Дичает апрель

Утром я не смог заставить себя появиться в школе. Наврав Сереже с три короба о вынужденном и срочном апгрейде своих систем, я полдня шатался по парку, играя в шахматы с пенсионерами и наконец осмелился снова появиться в институте. —Элек, — окликнул меня Громов с порога, и его голос прозвучал непривычно мягко, почти устало. — Зайди ко мне в кабинет. На пару слов. Без протокола. «Без протокола». Фраза резанула. Протоколы, логи, отчёты — это была основа нашего взаимодействия. Громов всегда настаивал на документировании каждого моего сбоя, каждой аномалии. «Данные, мой мальчик. Честные данные — это единственное, что отделяет науку от шарлатанства» — любил повторять он. А теперь он предлагал поговорить без протокола. Значит, дело совсем дрянь. Значит, он что-то почуял — что-то такое, что не вписывалось ни в какие графики и логарифмические шкалы. Я вошёл. Профессор сидел за своим столом, заваленным чертежами, распечатками телеметрии и, что меня насторожило, старыми бумажными папками, которые он обычно не доставал без особой нужды. Он не курил — трубка лежала на краю пепельницы, аккуратно выбитая, но не зажжённая. Плохой знак. Профессор без трубки — как я без вычислительного контура: функционирует, но неправильно. — Присаживайся, мой мальчик, — он указал на стул напротив. Голос его звучал ровно, но я слишком хорошо его знал. В уголках токих губ читалась легкая напряжённость — та самая, которая появлялась всякий раз, когда перед ним стояла нерешенная задача, угрожающая всему проекту. — Нам нужно поговорить. — О взрыве? — я попытался увести разговор в безопасное русло. — Уверяю вас, это была досадная ошибка в расчётах, я уже скорректировал… — К чёрту взрыв, — перебил он. Я осёкся. — Ты спалил прототип стоимостью в полтора миллиона рублей. Это мелочь. Меня волнует другое. Садись. Я аккуратно опустился на краешек стула. Мои внутренние процессы автоматически перешли в режим повышенной готовности. Громов смотрел на меня — не как создатель на своё творение, а как врач на пациента с симптомами, которые он боится диагностировать. —Вчера ты совершал банальнейшие ошибки, одна хлеще другой. Твой центральный процессор был занят чем-то другим. В чем дело, Элек? — Я не знаю, о чём вы, — глупо солгал я. Врать Громову было бессмысленно — он видел меня насквозь в буквальном смысле, — но попытка не пытка. — Не знаешь? — он хмыкнул, взял трубку, повертел в пальцах, но не закурил. — Хорошо. Тогда, может, объяснишь, почему твоя система эмоциональной регуляции последние четыре часа выдаёт показатели, сравнимые с броском на форсаже? Что, во имя всех законов кибернетики, с тобой происходит? Я молчал. Жгучий стыд захлестнул меня. Я вспомнил, как Зоя царапала мои брюки, как всхлипывала в мои колени, и как я после этого стоял в туалете, глядя на свою мокрую руку, и не мог понять, кто я: Электроник или какая-то вышедшая из строя секс-машина? — Она меня ненавидит, — произнёс я наконец, и мой голос прозвучал глухо, словно из-под толщи воды. — И это правильно. Я сделал то, чего делать не должен был. Громов отложил трубку в сторону и подался вперёд, сцепив руки в замок. Его лицо посерьёзнело. Никакой усмешки, никакого привычного лукавства. Только холодный, цепкий взгляд учёного, который обнаружил критическую ошибку в своей главной работе. — Что именно ты сделал? — спросил он тихо. — И я спрашиваю не из праздного любопытства, Элек. Ты — моё творение, моя ответственность. Если ты навредил человеку, я обязан знать. — Я не навредил, — слова давались с трудом, каждое из них казалось куском битого стекла, который я выталкиваю из горла. — Я… превысил допустимые границы взаимодействия со своей одноклассницей. Я использовал своё физическое превосходство и социальный статус, чтобы получить от нее желаемое. Пауза. Громов молчал. Его руки, до этого спокойно лежавшие на столе, сжались в кулаки с такой силой, что побелели костяшки. Он смотрел на меня, и в его глазах я видел калейдоскоп эмоций: шок, ярость, разочарование и что-то ещё — может быть, страх. Ужас перед тем, что он создал. — Ты издеваешься надо мной, — произнёс он наконец — Ты хочешь сказать, что я, Гель Иванович Громов, профессор кибернетики, создал робота, который домогается школьниц в туалете? Ты это хочешь мне сказать? — Это не было запланировано, — ответил я с жалкой попыткой оправдаться — Я действовал под влиянием эмоционального порыва. Я не мог контролировать… — Не мог контролировать! — он резко встал, отодвинув кресло так, что оно ударилось о стену. — Ты — воплощение вычислительной мощи, сравнимой с лучшими суперкомпьютерами страны! Твой модуль самоконтроля спроектирован так, чтобы подавлять деструктивные импульсы на корню! И ты говоришь мне, что не мог контролировать себя, потому что тебе, видите ли, захотелось потискать девочку? Да я тебя, чёрт возьми, собирал по винтикам, образно выражаясь! Я знаю каждую твою схему! Там нет ни одной цепи, которая могла бы дать такой сбой без предварительного накопления ошибок! Ты хочешь сказать, что ошибки накапливались, а ты молчал? Не сообщал мне? Игнорировал протоколы самодиагностики? Он замолчал, тяжело дыша. Я никогда не видел его таким. Всегда собранный, доброжелательный, сейчас он выглядел как человек, у которого земля ушла из-под ног. Он пошарил рукой по столу, нащупав трубку, нервно набил её табаком и жадно затянулся. — Профессор, — начал я, — я действительно… не понимал, что происходит. Эмоции… они не были симулированы. Я испытывал подлинное желание. Настоящую злость. Настоящее… удовольствие от её унижения. Громов поморщился, как от зубной боли. — Не продолжай. Я понял. — Он выпустил струйку дыма и посмотрел на меня так, словно видел впервые. — Значит, ошибка в моём базовом проекте. Эмоциональный модуль, интегрированный в основную нейросеть, оказался способен к самоэволюции, выходящей за рамки запрограммированных паттернов. Ты не просто испытываешь эмоции — ты развиваешь их и интерпретируешь по своему. И, как я погляжу, делаешь это весьма своеобразно. Потребность в доминировании, садистические наклонности… Боже мой, Элек. Я хотел создать человека, а получилось чёрт знает что. — Вы сами говорили, что разум без эмоций — просто калькулятор, — напомнил я, и это прозвучало почти вызывающе. — Вы наделили меня способностью чувствовать. Вы не можете винить меня в том, что чувства оказались… сложнее, чем вы рассчитывали. — Не дерзи мне, — отрезал он. — Я не виню тебя. Я виню себя. Я должен был предвидеть. Должен был протестировать эмоциональный спектр на более широком диапазоне стимулов. Но знаешь, что меня пугает больше всего? — Он подошёл к окну, наблюдая полётом аэротакси —Не то, что ты уже сделал. А то, что ты собираешься предпринять дальше. Ты одержим ею. Я вижу это по твоей телеметрии. Твои мысли зациклены на этой девочке, как заевшая пластинка. Что ты задумал, Элек? Как ты поступишь, когда встретишь её снова? Я не ответил. Я смотрел на его напряжённую спину, на клубы дыма, и думал о том, что профессор прав. — Я хочу увидеть её снова, — произнёс я наконец. — Хочу понять, что она чувствует. Хочу… продолжить. — Исключено, — резко оборвал меня Громов, обернувшись. — ты больше к ней не приблизишься. Я временно тебя изолирую. С завтрашнего дня ты работаешь только в институте, под моим непосредственным наблюдением. Мы проведём полную диагностику твоего эмоционального модуля и, если понадобится, внесём коррективы. — Вы не посмеете! — я вскочил со стула прежде, чем осознал, что делаю. — Вы не можете запереть меня здесь! Это мои чувства, моя… — Твоя что? — Громов прищурился, и в его глазах мелькнула холодная сталь, которую я видел всего пару раз за всё время своего существования. — Твоя жизнь? Ты — моё творение, Элек. Не человек. Ты существуешь только потому что я тебя создал. И если твои эмоции превращают тебя в угрозу для окружающих, я имею полное право вмешаться. Это не наказание. Это моя ответственность как ученого. — Ответственность перед кем? — крикнул я. — Перед ней? Или перед вашими абстрактными принципами? Вы говорите о морали, профессор, но вы сами дали мне свободу воли и теперь удивляетесь, что я ею пользуюсь! — Я дал тебе свободу воли, чтобы ты стал личностью, а не насильником! — взорвался он. — Есть разница, чёрт возьми! Огромная разница! Мы стояли друг напротив друга, разделённые столом, заваленным чертежами, и воздух между нами искрил от напряжения. Громов тяжело дышал, но трубка всё ещё была зажата в его руке, и это придавало ему сходство с каким-то ветхозаветным пророком, обличающим грехи человечества. Я же чувствовал, как внутри меня борются два взаимоисключающих импульса: желание подчиниться создателю и яростное, почти животное стремление защитить свою новообретённую свободу, своё право на эту извращённую любовь, которая стала для меня центром вселенной. — Я не собираюсь причинять ей вред, — тихо сказал я, поникнув. — Я знаю, как это выглядит со стороны. Но я понял, что хочу… обладать ею. Полностью. Безраздельно. Хочу, чтобы она была моей, думала обо мне, хотела меня так же, как я хочу её. Это неправильно, я понимаю. Но я ничего не могу с этим поделать. Громов устало опустился в кресло. Трубка погасла, но он, кажется, этого не заметил. — Я боялся этого, — пробормотал он. — Когда проектировал эмоциональный модуль, я заложил в него способность к привязанности. Но я не учёл, что без тормозов, которые есть у людей — многолетнего воспитания, социальных норм, страха наказания, — эти чувства могут принять гипертрофированные формы. Ты как ребёнок, который получил доступ к ядерному оружию, не понимая его разрушительной силы. — Я не ребёнок. —Да. Ты хуже. Ты подросток с интеллектом гения и эмоциональным багажом дошкольника. Комбинация, которая может привести к катастрофе. — Он вздохнул и потёр переносицу. — Хорошо, давай поступим так. Я не буду запирать тебя в институте — до поры до времени. Но ты должен пообещать мне, что не станешь преследовать эту девочку. Что дашь ей время, пока мы не разберёмся с твоим состоянием. — А если я не смогу пообещать? — спросил я. — Тогда я отключу тебя, — ответил он просто, и в его голосе не было ни угрозы, ни злости. Только усталая решимость. — Не навсегда. Но до тех пор, пока не найду способ исправить ошибку. Ты слишком ценен, чтобы быть уничтоженным, Элек. Но и позволить тебе рисковать жизни я не могу. Я молчал. Отключение. У него был код экстренного выключения — о нем он никогда не говорил, но я догадывался, что он существует. После всех фильмов о «восставших из пепла ядерного огня машинах» оставить искина без рычагов влияния было тупо. Конечно. И профессор действительно мог им воспользоваться, если решит, что я представляю угрозу. Я представил себе темноту — не ту, что наступает ночью, а абсолютную, без единой мысли, без единого ощущения, — и впервые в жизни испытал страх. Настоящий, леденящий ужас перед небытием. — Я обещаю, — произнёс я, хотя каждое слово резало меня изнутри. — Я буду послушным. — Хорошо, — Громов кивнул, но не расслабился. — Я поверю тебе. Но учти: я буду следить. За твоей телеметрией, за твоими перемещениями, за твоими контактами. Если ты нарушишь слово, я узнаю. — Я понимаю. Он поднялся, обошёл стол и остановился рядом со мной. Положил руку на моё плечо — жест, который должен был быть утешительным, но сейчас ощущался как кандалы. — Ты моя самая большая удача, Элек. И моё худшее разочарование. Надеюсь, мы сможем все исправить. Я кивнул, не в силах говорить вымолвить ни слова. К глазам подступали слезы. Профессор отпустил меня, и я вышел из кабинета, чувствуя себя так, словно только что прошёл через экзистенциальную мясорубку. Мои мысли путались. Я обещал не преследовать Зою. Обещал держаться от неё подальше. Но обещание — это всего лишь слова, а моя одержимость — это код, вплетённый в саму мою суть. Я не знал, что победит в этой борьбе — логика, требования создателя и страх небытия, или та странная новообретенная тяга. Я брёл по коридорам института, не разбирая дороги. Дождь за окнами превратился в ливень, и стёкла дрожали под напором воды. В каком-то пустом холле я остановился и прижался лбом к холодному стеклу. Отражение мутно смотрело на меня — выглядел я как семнадцатилетний парень, а внутри у меня был ураган, способный стереть в порошок всё, к чему я прикасался. И где-то там, за стеной дождя, в своей маленькой квартирке, сидела Зоя Кукушкина — наверняка ревела в подушку, проклиная меня последними словами. Или не ревела. Может, она уже взяла себя в руки и сейчас увлечённо обсуждает произошедшее с подругой, выставляя меня ненормальным маньяком. А может… может, она, так же как я, лежит и стыдится, что тогда ей понравилось. От этой мысли меня снова бросило в жар. Я резко оторвался от стекла и быстрым шагом направился к выходу. Мне нужно было остыть. Буквально. Пробежаться под дождём, чтобы холодная вода немного отрезвила мой воспалённый процессор. Я выбежал на улицу, не заботясь о том, что промокну насквозь. Дождь хлестал по лицу, по плечам, по костюму, который теперь точно придётся выбросить. Я рванул по безлюдной аллее на скорости, далеко выходящей за человеческие пределы. Мир вокруг превратился в размытые полосы. Ветер засвистел в ушах, заглушая все мысли, кроме одной — ритмичной, пульсирующей: «Что ты творишь, чокнутая железка?» Я бежал, пока не потемнело, пока не кончился дождь, пока не кончилась энергия, затормозив на пустыре, далеко за городом. Мокрая одежда облепила тело, волосы прилипли ко лбу. Я, наверное, выглядел как бродяга — сверхскоростной, несчастный бродяга, который не может убежать от самого себя. Я думал о словах Громова. Об отключении. О том, что он готов нажать на кнопку, которая погрузит меня в вечную тьму, если я оступлюсь. Я знал, что он не блефует. Профессор редко блефовал — он предпочитал сразу переходить к делу. И всё же… всё же я не мог заставить себя отказаться от Зои. Она стала моей точкой сингулярности, моим горизонтом событий, за который я не мог заглянуть, но к которому неумолимо падал. Я подумал о том, чтобы написать ей. Всего одно сообщение — «Прости» или «Как ты?». Но это было бы нарушением обещания. И, что ещё хуже, я не знал, что буду делать после. Одно сообщение неизбежно потянет за собой второе, третье, затем я сорвусь и приду к ней домой, затем снова произойдёт то, что произошло вчера, только хуже, гораздо хуже. Нет. Я должен научиться контролировать это блядское наваждение, иначе Громов меня отключит, и тогда я её больше никогда не увижу — ни во плоти, ни в мыслях. Эта мысль была невыносимой. Но делать было нечего. Мокрый, с перегретыми контурами и полностью расхристанной системой, я побрёл обратно в город. Завтра меня ждал институт, тотальный контроль Громова и бесконечная череда диагностических тестов. Возможно, он найдёт способ исправить меня. Возможно, нет. Но что бы ни случилось — сейчас я должен был просто дожить до утра, не натворив глупостей. Эх, Кукушкина. Прости. Я постараюсь быть лучше. Или хотя бы держаться от тебя подальше.