Жёлтая пресса

Я ведь не был уверен, придёт ли она, или всё-таки не сможет увильнуть из-под ревностного, всевидящего взгляда своей девушки. Эта мысль не отпускала меня ни на минуту, словно назойливый шёпот в тишине. Я не был уверен. Совершенно не был уверен, что она впервые за эти долгие, изматывающие пять месяцев решится наплевать на все негласные правила нашей опасной игры и рискнёт переступить порог моего дома. Встречаться в отелях казалось мне глупым, почти нелепым фарсом -слишком много чужих глаз, слишком мало настоящего уединения. Снимать квартиру посуточно - рискованно, каждый раз словно ходишь по краю пропасти. А как показала жёлтая, безжалостная пресса, даже пустынный пляж, где, казалось бы, нет ни души, становится невольным свидетелем наших тайных, запретных встреч. Я откупорил бутылку вина - не для вечера, а для себя, чтобы хоть немного унять дрожь внутри. Даже не пытался найти бокал в идеально чистой, блестящей после уборки приходящей домработницы кухне. Просто сделал несколько жадных глотков терпкого, виноградного алого напитка, ощущая, как лёгкое, почти пьянящее головокружение медленно расползается по телу. В ресторане я практически не ел, настроения не было. А так как почти все время за рулем, то пил только апельсиновый сок. Поставив бутылку на журнальный столик в центре гостиной, я нервно потянулся к сигаретам - дорогому сорту никотина, который давно стал моим спутником. Надо было завязывать гробить голосовые связки, но от этого осознания я только сильнее пристрастился к этой пагубной привычке. Пришлось принять душ -смыть с волос тонну сценического лака и остатки грима с лица. Я переоделся в простые домашние штаны и лёгкую футболку, чувствуя себя странно уязвимым без привычной маски. Но всё это время меня не покидала одна мысль: я просто не понимал, не верил, согласится ли она рискнуть всем ради этого молчаливого согласия- очередного её рискованного приближения ко мне. Я сбрасывал пепел на дно фарфоровой пепельницы, стоящей посреди стола, и смотрел в пустоту. В комнате царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь едва слышным тиканьем часов на стене, монотонным, как стук сердца, отсчитывающим мгновения ожидания. Включать телевизор не хотелось: экран казался чужим, а голоса дикторов, пустым шумом, не способным заглушить внутренний гул. Я лишь изредка поглядывал на экран телефона, следя за мучительным временем. Цифры на дисплее будто издевались надо мной, менялись так медленно, что казалось, будто секундная стрелка завязла в густом воздухе. Прошел час. Полтора. Время растянулось в бесконечную резиновую ленту, и я ощущал, как оно давит на плечи, заставляя сердце сжиматься от тревоги. В комнате пахло моей туалетной водой и сигаретным дымом. За окном подступала ночь окрашивая небо в холодные серо-синие тона. Звезды начинали просыпаться, освещая улицы. В стекле отражался тусклый свет лампы, и я видел своё лицо — уставшее, с тенями под глазами, в которых читалась вся тяжесть ожидания. Мне казалось, что время просто застыло, но, видимо, я ошибался. Оно шло вперёд -неумолимо, безжалостно. А она... не смогла. Не решилась. И теперь мне вновь предстояло соглашаться на обычные встречи - торопливые, украдкой, наперегонки с ветром. Я выдохнул очередную порцию дыма, ощущая предательское разочарование. Оно комом встало в горле, мешая дышать. В груди разливалась глухая тоска, смешанная с горьким привкусом никотина и осознанием: сегодня снова ничего не изменится. Но я ошибался. В тот самый миг, когда я с силой вдавил окурок в переполненную пепельницу, и рука уже потянулась к прохладному, запотевшему горлышку бутылки, в гулкой тишине квартиры раздался звук — тихий, почти робкий стук в дверь. Он был таким приглушённым, что если бы я не замер в гостиной, вслушиваясь в каждый шорох ночи, то наверняка бы его пропустил. Сердце пропустило удар и тут же забилось с удвоенной силой. Я резко подскочил с кресла, едва не опрокинув вино, и поспешно вернул бутылку на стол, словно боясь, что этот стук - лишь сон, который развеется от любого резкого движения. Не было ни секунды на раздумья. Я не стал тратить время на глазок, не стал спрашивать «кто там?». Пальцы сами повернули замок, и тяжёлая металлическая дверь распахнулась настежь. В эту секунду я не думал и не гадал. Я просто знал. Это была она. Я не ошибался. Это было не логическое умозаключение, а какое-то глубинное, животное чутьё — словно невидимый магнит, пульсирующий в груди, притянул её ко мне сквозь городскую суету и бетонные стены. Она стояла на пороге молча, не произнося ни слова. В её молчании было больше смысла, чем в тысяче признаний. Я рывком притянул её в квартиру, захлопывая за ней дверь с таким грохотом, что, казалось, содрогнулся весь подъезд. Щёлкнул замок, отсекая нас от внешнего мира. Я не стал включать свет. Зачем? Яркий свет разрушил бы эту магию момента. Квартира тонула в уютном полумраке. Единственным источником света была старая настольная лампа на подоконнике - её тусклый, янтарный отблеск падал на пол, рисуя причудливые тени. В углу комнаты мерно тикали настенные часы, и только их светящиеся в темноте зелёные стрелки напоминали о неумолимом беге времени. Она стояла передо мной всё в том же мужском светлом костюме, в котором я видел её в ресторане. Этот строгий крой лишь подчёркивал её непокорность, одержимость и скрывал изгибы фигуры, которые сводили меня с ума. Но главное отличие бросалось в глаза: её лицо скрывали непроницаемые чёрные солнечные очки. Видимо надетые, чтобы ее не узнали. Хотя золото ее волос, итак притягивало к себе внимание. Я просто притянул её к себе, жадно впиваясь в её губы. С таким первобытным, звериным голодом, словно это был единственный глоток воды в бескрайней, выжженной солнцем пустыне, где каждый вдох обжигает лёгкие, а надежда давно иссякла. В этот миг весь мир сузился до вкуса её кожи, до пьянящего аромата, заполнившего всё вокруг. И она не пыталась противиться. Напротив, с такой же отчаянной, всепоглощающей жаждой отвечала на мою страсть. Её пальцы, дрожащие от нетерпения, по привычке вцепились в атласную, белоснежную ленту — единственное, что сдерживало мои длинные, непокорные чёрные вихри. Она потянула за неё, и тяжёлая, шелковистая масса волос хлынула вниз тёмным водопадом. В этом жесте было больше, чем просто страсть. Это было безмолвное признание, снятие последних барьеров. Лента, символ сдержанности и порядка, упала на пол, став ненужной преградой. Теперь между нами не было ничего, кроме обжигающего жара тел и гулкого стука сердец, бьющихся в унисон. Я резко подхватил её, не разрывая магии поцелуя, и в этот миг весь мир словно перестал существовать, остались только мы, наши дыхания, сплетённые в одно, и бешеный стук сердец, который, казалось, заглушал все звуки вокруг. Она, будто доверяя мне без остатка, тут же обхватила меня ногами, а её руки нежно, но крепко обвили шею, притягивая ещё ближе. Я чувствовал, как её пальцы то зарываются в мои волосы, то мягко скользят по затылку, и от каждого такого прикосновения по спине пробегали мурашки. Ноги предательски подкашивались, но эта слабость только усиливала остроту момента. Я спотыкался о мебель, не замечая ничего вокруг: журнальный столик с грохотом отъехал в сторону, и могу поклясться, вино разлилось по белоснежному ковру. И матов завтра от братьев будет тьма. Лампа на подоконнике опасно качнулась, я задел ногой за длинный шнур, и чуть не стащил ее на пол, но мне было всё равно. В голове шумело, мысли путались, а в груди разгорался огонь, который требовал выхода. Я шёл через всю гостиную, словно в тумане, ведомый лишь инстинктом и желанием быть ближе. Я не заметил, как по инерции распахнул дверь в свою комнату, и она отлетела в сторону с глухим стуком, но даже этот звук не смог разорвать наш поцелуй. Я шагнул к кровати и, не в силах больше сдерживаться, осторожно, но решительно опустил её на атласное алое покрывало. Ткань мягко приняла её тело, а я тут же накрыл её собой, продолжая целовать с ещё большей страстью. Внутри меня бушевала буря: волнение, нежность, желание и страх потерять этот момент смешались в один пьянящий коктейль. И по сути, это был первый раз, когда я мог дать волю своим рукам, расстегивая пуговицы на ее пиджаке, на ее рубашке, скидывая ненужным грузом пиджак к подножью кровати. В машине все было иначе, на нас и вещи то оставались, да там и место было мало, и ощущения не те, а сейчас, это словно первый незримый раз без сковывающих оков. Словно разрушенная черта невозврата. Она сама ставила вечно эти рамки. Не желая что-то менять, и если бы не это чертово фото в газете, не факт, что и сегодня что-то изменилось бы. Мы не проронили и слова, пока с нетерпением сбрасывали с друг друга мешающуюся ткань. И все это, практически не разрывая волны жадных поцелуев. Один за другим, дикие, безжалостные, горячие. Она словно безудержная волчица, стащили с меня футболку, проводя ногтями по спине. Она оставляла красные дорожки от своих ногтей. Но это не приносило боли, наоборот, позволяло ощутить, что это не сумбурный сон, это правда. Она шипела, стоило провести носом по впадине между ее грудей, я ни разу до этого, не мог насладится их видом. Наощупь да, я и раньше сжимал их горячими ладонями, но ни разу не позволял, стащить с нее верх одежды. Да она и не давала, заостряя внимание на моих распущенных волосах. Не позволяя мне, в полную меру приручить ее к своим рукам. Сегодня все было иначе… Совершенно иначе, и касаясь губами, ее груди, я чувствовал, как бешено забилось ее сердце. Волчица, другого слова я не подберу. Она старалась держать дистанцию, не позволяя себе расслабиться в полную меру, но лишь до тех пор, пока я не коснулся внутренней поверхности ее бедра. Она зашипела. Вновь, с рвением кусая меня в плечо. Сколько же в ней безудержной страсти, и прогибаясь от переполненного ее возбуждения, подаваясь на встречу моим резким движениям пальцев, она не открывала глаз, замирая. Словно не хотела смотреть в мое лицо, боясь, что я узнаю ее настоящую. Ее ладони касаются моей груди, спины, ягодиц… Я даже не заметил, как под таким напором, мы сбросили все что на нас было надето. Она не позволяла себе произнести и звука, я это знал. Я уже привык. Привык, что она каждый раз сдерживает себя. Словно борется сама с собой. Был ли я ее первым мужчиной несколько месяцев назад, я не могу сказать, тогда это было слишком быстро. Так быстро, что мы сами не понимали, как это получилось. Сейчас же все иначе. Я знал, нас не потревожат. Тайки же пообещал. Да, моих ушей касалась вибрация ее телефона, скорее всего ее уже потеряла та, кого она предавала, позволяя моим объятиям, доказать, что она все равно будет моей. Придет время, и я добьюсь этого… Я отстраняюсь лишь для того, чтобы открыть верхний ящик прикроватной тумбочки. Блестит в ладонях квадрат защитной пленки, я зубами открываю… бросая на пол упаковку… латекс растягивается по всей длине моего возбуждения, сковывая истинные ощущения. Но здесь по-другому нельзя. Такая договоренность. Всегда. И соединяя наши тела, я словно в первый раз, ощущаю волну непередаваемого наслаждения. Это отличается от тех сковывающих движений встреч в ее машине. Мягкость матраса, позволяет ощутить всю бескрайность ощущений. Я двигаюсь быстро, закрывая теперь и свои глаза. И все так же молча, без единого звука с ее стороны. Хотя ее трепещущие ресницы, не скрывают, что она наслаждается моей близостью с ней. Я с жаром сжимаю ее грудь, совсем не маленькую, совсем не первого или второго размера… И неужели она постоянно заматывает ее, чтобы не слишком выделять свою принадлежность к женскому полу. Не понимаю. Просто не понимаю. Ведь стоит коснуться алой ореолы, укусить, коснуться языком, она прогнется в спине, и снова зашипит, практически выдирая мои волосы с корнем. Я касаюсь большим пальцем ее клитора, с силой надавив, играючи, ощущая, что ее самообладание почти теряется. -Перестань… - первое слово за сегодня, - она просит остановиться. Для нее это слишком чувствительно, ну уж нет, ты сама пришла сегодня, и это мои правила игры. И я даже не думаю убирать ладонь, просто заглушая ее, жадно целуя. Продолжая двигаться в так своим требовательным касаниям. Она шипит. Шипит так явно, теперь не просто проводя ногтями по моей спине, она словно оставляет след на моей кожи. Шрамы, она словно помечает меня. И я не выдерживаю, прокусываю ее нижнюю губу, чувствуя солоноватый вкус ее крови, ускоряя такт наших тел. Она содрогается, она вибрирует в моих руках, доходя до чувствительной точки конца. И это синхронно добивает меня…. Я отпускаю её, с облегчением стаскивая уже ненужный, липкий кусок использованной резины. Завязываю его в тугой узел и, почти с отвращением, сбрасываю на пол. Сердце колотится где-то в горле, а дыхание сбито- я хватаю воздух ртом, но вдохнуть глубоко не выходит. Это был не просто оргазм, а настоящий взрыв, накрывший меня с головой, лишивший сил и мыслей. Я не она - я не умею прятать свои эмоции, не умею делать вид, что ничего не произошло. С трудом поднимаюсь с кровати, чувствуя, как дрожат ноги. Подхожу к окну, распахиваю его настежь- шестнадцатый этаж, ночь, город внизу тонет в огнях и тумане. Нас никто не увидит. Я подставляю лицо ледяному осеннему ветру, и он тут же впивается в кожу тысячами невидимых иголок. Только так, в этом холодном дыхании ночи, я могу хоть немного успокоить бешеный ритм сердца. Пальцы дрожали так, что я едва смог ухватить измятый, почти пустой картонный прямоугольник. На подоконнике осталась последняя сигарета, мой молчаливый свидетель и единственный способ вернуть себе хоть каплю контроля. Щёлкнула зажигалка, и крошечный, нервный огонёк заплясал перед глазами, словно отражение моего собственного хаоса. Я глубоко, до боли в лёгких, втянул едкий дым. Он обжигал горло, но эта боль была почти приятна, острая, живая, она вырывала меня из сладкого тумана и заставляла прочувствовать до конца волну удовлетворения, которая всё ещё прокатывалась по телу, оставляя после себя звенящую пустоту. Сигарета тлела слишком быстро, я уничтожил её за пару жадных затяжек, почти не ощущая вкуса. Окурок полетел вниз, в сырую, непроглядную темноту двора. Я тут же с силой захлопнул окно, словно этим движением мог отгородиться не только от холодного ночного воздуха, но и от всего мира, который сейчас казался лишним и назойливым. Мой взгляд невольно метнулся к кровати. Она молчала. Тишина в комнате стала густой, почти осязаемой. Тено ещё сильнее закуталась в скомканное покрывало, будто оно могло стать бронёй, способной защитить её от меня, или от самой себя. Ткань скрывала изгибы её тела, но была бессильна спрятать уязвимость, разлитую в воздухе. Она закрывалась, и я чувствовал это каждой клеткой. Словно после этой волны наваждения, накрывшей нас обоих, она вдруг застеснялась: своей наготы, своих чувств, моего присутствия. А зря. В тусклом, почти призрачном свете луны, который робко пробивался сквозь приоткрытое окно, я видел лишь смутный, размытый силуэт. Но я знал, чувствовал каждой клеткой — это она. Самая красивая. В тот миг все остальные образы, все прошлые привязанности, которые когда-то казались мне важными, стёрлись из памяти, словно их никогда и не существовало. Они истаяли, как утренний туман под лучами солнца. Осталась только она: хрупкие, чуть вздрагивающие плечи, напряжённая, словно натянутая струна, линия спины и этот запах. Терпкий, дерзкий аромат её духов -на сто процентов мужских, чужой, но такой родной — смешивался с тяжёлым, пьянящим запахом нашей общей страсти, который всё ещё густо, почти осязаемо витал в остывающем воздухе комнаты. - Как ты избавился от братьев?- её голос, низкий и хриплый, разорвал плотную, звенящую тишину. Она неловко села на край кровати, её движения были резкими, нервными. Пальцы, заметно дрожа, потянулись к валявшемуся на полу пиджаку. Она нырнула рукой во внутренний карман и выудила телефон. Я знал, что там увижу. Десятки, сотни пропущенных вызовов от Мичиру. От той, кто считает её своей собственностью, своей вещью. Меня это не просто злило -это бесило. Нет, это чувство было глубже, острее. Я ревновал. Жёстко, дико, до боли в сжатых челюстях ревновал так сильно, что сам не мог в это поверить. - Тайки помог, - я пожал плечами, стараясь казаться равнодушным. Пальцы нащупали на полу свои вещи - холодные, чужие после жара наших тел -и я принялся натягивать их на себя. -Как ты ему это объяснил? - в её голосе проскользнула едва заметная дрожь волнения. - Он и так знает о нас, -ответил я спокойно, почти безэмоционально, затягивая шнурок на поясе спортивных штанов. -Знает?- она напряглась всем телом, словно готовясь к удару. -Да. Узнал по моим часам на фото, - вот так просто. Без увиливаний и оправданий. Но её это явно не устраивало. Я видел это по тому, как судорожно сжались её пальцы на корпусе телефона, как побелели костяшки. -Он согласился нас покрывать? Я замолчал на секунду, не в силах поднять на неё взгляд. Тишина в комнате стала давящей, удушающей. - Если честно... нет. Ему за нас страшно... Но у него нет выбора... - мой голос прозвучал глухо, надломленно, почти шёпотом. - Это неправильно…- она отрицательно качнула головой, и в этом жесте было столько усталости и безысходности. – Так не может продолжаться… - Расскажи ей! Расскажи ей всё! В чём причина! – мой голос сорвался на крик, полный отчаяния и бессильной ярости. - Не всё так просто, Коу… - она говорила тихо, но каждое слово било наотмашь. – Она без меня не сможет… Я принадлежу ей… Навсегда… Последнее слово она произнесла с такой всепоглощающей болью и обречённостью, что мне стало физически тошно. Будто кто-то сжал ледяной рукой сердце. Я резко отвернулся к окну и с глухой яростью ударил кулаками по подоконнику. Она думает о ней. О Мичиру. А я? А обо мне она хоть на секунду подумала? У меня тоже есть чувства! Я живой! Но ответом был лишь глухой звук удара и вязкая тишина… Она молча одевалась, не давая мне ни единого шанса задать ещё хоть один вопрос. - Коу… мне пора… Я не ответил. Просто стоял спиной к ней, позволяя ей молча собираться. Я знал: сейчас она уйдёт. Снова оставит меня одного в этой пустой комнате с невыносимой болью в груди и тяжёлой, давящей недосказанностью наших отношений.