэ Сюань и Хуа Чен. Князь был одет просто — в алую рубаху и чёрные штаны, — но даже в такой одежде он выделялся из толпы. — Ваше высочество, — Хуа Чен поклонился. — Не удивительно, что вы задержались у заведений. После таких покупок нужно подкрепиться. — Господа… вы за нами следили? — спросил Се Лянь. Хэ Сюань выдохнул — это у него заменяло смех. — Когда мы закончили дела и пошли к вам, — сказал он, — то увидели, как в ваши покои заносят множество ящиков. Мы поинтересовались у торговца, и он рассказал нам, куда вы собираетесь идти. Вот мы и решили составить вам компанию. Живот Се Ляня снова потребовал еды. Он попытался прикрыться рукавами, но Хуа Чен только улыбнулся. — Я знаю одно неплохое заведение, — сказал он. Они последовали за князем. Заведение оказалось маленьким, уютным, с низкими столиками и мягкими подушками на полу. Хозяин — низкий, толстенький, но очень приветливый мужичок — встретил гостей с широкой улыбкой. Хуа Чен предложил принцу выбрать. Когда они вошли в заведение, Се Лянь почувствовал себя так, будто попал в другой мир — тихий, уютный, где не было императорского величия, давящих золотых драконов и высоких потолков. Вместо этого — низкие деревянные балки, с которых свисали пучки сухих трав; стены из тёплого, отполированного временем дерева; и маленькие круглые окна, выходящие во внутренний дворик, где рос старый клён. Хозяин — кругленький, лысоватый, с живыми, быстрыми глазами — тут же подскочил к ним. — Проходите, проходите, гости дорогие! У нас сегодня свежайшая баранина, утка, рыба… Чего душа пожелает! — он заметил, куда смотрят гости, и добавил: — Место хорошее, тихое. Император, когда бывает в этих краях, сам захаживает. Инкогнито, конечно. Но я-то знаю, я его по походке сразу узнаю. Ни у кого такой походки нет. — Ты хвастун, — заметила из-за стойки женщина — видимо, жена хозяина. — Император тут был один раз, и то по ошибке. — Ай, молчи, женщина, — отмахнулся хозяин. — Так что будете заказывать? Хуа Чен, устроившийся на подушках с лёгкой, почти ленивой грацией, поднял глаза на Се Ляня. — Выбирайте вы, ваше высочество. Се Лянь помялся. Он чувствовал, что сейчас его язык опять обгонит мысли. — Хого, — сказал он. — И рисовые пирожные. С фруктовой начинкой. Цинсюань под столом легонько ткнул его локтем — мол, палишься. Но хозяин только радостно закивал. — Хого — это святое! Моя жена такой бульон варит — не оторвёшься. У нас и мясо свежее, и овощи прямо с огорода, и тофу — пальчики оближешь. — Неси, — велел Хуа Чен. Хозяин исчез за дверью, ведущей на кухню, и почти сразу оттуда донесся его громкий, начальственный голос: — Ну, шевелитесь! У нас гости! Цинсюань огляделся. — Здесь хорошо, — сказал он. — Не то что во дворце. — Во дворце тоже хорошо, — возразил Хэ Сюань, который до этого молча сидел у стены, сложив руки на груди. — Просто по-другому. — А тебе нравится во дворце? — спросил Цинсюань, поворачиваясь к нему. Хэ Сюань задумался. Это выглядело почти комично — обычно он отвечал сразу, не раздумывая, односложно. Но тут он помолчал, почесал подбородок и сказал: — Нравится еда. И вино. И то, что не нужно спать на земле. — Ты спал на земле? — удивился Цинсюань. — В походах — да, — кивнул Хэ Сюань. — А в казармах — на деревянной лавке. Деревянных, жёстких. Это не кровать в поместье принца. — Так ты из простых? — спросил Цинсюань, и в его голосе не было насмешки — только любопытство. Хэ Сюань посмотрел на него долгим взглядом. — Самый простой, — сказал он. — Родители — рыбаки. Я с детства сети плёл, лодки смолил. В армию пошёл, потому что есть хотелось. И не только мне — там, в деревне, многие голодали. А тут — паёк, форма, крыша над головой. — И как ты стал телохранителем князя? — спросил Се Лянь, тоже включаясь в разговор. — Показал себя, — коротко ответил Хэ Сюань. — И выжил. — И много было конкурентов? — Много, — согласился Хэ Сюань. — Но я был голоднее. Голодные звери сильнее сытых. Так старый командир говорил. Он, правда, потом погиб, но слова его запомнились. Хуа Чен, всё это время молчавший, налил себе чаю, отпил и поставил чашку на стол. — Хэ Сюань скромничает, — сказал он. — Он не просто показал себя. Он спас меня в первом же походе. Засада, стрелы, я — молодой и глупый, полез вперёд. А он прикрыл меня собой. — Так положено, — буркнул Хэ Сюань. — Я телохранитель. — Положено — умереть за господина, — возразил Хуа Чен. — А ты выжил. И меня вытащил. И ещё трёх раненых. С одним на плече, с другим волоком. А потом ещё и воевал. — Вы преувеличиваете, князь. — Я рассказываю факты, — улыбнулся Хуа Чен. И улыбка его была тёплой — не той, вежливой, которую он показывал на приёмах, а настоящей, искренней. Се Лянь залюбовался. Вернулся хозяин с огромным подносом. Следом слуги несли жаровню, котёл, подносы с мясом, овощами, тофу, грибами. Всё расставили на столе — аккуратно, быстро, почти беззвучно. Бульон уже кипел, пуская пар, и запах его — пряный, насыщенный — поплыл по комнате. — Прошу! — хозяин поклонился. — Если что нужно — кликните. Он удалился, оставив их наедине. Первым в дело взялся Хэ Сюань. Он молча опустил в кипящий бульон ложку, зачерпнул, попробовал, кивнул и начал закладывать мясо — ломтик за ломтиком, с методичной точностью. — Ты хоть подожди остальных, — проворчал Цинсюань. — Я жду, — ответил Хэ Сюань, не переставая жевать. — Просто я ем быстро. — Быстро — это не значит сразу! — А я не умею медленно. Хуа Чен усмехнулся. — Оставь его, господин Ши. Он в походах привык — пока не отнимут, не наешься. А здесь никто не отнимает, но привычка осталась. — И как ты с ним живёшь? — спросил Цинсюань, обращаясь к князю. — Терплю, — серьёзно ответил Хуа Чен. — Учусь не класть руку на стол, когда он рядом. А то откусит. — Князь шутит, — буркнул Хэ Сюань, но в его голосе не было обиды. — Я не кусаюсь. — А в прошлый раз? — То была не рука, а пирожок. Пирожки я люблю. Се Лянь, слушая их перепалку, вдруг почувствовал, как на душе стало легко. Он поймал себя на мысли, что впервые за долгое время — может быть, с самого попадания в этот мир — он просто сидит, ест, болтает, и никто не ждёт от него речей, не оценивает каждое слово, не заглядывает в глаза с подозрением. Он опустил в бульон кусочек мяса, подождал, пока оно сварится, выловил, обмакнул в соус — и отправил в рот. — Хорошо, — сказал он. — Очень хорошо. — А я что говорила — лучший бульон! — раздалось из-за стойки. Голос жены хозяина. — Не подслушивай! — закричал тот, и они снова заспорили, но тихо, беззлобно. — Они всегда так? — спросил Цинсюань. — Всегда, — ответил Хуа Чен. — Они уже тридцать лет вместе, и каждый день — как в первый раз. — Это романтично? — удивился Цинсюань. — Это жизнь, — сказал Хуа Чен. — Кто-то ссорится и расходится. А кто-то ссорится и остаётся. Хэ Сюань оторвался от еды, поднял голову. — У меня отец с матерью тоже ссорились, — сказал он. — Он кричал, она била посуду. А потом он уходил на берег, сидел, смотрел на море. А она варила уху и плакала. Через час он возвращался, и они сидели вдвоём, ели уху и молчали. А наутро всё начиналось заново. — И долго так продолжалось? — спросил Се Лянь. — Пока он не утонул, — Хэ Сюань снова уткнулся в тарелку. — Тогда она перестала плакать. И бить посуду. И вообще разговаривать. Умерла через год. Тишина повисла над столом. — Прости, — сказал Цинсюань. — Я не хотел… — Ничего, — Хэ Сюань не поднял головы. — Давно было. Я и родителей почти не помню. Еду помню. Уху. И запах моря. Хуа Чен положил ему на плечо руку, чуть сжал. — Налейте ему вина, — сказал он. Цинсюань потянулся к кувшину, наполнил чашу Хэ Сюаня. Тот выпил одним глотком, поставил пустую чашу и снова взялся за палочки. — Вкусно, — сказал он. — Бульон действительно хорош. Се Лянь смотрел на него и думал о том, как много он не знает о тех, кто рядом. В книге Хэ Сюань был очень скрытной фигурой, почти статист, нет у него были реплики, он появлялся во многих сценах в книге, даже в важных, но его цели остались не раскрытыми, авторы в своих ответах обещали каждый раз, что скоро всё будет, но так и не срослось. А здесь — живой человек. С прошлым, с болью, с привычками. С запахом моря, который он, наверное, помнит до сих пор. Но почему-то в душе поселилось легкое сомнение, а по какому поводу, сказать было трудно. — Князь, — сказал Се Лянь, поворачиваясь к Хуа Чену. — А вы? Вы помните своё детство? Хуа Чен усмехнулся. — Помню, — сказал он. — Но не всё. И не всё хочу помнить. — Например? — Например, как меня учили держать меч. Мне было семь лет. Наставник сказал: «Возьми». Я взял. Меч был тяжёлым, я еле поднял. Он ударил меня по рукам: «Держи крепче». Я сжал. Он снова ударил: «Держи, как будто от этого зависит твоя жизнь». Я попробовал — не получилось. Он забрал меч и сказал: «Придёшь, когда сможешь поднять». Я приходил каждый день. Через месяц поднял. Через два — научился держать. Через год — рубить. — И вы не обижались? — спросил Цинсюань. — Обижался, — Хуа Чен отпил вина. — Но понимал: он прав. Если в бою я выроню меч, меня убьют. А обида — это роскошь. Не для тех, кто хочет выжить. — А вы хотели выжить? — спросил Се Лянь. Хуа Чен посмотрел на него долгим взглядом. — Я хотел жить, — сказал он. — А выживать — не цель, а средство. Многие путают. — И вы не путаете? — Стараюсь, — ответил князь. — Не всегда получается. Се Лянь опустил в бульон кусочек тофу, дал ему пропитаться бульоном, выловил и положил в рот. Тофу был нежным, таял на языке, оставляя послевкусие имбиря и чеснока. — А что вы любили в детстве? — спросил он. — Кроме мечей. Хуа Чен задумался. — Лошадей, — сказал он. — И собак. И ещё — звёзды. — Звёзды? — Когда никто не видел, я вылезал на крышу и смотрел. Отец ругал меня — не пристало князю лазить по крышам. Но я всё равно лазил. Там, наверху, казалось, что звёзды ближе. И что можно к ним прикоснуться. — А вы прикасались? — спросил Цинсюань. — Нет, — улыбнулся Хуа Чен. — Но верил, что однажды смогу. — Наивность, — заметил Хэ Сюань. — Детство, — поправил Хуа Чен. — Это разные вещи. Они ели, и разговор тек, как вода в ручье — то быстро, то медленно, то сворачивая в неожиданные стороны. Хэ Сюань, обычно молчаливый, сегодня разговорился не на шутку. — Господин Ши, — сказал он, глядя на Цинсюаня, — а вы что любили в детстве? Цинсюань замялся. — Я… не помню, — тихо сказал он. — Я мало что помню из того времени. Обрывки. — Жаль, — сказал Хэ Сюань. — Детство — это важно. — Может, и не жаль, — ответил Цинсюань. — Может, в том детстве было такое, что лучше забыть. — Вы думаете? — Не знаю, — Цинсюань пожал плечами. — Я просто рад, что у меня есть сейчас. Друг. Дом. И хого, — он указал палочками на котел. — Вкусный хого. — Это главное, — кивнул Хэ Сюань и снова потянулся за мясом. Хуа Чен откинулся на подушки, посмотрел на Се Ляня. — Ваше высочество, — сказал он. — А вы? — Что я? — переспросил Се Лянь. — Что вы любили в детстве? Се Лянь задумался. Его детство было в другом мире, в другой жизни. Он не мог рассказать об этом, но воспоминания были яркими. — Я любил читать, — сказал он. — И смотреть, как няня готовила. Она стояла у печи, я сидел на табурете и смотрел. Особенно когда делала пироженные. — У меня мать тоже пекла, — сказал Хэ Сюань. — Лепешки. Простые, без ничего. Но вкусные. Она говорила: «Пока тесто подходит — можно всё успеть». И всегда успевала. И убраться, и рыбу почистить, и нам с братом наказания раздать. Я не знал, как это у неё получается. — А вы? — спросил Хуа Чен у Цинсюаня. — Я не помню, — повторил Цинсюань. — Но я люблю готовить. Вернее, я люблю есть то, что готовит Се Лянь. — Вот как? — заинтересовался Хуа Чен. — Его высочество готовит сам? — В нашем… — Цинсюань запнулся, чуть не сказав «в нашем мире». — В наших поездках, когда мы живём в маленьких домиках, он иногда берёт на себя кухню. Особенно когда нет поваров рядом, а есть хочется. У него хорошо получается. — Не ожидал, — признался Хуа Чен. — Принц, который работает на кухне. — Не работает, а помогает, — поправил Се Лянь. — Иногда. — И что вы готовите? — Разное, — уклончиво ответил Се Лянь. — Супы, каши. Иногда хого. — Как сейчас? — Как сейчас, — кивнул Се Лянь. Хуа Чен усмехнулся. — Значит, я в хорошей компании, — сказал он. — Князь, — сказал Цинсюань, — а правда, что вы однажды переплыли реку в бурю? — Правда, — кивнул Хуа Чен. — Зачем? — Чтобы спасти человека, — ответил Хуа Чен, не вдаваясь в подробности. — Он был на другом берегу, мост смыло, а переправы не было. Пришлось плыть. — И как? — Доплыл, — коротко сказал Хуа Чен. — Вытащил. А потом ещё три дня не вставал — мышцы забились. — Сильно? — Сильно. Но он выжил. А позже спас меня в бою. Так что всё окупилось. — Всё в жизни окупается? — спросил Се Лянь. — Не всё, — ответил Хуа Чен. — Но иногда — да. Он посмотрел на Се Ляня долгим, изучающим взглядом, потом перевёл глаза на Цинсюаня. — Господин Ши, а что бы вы хотели попробовать из того, чего ещё не пробовали? Цинсюань задумался. — Шашлык из нашего… — он снова запнулся. — Из нашего родного города. Острый, с перцем, с тмином. Жирный, чтобы текло по пальцам. И чтоб бумага промокала насквозь. — Это то, по чему вы скучаете? — спросил Хуа Чен. — Да, — тихо сказал Цинсюань. — Но мы его тоже иногда делаем. С помощью одного мальчика на кухне. Сяо Хая. Вы его знаете? — Слышал. Садовник говорил, — кивнул Хуа Чен. — Он молодец, — сказал Цинсюань. — Два раза шашлык делал — пальчики оближешь. Жалко, что уехали. Теперь его не скоро попробуем. — Вернётесь — попробуете, — сказал Хэ Сюань. Се Лянь поймал себя на мысли, что смотрит на князя и не может отвести глаз. Хуа Чен сегодня был другим — не тем холодным, загадочным гостем, который появился в поместье несколько недель назад. Он был… домашним. Уютным. Настоящим. — Ваше высочество, — Хуа Чен заметил его взгляд. — Вы смотрите на меня, как будто видите в первый раз. — Как будто в первый, — подтвердил Се Лянь. — Но это неправда. — Что же вы видите? — Человека, — сказал Се Лянь. — Который смеётся над шутками Хэ Сюаня. Который помнит вкус маминых лепёшек. Который не боится признаться, что лазил по крышам, когда был маленьким. — Это вы меня раскусили, — усмехнулся Хуа Чен. — Теперь придётся вас… — он запнулся, подыскивая слово. — Отблагодарить? — подсказал Цинсюань. — Нет. Оставить в живых, — закончил Хуа Чен. — Чтобы никто не узнал моих тайн. — Ваши тайны при мне, — сказал Хэ Сюань, не поднимая головы. — Я свои и так не рассказываю. — Тебе никто не поверит, — отмахнулся Хуа Чен. — Почему? — Потому что слишком страшно. Хэ Сюань пожал плечами и снова уткнулся в тарелку. Они доели хого, допили чай. Рисовые пирожные уже остыли, но были всё ещё мягкими и сладкими. Цинсюань умял три штуки, облизывая пальцы. Хэ Сюань съел два, кивнул с одобрением. Се Лянь взял один, откусил, и внутри разлилась теплота — от начинки и от того, что происходило вокруг. Хуа Чен отставил чашку. — Знаете, ваше высочество, — сказал он. — Я редко так провожу время. Обычно — дела, доклады, приёмы. А здесь… хорошо. — Здесь хорошо, — согласился Се Лянь. — И мы, — добавил Цинсюань, — тоже хорошие. — Скромный, — усмехнулся Хэ Сюань. — Скромность украшает, — парировал Цинсюань. — Вас ничто не украшает, — сказал Хэ Сюань, но без злобы, даже с долей восхищения. — Вы и так яркий. — Это вы мне комплимент сделали? — удивился Цинсюань. — Это я факт констатировал, — ответил Хэ Сюань. Се Ляню на мгновение показалось, что нет на них ни роскошных одежд, ни вычурных украшений. Что все они сидят на его маленькой кухне в одной футболках и штанах, едят хого из старой кастрюли и просто смеются. По щеке Се Ляня сползла слеза. Он быстро вытер её, сделав вид, что поперхнулся. — Всё хорошо, ваше высочество? — спросил Хуа Чен. — Да, просто в глаз что-то попало, — ответил Се Лянь. Хуа Чен покачал головой и хлопнул в ладоши. — Хозяин! Счёт! Прибежал толстяк, поклонился. — Что вы, что вы, гости дорогие! Для вас — всё бесплатно! — Зачем? — спросил Хуа Чен. — Вы принесли удачу, — просиял хозяин. — У меня жена сегодня в первый раз за месяц не ругалась на поварят. Счастливая, ходит. Это ваша заслуга. — Наша? — удивился Се Лянь. — Ваша, ваше высочество! Такие гости — это счастье для заведения. Я буду рассказывать всем, что у меня обедал третий принц и князь Хуа Чен. И стражник его, и господин… — он покосился на Цинсюаня. — Ши, — подсказал Цинсюань. — И господин Ши! И мой бульон теперь будет самым знаменитым в столице! — Ты уже знаменит, — заметила жена. — Заткнись, женщина, — отмахнулся хозяин, но беззлобно. — Куда теперь? — спросил Цинсюань, потягиваясь. Хуа Чен посмотрел на небо, потом на Се Ляня. — Ваше высочество, — сказал он, — у меня есть предложение. Не хотите ли посетить те самые купальни, о которых вы упоминали? Те, в которые ходит сам император. Они находятся неподалёку, и сегодня там наверняка никого нет. Се Лянь замялся. — Князь, мы не взяли с собой банных принадлежностей. Ни полотенец, ни мыла, ни масел… Хуа Чен улыбнулся — мягко, почти дружески. — В императорских купальнях всё предоставят, ваше высочество. Полотенца, халаты, масла, мыло, даже расчёски. Вам не нужно ничего брать с собой. Достаточно просто прийти и расслабиться. Цинсюань, услышав это, едва не подпрыгнул на месте. Его глаза загорелись, и он умоляюще посмотрел на Се Ляня. Се Лянь вздохнул. — Хорошо, князь. Ведите. Хуа Чен кивнул и шагнул вперёд, указывая дорогу. Хэ Сюань, как всегда, двинулся следом, а Цинсюань, подхватив Се Ляня под локоть, зашептал на ухо: — Лянь, это же те самые купальни! Ты представляешь? Нам повезло! — Представляю, — ответил Се Лянь, стараясь сохранять достоинство, но и его губы тронула улыбка. Впереди были купальни.