Жёлтая пресса

Не сказать, что вернулась я домой вчера слишком поздно. Время было примерно около двух часов ночи. Город за окном уже давно погрузился в вязкую, бархатную тишину, и только редкие огни фонарей напоминали, что жизнь здесь не замерла окончательно. Я прекрасно знала - Мичиру сама примерно в это время вернулась. Но, будем честнее, я вернулась раньше, минут на тридцать, успев к её приходу принять душ. Тёплые струи воды хлестали по плечам, словно пытаясь смыть с меня не только усталость, но и саму память о случившемся - смыть с себя чёртову измену. Не сказать, что меня слишком уж грызла совесть. Наверное, я уже с этим смирилась, как с чем-то неизбежным, как с дождём осенью. Да, за десять лет наших отношений я воспринимала их больше как привычку. Мы жили вместе по инерции, словно два корабля, что давно потеряли курс, но всё ещё держатся рядом, боясь остаться в одиночестве посреди бескрайнего океана. Мы замерли в обыденности и однообразии, и каждый новый день был лишь бледной копией предыдущего. Иногда мне казалось, что после сотен лет вместе, после десятков перерождений, когда-то это должно было случиться. Я не особо понимала почему, но всё стало по-другому. Я не разлюбила её, нет, не охладела - просто что-то переломилось во мне, треснуло, как старое стекло под тяжестью снега. И зачем я позволяю себе встречаться с этим придурком - загадка для меня самой. Я столько раз ставила перед собой знак вопроса? Спрашивала саму себя, зачем он мне был нужен, и не находила ответа. Он раздражал меня каждым своим появлением: его манеры, его голос, его взгляд - всё вызывало во мне глухое раздражение, доходящее до тошноты. Но стоило нам остаться наедине, как я теряла волю, не могла противиться этому маниакальному притяжению, что тянуло меня к нему, словно мотылька к огню. Утром я говорила себе, что это было в последний раз. Что нельзя так по отношению к Мичиру. Но стоило наступить вечеру, как всё повторялось. Мне нужно было ощутить его губы на своей коже - горячие, настойчивые, почти болезненные. Мне нужно было, словно воздух в лёгких, коснуться его чертовых волос - распустить их и смотреть, как они струятся по его обнажённым плечам. Слишком сексуально это было. Она посещала очередное светское мероприятие - типа показа новой коллекции женского белья. Я на такие мероприятия её не сопровождала. Увольте. Я же её в автомастерскую не тащу. Или не заставляю сидеть со мной в гараже по полночи. И она это прекрасно знала. Ещё на презентации фильмов, книг или картинной галереи - да. Но вот женского тряпья - точно нет. - ...Харука, я сейчас тебя прибью... -этот взволнованный, почти звенящий от напряжения голос вырвал меня из сладкого, убаюкивающего сна. Она ворвалась в мою комнату, как маленький ураган, и с яростью тигрицы, защищающей своё логово, одним резким движением сорвала с меня одеяло. - Что случилось? -мой голос прозвучал хрипло, словно чужим, всё ещё окутанный остатками дремоты. Я с трудом разлепила веки, пытаясь сфокусировать взгляд на её аквамариновой макушке, которая сейчас казалась размытым пятном на фоне ослепительного света. Она, словно специально, одним махом раздернула плотные шторы, впуская в комнату яростный поток утреннего солнца. Яркие лучи безжалостно вонзились в глаза, заставляя щуриться и моргать. - Это ты мне скажи, что это такое! - она с грохотом швырнула на кровать свежий номер какой-то дешёвой газетёнки. Её губы обиженно поджались, а руки сложились на груди в защитный, ревнивый замок. Я чувствовала, как от неё волнами исходит негодование, смешанное с тревогой. - Что опять... - я тяжело вздохнула, ещё не до конца понимая причину её гнева. Голова была тяжёлой, мысли путались. Но всё же я заставила себя присмотреться к снимку, что красовался на первой полосе. Увиденное вызвало лишь кривую усмешку. - И ты сама в это веришь? А что мне оставалось? Соглашаться с бредом, который сочинила какая-то пронырливая крыса? Принять факт моей измены с этим щенком? Хотя в отличии от меня, его-то видно не было. Везучий. Слушать её обиженные упрёки, что я последняя скотина? Представлять, как она мысленно уже топит этого придурка Коу в волне своего коронного удара или, того хуже, кастрирует его, одолжив мой же космический меч? Нет уж. - И ты так просто это оставишь! - её голос сорвался на возмущённый писк. - Между прочим, это мне пощёчина! Как вообще можно было такое придумать! Наконец-то я смогла выдохнуть. Воздух, до этого момента казавшийся тяжёлым и колким, словно стекло, теперь свободно наполнял лёгкие. В её голосе не было того привычного, убийственного холода - той ревнивой стужи, что способна резать без ножа, оставляя на сердце рваные раны. Нет, сейчас её гнев был направлен не на меня. Он был обращён вовне - на этот мерзкий, жёлтый листок, на отвратительную ложь, расползшуюся по страницам. Она злилась на саму нелепость ситуации, на грязь, которую кто-то посмел вылить на нас. И это осознание принесло странное, почти болезненное облегчение. Я была виновата - да, но вина моя оставалась недоказанной, эфемерной, как утренний туман. - Ой, тебя задела очередная байка из склепа? - я приподняла бровь, чувствуя, как натянутая струна внутри меня наконец ослабевает. Напряжение медленно отпускало мышцы, позволяя им обмякнуть. -А сколько раз я читала про твоих многочисленных любовников и тайных наследников в Европе? И ничего, как-то жила с этим. Я откинулась на подушку, прикрывая глаза ладонью от назойливых солнечных лучей, которые пробивались сквозь шторы и плясали на потолке. В комнате стоял густой, пьянящий аромат её любимых духов - терпкий и сладкий одновременно, смешанный с запахом утренней свежести из приоткрытого окна. - Не уходи от ответа! -Её терпение лопнуло. С резким шелестом газета полетела на пол, а в следующее мгновение она уже нависала надо мной. Её ладони - горячие и требовательные, демонстративно легли мне на горло. В этом жесте не было настоящей угрозы, лишь театральная ярость собственника. - Я тебя убью. - Убьёшь-убьёшь, верю… - В этой её привычной, игривой постановке была лишь одна верная тактика. Я резко дёрнулась, сбрасывая её с себя на мягкий матрас, и тут же прижалась к её губам своими, жадно и властно. Это был единственный способ прервать поток упрёков, заглушить любые попытки выяснения отношений языком страсти. - А ты, оказывается, Отелло в юбке. - Естественно, дорогая… Ты принадлежишь лишь мне… -Её голос был низким и хриплым; слова прозвучали прямо в мои губы между поцелуями. И вот тут всё оборвалось. Фраза «принадлежишь лишь мне» застыла у меня в горле противным, липким комом отвращения. Я не вещь. Я не бесчувственная кукла на полке! Но в её картине мира всё было именно так: я была её собственностью, её трофеем. И это право собственности она распространяла не только на эту жизнь, но и на все будущие перерождения души. На всё моё существование в этом проклятом мире. От этой мысли стало тошно -физически тошно. Желудок сжался в тугой узел. Наверное, именно это глухое отчаяние и отвращение к роли вещи и подтолкнуло меня к измене с этим ненормальным щенком. Он не пытался меня присвоить. Он не вешал ярлыков. Он просто позволял мне растворяться в нём без остатка, быть свободной хотя бы в иллюзии. Я резко отстранилась, будто меня обожгло током, и на лице сама собой появилась виноватая гримаса человека, который только что вспомнил о страшном опоздании. Хотя, по сути, так оно и было. Сердце колотилось где-то в горле, а в голове набатом стучала мысль: «Опаздываю. Снова опаздываю». Будильник, этот предательский электронный палач, уже, наверное, в пятый раз заходился истошным писком, но я лишь вяло переключала его на десять минут вперёд и тут же проваливалась обратно в сладкую утреннюю дрему. -Прости... -мой голос прозвучал глухо, сдавленно, словно я боялась, что даже эти слова могут выдать меня. Я судорожно натянула маску деловитой спешки, пряча за ней дрожащие руки и лихорадочно бьющееся сердце. -Если я и сегодня опоздаю, тренер меня сожрёт с потрохами. Она лишь мягко улыбнулась в ответ, и в её глазах не было ни тени упрёка. Эта её безмятежная нежность резала меня по живому, заставляя чувствовать себя последней сволочью. Я стояла, парализованная отчаянным желанием просто провалиться сквозь землю, исчезнуть из этой комнаты, из этой лжи, которая с каждым днём становилась всё тяжелее, всё невыносимее. С каждым днём я всё глубже увязала в этом болоте притворства, в бесконечной паутине недомолвок, где каждое слово - фальшь, а каждый взгляд - маска. И где-то в глубине души ледяным осколком сидело ясное, холодное знание: однажды я сама захлебнусь в этом обмане. И тогда уже никто не сможет меня спасти. -Ты помнишь, что сегодня в семь мы идём в ресторан «Алая роза» на день рождения Минако? -окликнул меня её голос, когда я, уже переодевшись в спортивный костюм, поспешно закидывала вещи в сумку. - Куда? - это слово вырвалось у меня почти шёпотом, но в нём прозвучала вся тяжесть усталости и глухого отчаяния. Этого я не вынесу. Весь вечер среди бешеной стайки иннеров, под звонкий смех и восторженные возгласы Минако... Но выбора у меня не было. Дни рождения друзей были для меня не праздником, а обязанностью, ещё одной цепью, приковывающей к этой жизни. Придётся действовать по ситуации, как всегда. - Подарок от нас у Сецуны в комнате. Она им занималась. От тебя требуется только не опоздать. - Обещаю... -я на автопилоте обняла её за талию, чувствуя под пальцами знакомое тепло, но не позволяя себе раствориться в нём. Нежно поцеловав её в уголок губ, я отстранилась, пряча взгляд. -До вечера. И, подхватив сумку, я почти выбежала из комнаты, чувствуя, как за спиной остаётся тишина, наполненная невысказанными словами и невыносимой тяжестью лжи. ***** День и правда выдался неимоверно тяжёлым, словно бесконечная череда испытаний, где каждая минута тянулась, как вязкая смола, а воздух в павильоне был пропитан холодом, пробирающим до самых костей. Десять часов без единой передышки - это не просто работа, это настоящая борьба с собственным телом, когда мышцы наливаются свинцом, а ноги отказываются подчиняться, будто чужие. Яркий свет прожекторов бил в глаза, выжигая последние силы, а в голове стучала одна мысль: «Как же выдержать ещё хоть час?» Всё это казалось невыполнимым, особенно если вспомнить, что я не сомкнул глаз всю ночь, и теперь усталость накатывала волнами, грозясь унести в забытьё. Приходилось четыре раза переодеваться, и каждый раз - это новая маска, новый образ. На лице ощущались тонны тонального крема, который, казалось, намертво прилип к коже, словно вторая кожа, не давая дышать. Волосы, стянутые в тугие причёски, были пропитаны лаком до такой степени, что даже лёгкий ветерок не мог их потревожить. Всё это ради того, чтобы длинные пряди не разлетались во время изнурительных, однообразных повторений, которые, казалось, никогда не закончатся. Каждый шаг, каждый поворот - как по кругу, как в дурном сне, где нет ни начала, ни конца. И это был только первый день. Обычно съёмки растягивались на три-четыре дня, а порой превращались в настоящий марафон, где время теряло значение, и работа шла круглосуточно. Но сегодня Ятен был зол и непреклонен. В его сердце горел огонь нетерпения, ведь у его девушки был день рождения. Он не мог позволить себе опоздать, даже на минуту. Его взгляд метался по павильону, голос срывался на крик, а в каждом движении читалось напряжение и желание поскорее вырваться из этого ледяного плена. Начав съёмочный день в восемь утра, к шести вечера мы, по счастливому стечению обстоятельств, наконец-то закончили. Усталость накатила волной, но в душе Ятена уже зрело предвкушение - он спешил к Минако, чтобы не омрачить её праздник. А мой план, демонстративно соблазнить одну из танцовщиц нашего балета, сегодня летел ко всем чертям. Времени на это не было. Да и Ятен орал как резаный, что Минако его потом прибьёт, если он опоздает на её день рождения хоть на минуту. И я был ему благодарен. Я устал как собака. В начале восьмого мы оказались в одном из самых престижных ресторанов Токио. Место поражало: приглушённый свет, отражающийся в полированных поверхностях столов, тихий шёпот официантов, скользящих между гостями, и едва уловимый аромат свежих цветов, расставленных по залу. Всё здесь дышало роскошью и утончённостью, но для меня это был лишь фон, на котором разворачивалась чужая игра. Разумеется, за всё платил Ятен. Он всегда брал на себя все расходы Минако, словно это было его обязанностью. В этот вечер банкет собрал более сорока человек — множество незнакомых лиц, которые только и делали, что восторженно ахали при виде знаменитой группы. Их глаза загорались при каждом появлении нас: кто-то торопливо доставал телефон, чтобы сделать фото, кто-то робко просил автограф, а кто-то просто не сводил восхищённого взгляда. Хоть я и любил свою популярность, иногда это доставало. Но. Я ни разу не отказал в фото. Ни разу. Это по сути такая же работа. Ятен обнимал Минако так, будто она была бесценной реликвией, сокровищем, которое он боялся выпустить из рук. В разгар праздника он преподнёс ей колье с бриллиантами. Камни переливались в свете ламп, и я даже боялся представить, сколько стоило это украшение. Он баловал её без меры, а она лишь принимала всё как должное, не скрывая своего алчного отношения к его щедрости. Для неё эти подарки были не знаком любви, а лишь подтверждением статуса - быть девушкой известного музыканта. Из всех гостей я знал только девочек, аутеров и чету Джибо. Что касается Усаги, то к ней я давно не испытывал ничего, кроме тёплой дружеской привязанности. Всё остальное осталось в прошлом. Самым неприятным моментом вечера стала встреча с Тено и Кайо. Когда я выходил из зала в уборную, а они только заходили в ресторан, произошло то, чего я подсознательно ждал, словно предчувствие не отпускало меня весь вечер. Я прекрасно знал, что она что-то такое выкинет, утопит меня в своей наигранной ненависти, как делала это всегда. Показательно. Намерено. Ради собственного алиби перед Мичиру. Тено демонстративно толкнула меня плечом - резко, с силой, чтобы это заметили все вокруг. Это была не случайность, а продуманный жест, очередная игра на публику, где она всегда была главной актрисой. Я поморщился от боли и неожиданности, а в груди вспыхнула глухая досада, смешанная с горькой ревностью. Мичиру слишком счастливо держала её за руку, когда Сецуна с Хотару отдавали их подарок - огромную коробку, перевязанную алой ленточкой, словно символ чего-то запретного и желанного одновременно. Мне нельзя было показывать свою ревность. Она должна меня доставать, злить, раздражать, как ядовитый шип, впивающийся в самое сердце. Я не должен был показывать, что мы как два магнита на самом деле тянемся друг к другу каждую чертову ночь, несмотря на все преграды и обиды. - Неуравновешенная дура, - пробормотал я себе под нос, чувствуя, как внутри закипает раздражение, как будто лава поднимается по венам. Я знал, они обе это услышали. В глазах цвета стали было удовлетворённое подтверждение, такой реакции она от меня и ждала, и это злило ещё больше. Обмывая лицо ледяной водой в мужском туалете, я сжимал кулаки так сильно, что костяшки побелели, боясь разбить зеркало вдребезги, как хотелось разбить этот вечер, эту фальшь, эту боль. Как она меня бесит! Как же она меня бесит! В этом зале, среди блеска хрусталя, мягкого света и фальшивых улыбок, я ощущал себя чужим. Всё вокруг казалось декорацией к спектаклю, где каждый играл свою роль: кто-то - счастливого влюблённого, кто-то - благодарную музу, а кто-то - обиженную гордячку. И только я стоял за кулисами, разрываясь между желанием сбежать и необходимостью остаться. Зато именно так у меня возник план. Нужно устроить встречу сегодня, но не на том же пляже, где могут снова застукать эти долбанные папарацци. Я найду другое место -тихое, уединённое, где можно будет наконец-то поговорить без масок и зрителей. И не как всегда в ее чертовой машине. - Тайки, можно тебя на минутку? - мой голос прозвучал мягко, почти нежно. Я заставил себя улыбнуться, глядя на Ами. Они с братом кружились в центре зала, окружённые ореолом золотистого света и такими же влюблёнными, счастливыми парами. В этот момент они казались воплощением идеала, но мне нужно было разрушить эту идиллию. -Минутку,- коротко кивнул Тайки. Он не стал ничего спрашивать, лишь на мгновение прижал к губам запястье девушки, обещая взглядом вернуться через пару минут. Мы отошли подальше от знакомых лиц, в тень колонн, где муз ыка звучала глуше. Я наклонился к самому его уху, чувствуя, как бешено, рвано колотится сердце где-то в горле, заглушая все звуки вокруг. - Не приходите сегодня ночевать домой. До самого утра. Заставь Ятена поехать к Минако, а сам останься у Ами. Пожалуйста. Я отстранился и посмотрел ему прямо в глаза, вкладывая в этот взгляд всю серьёзность своей просьбы. Тайки знал правду о нас с Тено. Знал о наших скрытых отношениях. И сейчас это знание было моим единственным козырем. - Не глупи, - его голос был тихим, но в нём слышалась тревога. - Вы уже прокололись один раз. Хочешь усугубить? А если вас увидят вместе? Он волновался за меня. Это читалось в его напряжённой позе и во взгляде, который он старался отвести. - Просто выполни мою просьбу. Без нравоучений. Я упрямо сжал в ладони холодный корпус сотового телефона до побелевших костяшек. Я не собирался отступать от задуманного ни на шаг. Тайки тяжело вздохнул, и на его лице промелькнуло выражение усталой обречённости. - Поступай как знаешь…- наконец сдался он. Его кивок был коротким и решительным. Он согласился выполнить мою просьбу. Я вернулся в банкетный зал, и, опустившись на своё место, сразу ощутил, как сердце отбивает неровный, тревожный ритм. Вокруг — приглушённый гул голосов, звон бокалов, запахи дорогих духов и свежих цветов, но всё это казалось далёким, словно за стеклянной стеной. Я быстро нашёл в алфавитном списке её фамилию, и, открыв окно сообщения, пальцы сами забегали по экрану, словно жили своей жизнью. В голове стучала одна мысль: только бы телефон был у неё с собой. «Через минут тридцать после моего ухода скажи, что разболелась голова и тебе надо проветриться. Буду ждать у себя в квартире. Братья не придут до утра. Пароль от домофона 127623, этаж ты знаешь. Сотри сообщение. Если не струсишь -жду». Я специально добавил про трусость. Это должно её задеть, зацепить за живое. Я был почти уверен: она не устоит перед вызовом. Нажав «отправить», я поднял взгляд и нашёл её за несколько столиков от себя. Я видел, как она медленно достаёт телефон из внутреннего кармана пиджака, пока Мичиру что-то оживлённо обсуждает с Сецуной. Её лицо оставалось спокойным, но глаза - я заметил это даже на расстоянии - с каждым прочитанным словом становились всё холоднее, острее, будто покрывались инеем. Губы сжались в тонкую линию, а в воздухе повисло едва уловимое раздражение. Она демонстративно убрала телефон обратно, и тут же, словно в насмешку над всем происходящим, обняла свою девушку, коснувшись губами её макушки. Но я успел заметить: она невесомо, почти неуловимо моргнула мне. Это был знак. Она принимает правила игры. Я не стал ничего объяснять, не прощался ни с кем - просто поднялся из-за стола, чувствуя на себе тяжёлый, осуждающий взгляд Тайки. Внутри всё кипело: азарт, предвкушение, вызов. Я устремился прочь из ресторана, в ночную прохладу, где воздух казался густым и пьянящим. Играть так играть. Посмотрим на твою смелость, Тено.