Жёлтая пресса

Середина ноября выдалась по-настоящему холодной. Не то чтобы мороз лютовал, столбик термометра ещё не опустился ниже нуля, но пронизывающий ветер с залива, казалось, пробирал до костей. Он безжалостно хлестал по лицу, заставляя плотнее кутаться в шарф и ускорять шаг. Сегодня у нас большой концерт. Мы готовились к нему долгих полгода, вложив в эту программу не только мастерство, но и частичку души. Это было не просто выступление, а грандиозное шоу на два часа, где музыка сплеталась с танцем, а сцена оживала благодаря балету и дополнительным музыкантам. Местами мы сами становились частью постановки, и это требовало полной отдачи. Танцевать в унисон с балетом и одновременно играть — задача почти невыполнимая, но мы справлялись. За кулисами царил настоящий хаос. Я менял костюмы семь раз за вечер, и каждый раз это была гонка со временем. Я ненавидел грим всей душой. Тяжёлые слои пудры и краски стягивали кожу, а в отражении зеркала я видел не себя, а какое-то чужое, неестественно бледное существо. Чувствовал себя голубым — не в смысле цвета, а в смысле странной, холодной отстранённости от собственного «я». Но в таких шоу приходится жертвовать личным комфортом ради общей картины, ради магии, которую мы создавали на сцене. Почти весь концерт я пел в микрофон-гарнитуру, надетый на голову, словно наушник. И каждый раз, когда я надевал его, в голове возникала странная ассоциация. Этот атрибут напоминал мне мою экипировку Звёздной Воительницы. К образу которой, я хвала звездам, не возвращался уже давно. В эти моменты я ощущал себя одновременно уязвимым и всемогущим, теряя границы между реальностью и вымыслом. Внутри меня всё сжималось в тугой, пульсирующий узел, смесь дикого волнения и свинцовой усталости, от которой подкашивались ноги. Но стоило только вспыхнуть софитам, как этот узел лопался, и я проваливался в другую реальность. Всё исчезало: боль, страх, сомнения. Оставались только оглушительная музыка, слепящий свет и тысячи глаз, горящих из темноты зала, словно хищники в ночи. До выхода на сцену, каких-то двадцать минут. Воздух за кулисами был наэлектризован до предела, пахло кофем, дорогим парфюмом и дешёвой сладкой ватой из фойе. Зал был переполнен до отказа, трещал по швам. Проданы были не только все билеты, люди дрались за право стоять в проходах, дышать одним воздухом с нами. Ажиотаж вокруг танцпола был просто бешеным. Я выглянул в щель между тяжёлыми бархатными кулисами. Внизу, в полумраке, колыхалось живое море. Оно волновалось, ревело, тянуло к сцене тысячи рук с зажатыми в них телефонами и светящимися палочками. В гримёрке было не продохнуть от цветов -горы букетов, плюшевых игрушек, плакатов с нашими лицами. «Три огня -лучшие!». Быть самой популярной группой Японии - это как сидеть на пороховой бочке. С одной стороны - эйфория, с другой - дикое, животное давление. Признания в любви летели на сцену градом. Я ловил этот кайф, упивался им до дрожи. Гримерша наконец закончила. Последний штрих - и моё лицо стало маской. Холодной, идеальной, чужой. Начинать приходилось с резкого подъёма над залом. Платформа взмывала вверх практически без страховки, и в этот момент я всегда ловил невероятное ощущение вседозволенности. Словно я мог шагнуть в пустоту и не разбиться. Я знал, девчонки тоже здесь. Мы самолично отдали им билеты в первый ряд. Для всех. Даже для аутеров. Хотя Мичиру и сама сегодня была с нами на сцене в двух номерах. Именно из-за этих чёртовых репетиций она и проводила столько времени с Ятеном. Особенно сейчас, когда Харука улетела на соревнования во Флориду. Её не было в Японии уже две недели. И если с Мичиру она наверняка созванивалась, мне не прислала ни одного чёртового смайла. Я не рискнул ей звонить сам. Это было бы проявлением слабости, а я и так балансировал на грани. Я просто ждал её возвращения, как приговорённый ждёт помилования, которого может и не быть. Она вновь была первой. В этом не приходилось сомневаться. Что мотокросс, что Формула 1 - её реально некому было догнать. Она была недосягаемой звездой, а я- лишь тенью на её пути. Я так скучал по ней. Это было не описать словами. Меня всего переполняло звенящее, болезненное ожидание, смешанное с глухой яростью и тоской. Я не мог открыто это показывать, демонстративно продолжая встречаться с Арри. С одной разницей: она, как голодная гиена, всячески добивалась более явных отношений. И я даже уже готов был согласиться. Мне нечего было терять. Раз Тено решила остановить нашу связь, даже перед своим отъездом, ни разу не приехав на пляж. Хоть я и ждал её там каждый проклятый день, до рези в глазах всматриваясь в горизонт. -…Пять минут! Все готовы? - коснулся моих ушей голос продюсера. Он сегодня лично хотел быть одним из первых, кто посмотрит, на что уходят его деньги. Хотя мы и приносили ему миллионы иен, его взгляд оставался холодным и оценивающим, как у мясника на рынке. И вот он -апогей, кульминация всего, ради чего мы жили, дышали и сходили с ума. Наш сольный концерт. Новая программа, от которой воздух в зале наэлектризован до предела. Я вскидываю руку вверх, и по рядам проносится не просто волна - это цунами восторга, рев, от которого дрожат стены. В этот миг я ощущаю себя не просто артистом — я бог этого храма, ядро сверхновой, вокруг которого вращается вся эта пёстрая, обезумевшая вселенная. Я дирижирую не только музыкой - я держу в ладони их сердца, сжимаю и отпускаю по своей воле. Вижу их лица. Размытые пятна, искажённые экстазом. Их руки тянутся ко мне, как к спасению, а экраны телефонов вспыхивают холодным пламенем - тысячи крошечных звёзд, их жалкая, отчаянная попытка дотянуться до легенды, коснуться хотя бы краешка моего безумия. Сцена слепит. Прожекторы бьют в глаза, но я не отворачиваюсь. В этом ослепительном аду я вижу всё: блеск пота на коже, безумие в расширенных зрачках. Я слышу не просто музыку -я слышу дикий, первобытный ритм тысяч сердец, бьющихся в такт с моим. Это не концерт. Это жертвоприношение. Это мой триумф. Абсолютная, дикая власть над их эмоциями. Я -их идол, их наваждение, их мега-звезда. И в этом свете, прожигающем насквозь, я чувствую себя по-настоящему живым. Живым так остро и больно, будто под тяжёлыми наркотиками - на грани между эйфорией и агонией. Я играю с ними в открытую, без правил. Наше шоу с балетом - это вакханалия, слишком откровенная, слишком дикая. Мы трое - единое целое, мы живём другой жизнью на этих два часа. Мы прожимаем романтические картины так яростно и честно, что грань между игрой и реальностью стирается до крови. И так больше двух часов. Без остановки. На износ. К финалу голова идёт кругом от усталости и адреналина. Мы выкладываемся не на сто процентов мы сжигаем себя дотла, на двести, на тысячу. Пот градом льётся с моих волос, заливает глаза, смешивается с гримом. Щёки пылают огнём, словно я пробежал марафон через преисподнюю. Мы выходим на бис. Это уже не музыка -это дикая, необузданная феерия, где свет и звук сплетаются в огненный вихрь, разрывающий реальность на куски. Концерт ослепителен в своей первобытной жестокости и уродливой, выворачивающей наизнанку красоте. Толпа — это ревущий, беснующийся зверь. Они визжат, как одержимые, их лица искажены в экстазе, а из перекошенных ртов летит слюна и хрип. Нас забрасывают цветами, мёртвыми, безжизненными лепестками, что падают к нашим ногам, словно саван. Это подношение падшему богу сцены. А я... Я лишь криво усмехаюсь этой марионеточной улыбкой, натянутой на лицо так туго, что кажется, кожа сейчас лопнет. Я смотрю в это бесконечное, кишащее море девчачьих лиц -восторженных, мокрых от слёз счастья или дешёвой туши. Я ищу среди них одно-единственное лицо. То самое. Но её нет. Пустота. За кулисами ждёт Мичиру. Она была во втором отделении. Её скрипка пела две композиции - нежно и пронзительно, до боли в зубах. У них даже был сольный номер с Ятеном. Вдвоём. Это было так нежно и красиво... Слишком красиво. Так приторно искренне и хрупко, что можно было поверить: между ними не театральная иллюзия постановки, а настоящее чувство. Настоящая ложь. Я хватаю бутылку с водой и выливаю её на себя одним резким движением. Ледяные струи стекают по шее, по груди, но не могут смыть этот липкий жар софитов. Голова идёт кругом. Эйфория пробивает каждую клеточку тела, словно это волна самого сладкого, самого грязного оргазма, от которого сводит мышцы. И я могу поклясться, ощущения ничем не хуже. Я знаю: заходя в свою гримерку, я жду Арри. Она придёт с этими своими глупыми глазами и запахом ванили. И я не сдержусь. Мне просто нужно это - грубо, быстро, чтобы заглушить эту ноющую дыру внутри. Я позволю ей соблазнить себя прямо здесь, в гримерке, на этом продавленном диване. Я возьму ее, как последнюю шлюху. На зло тебе, себе и всему этому проклятому миру. Я больше не буду ждать… Вымораживает до дрожи… Я дотягиваюсь до сигарет дрожащими пальцами, с жадностью закуриваю. Никотин сейчас сильнее алкоголя на голодный желудок. Он просто сносит крышу, выжигая остатки разума. Громкий, настойчивый стук в дверь - как удар хлыста по натянутым нервам. Сердце уже колотилось где-то в горле, в висках пульсировала кровь, смешанная с адреналином и едким дымом сигареты. Пришла. Наконец-то. Давно пора. Я всё решил. Я рванул дверь гримёрки на себя с такой силой, что, казалось, петли застонали от боли. Сигарета, зажатая намертво зубами, хрустнула фильтром - этот звук был единственным, что я слышал в оглушающей тишине собственного бешенства. Я шагнул в коридор, готовый к встрече, и... мир пошатнулся. - Какого хрена…- слова застряли в горле, превратившись в надсадный кашель. Дым, который я так жадно глотал секунду назад, теперь душил, заставляя отступить назад, в полумрак своей крепости. Инстинкт самосохранения вопил об опасности, но было уже поздно. Посторонний сюда не войдёт. Никогда. Но для неё охрана лишь досадная формальность, пыль под ногами. Она проходит везде. Это была не Арри. Не её приторно-сладкая улыбка и не этот пустой, кукольный взгляд поверх вываливающегося из декольте пятого размера. Передо мной стояло моё персональное проклятие, мой личный, оживший ночной кошмар. - Видимо, ты не меня ждал? - её голос, пропитанный ядом и иронией, разрезал тишину. Она закрыла дверь за собой с тихим, издевательским щелчком замка. Взгляд, которым она меня окинула, был физически ощутим - концентрированная ненависть и ледяное отвращение. Она смотрела так, будто перед ней не живой человек, а разлагающаяся куча мусора. - Не тебя. Свою безмозглую девушку, - процедил я сквозь зубы. Голос звучал чужим, отчуждённым металлом, звенящим от напряжения. Видеть её сейчас было невыносимо. Ярость клокотала внутри, требуя выхода: хотелось сорвать со стены зеркало, разбить его вдребезги о голову или просто крушить эти стены голыми руками до крови на костяшках! Я ждал её появления и ненавидел её за это одновременно. - Гримерка Мичиру через три двери по левой стороне,- выплюнул я грубо, со всей накопившейся злостью. - Знаю... Я ждала её весь концерт. Сейчас она переодевается... - она не увиливала. Её честность была убийственной, острой, как лезвие у горла. -Тогда зачем ты пришла ко мне?.. - я не мог оторвать взгляда от её глаз. Цвета грозового неба перед бурей. Глубокие, бездонные омуты, которые смотрели мне прямо в душу и выворачивали её наизнанку грязными когтями. -Ты же во Флориде... - Я прилетала ещё рано утром...- пауза повисла в воздухе тяжёлым свинцовым облаком. Она боролась с собой: сказать или промолчать? Её голос предательски дрогнул. - Захотелось коснуться твоих волос... -прошептала она так тихо и дико одновременно, что у меня перехватило дыхание. В этот момент мир вокруг перестал существовать. Исчезли запахи грима и пота, исчез гул за стеной. Остались только мы двое в эпицентре урагана. Моё самообладание рухнуло, как прогнившая балка под весом крыши. Я ненавижу её! Ненавижу так люто, до боли в сведённых скулах! Хочу, чтобы она исчезла из моей жизни навсегда, оставила меня в покое... Но тело действовало вопреки разуму. С первобытным, звериным рыком я вцепился в воротник её нелепого мужского пиджака. Пальцы свело судорогой, и я рванул ткань на себя с такой нечеловеческой яростью, что нитки с треском лопнули, словно струны на расстроенной гитаре. Она не отшатнулась, нет. Наоборот, её тело подалось вперёд, навстречу моей ярости, и она сама впилась в мои губы с яростью голодного хищника, загнавшего свою жертву в угол. Это не был поцелуй. Это была война. Это было кровавое доказательство того, что вся моя бравада - трусливая ложь самому себе. Я не мог сопротивляться её власти, этой ядовитой, сладкой отраве, что текла по моим венам вместо крови. Её пальцы, холодные и уверенные, привычным, собственническим жестом стащили с моих мокрых от пота и ледяной воды волос ленту. Ткань с тихим шелестом упала на пол, и мои волосы рассыпались по плечам тёмной волной. - Зачем... - прохрипел я ей прямо в губы, задыхаясь от этой мучительной пытки близостью. Голос сорвался на рык.- Зачем ты всё время распускаешь мне волосы? Я укусил её. Сильно. До крови. Впился зубами в её нижнюю губу, чувствуя, как лопается тонкая кожа. И тут же, не давая ей отстраниться, зализал рану своим языком, наслаждаясь солёным, металлическим вкусом её боли. Вкус её поражения. -Так ты принадлежишь лишь мне… -прошептала она мне в лицо, и её дыхание обожгло кожу. В её голосе звенела сталь. - Кроме меня, никто не смеет касаться твоих волос, Коу… Иначе я убью тебя… Впервые за всё это проклятое время она была честна со мной до конца. Не играла. Не лгала. Впервые она ставила рамки не мне, а себе самой. Впервые не скрывала своего безумного, разрушительного отношения ко мне. И эта дикая, неприкрытая правда пугала меня до дрожи в коленях больше любой изощрённой лжи. Комната перестала существовать. Не диван стал нам убежищем, я смахнул с гримерного столика всё, что попадалось под руку. Всю эту дрянь: косметику, тоналку, пудру. Флаконы летели на пол, разбиваясь вдребезги с оглушительным звоном. Осколки хрустели под ногами, но я не чувствовал боли. Я не мог побороть рвущееся наружу возбуждение, дикое и неконтролируемое. Она сводила меня с ума. Постоянно. И я понимал, что совершаю ошибку, идя против самого себя, плюя на все свои принципы. А Тено... она это почувствовала. Она всегда чувствовала меня слишком хорошо. Вновь доказывая мне, что я, лишь её марионетка на тонких нитях. И никто больше не смеет меня приручать. Больше никогда. В этом уже не было просто страсти, или просто секса. Это была черта. Грань между недосказанностью и пугающей искренностью в её отношении ко мне. Мы слышали требовательный стук в дверь, глухие удары кулаком по дереву. Видимо, Арри всё-таки приходила. А может, кто-то из группы или братья искали нас. Но нам было плевать. Абсолютно наплевать на весь мир за этими стенами. Мы были заперты в собственном аду наслаждения друг другом. И она впервые не спешила к своей морской нимфе, которая вновь ожидала её где-то там. Хотя я почему-то был уверен: ей было с кем провести это время. И Ятен здесь был завязан по самые уши... -… Коу... что это было... -проговорила она уже на пороге, собираясь уходить. И только сейчас я заметил несколько багровых пятен на её шее -следы моих засосов. Не специально. Так уж вышло. - А не хрен меня бросать на такое долгое время... -честно признался я, не желая отпускать её ни на минуту. - У меня тоже есть работа, Коу. Не только тебе горланить в микрофон! У меня соревнования! - Она не увиливала от разговора. Впервые мы говорили больше обычного. - Знаю...-Я ещё раз поцеловал её на прощание. Наконец-то позволил ей выйти из моей гримёрки. Её губы алели слишком ярко на бледном лице, а глаза не скрывали волну огня, что всё ещё бушевала внутри неё. И мы даже не заметили в полумраке коридора этот тихий щелчок затвора фотоаппарата... Щелчок, который мог стоить нам всего.