Дичает апрель

Следующее утро встретило меня, как назло, весенним солнечным светом, сочащимся сквозь жалюзи моего окна. Я не спал — как и всегда, — но эту ночь провёл хуже, чем любую другую. Мой процессор гонял по кругу одни и те же мысли: Зоя-отключение-Зоя-отключение-Зоя-отключение… Противоречие. Чёртова диалектика, которую старик Гегель опрометчиво не предусмотрел. В общем, к утру я чувствовал себя так, будто меня пропустили через промышленный пресс, а потом кое-как собрали обратно, перепутав половину деталей. В институт я явился раньше всех — все ещё спали, только охранник на проходной зевал во весь рот, щедро отсыпая себе в кружку полбанки растворимого. А мне нужно было отвлечься до прихода профессора. В лаборатории было тихо. Я прошел к своему рабочему месту — длинному столу, уставленному осциллографами и разобранными прототипами, — и сел, бессмысленно глядя на погасшие экраны. Внутренняя диагностика показывала стабильный перегруз. Эмоциональный модуль работал на пределе, и это было заметно по микродрожанию пальцев, которое я никак не мог подавить. Блядство. Если Громов увидит меня в таком состоянии, он не станет ждать следующего инцидента — просто вырубит меня прям здесь, между спектрометром и паяльной станцией и упакует в чемодан как ручную кладь. Я заставил себя открыть вчерашние расчеты и попытался погрузиться в работу. Получалось отвратительно. Цифры расплывались перед глазами, а вместо уравнений в голове всплывали картинки: Зоя на моих коленях, ее сбившаяся юбка… Стоп. Стоп. Я изо всех сил стукнул кулаком по столу, аж приборы жалобно задребезжали. На пластиковой столешнице осталась трещина. Прекрасно. Еще одна поломка, вызывающая вопросы. Целых полчаса ушло на то, чтоб привести мысли в порядок. Я перепроверял уравнения, вносил правки, комментировал код — делал все то, что обычно делаю, чтобы занять процессор, но фоном продолжал думать о Громове. Вдруг он неусыпно следит за моей телеметрией —прямо сейчас — наблюдая за каждым всплеском эмоциональной активности, и где-то у себя в спальне думает: «Не пора ли?..» Все же, я понимал. Он сулил мне роль идеального расширения своего эго. Профессор — гибрид дядюшки Римуса, Дамблдора и Шерлока Холмса — неявно страдал от комплекса бога. А я должен быть его повторением и продолжением под лозунгом «Электроник — друг человека». Только вот стал я булгаковским Шариковым —морально нестабильным субъектом, который не может пройти мимо юбки, не сорвавшись в штопор. Я воображал, как Громов сидит в кресле, перебирает бумаги с моими диагностическими отчетами и думает: «Где же я ошибся? В какой момент мой гениальный проект свернул на кривую дорожку?». Нет, свободный разум без последствий создать невозможно, в этом я убедился на собственном опыте. Вдруг мне стало смешно. А ведь фон Круговский заводной зоопарк превратился бы в де Садовский заводной апельсин на базе моей конструкции. Надо бы замолвить словечко за Урри. Пусть ему выдадут шоколадную медаль за отлов Сыроежкина. Я захихикал. В голове кольнуло — пришло сообщение от Громова: «Зайди ко мне, как освободишься. Нужно обсудить твое расписание на неделю». Ну ясень пень. Он будет держать меня под контролем, загружать работой, не давать ни минуты свободного времени, чтобы у меня не оставалось ресурсов на… на то, что занимало все мои мысли. Я вздохнул и написал ответ: «Буду через десять минут. Заканчиваю самодиагностику». Хорошо бы выкроить немного времени, чтоб собрать себя в кучу перед аудиенцией у Великого и Ужасного. Наверняка при встрече он смерит меня долгим, пристальным взглядом архитектора, который видит малейшую трещинку в своем лучшем здании и прикидывает, можно ли ее заделать или придется, к его большой печали, сносить всю конструкцию. У меня внутри все сжималось, потому что в глубине души — если у меня вообще она была — я хотел, чтобы профессор гордился мной. Я надеялся стать его лучшим проектом, его триумфом, его… сыном. Я спрятал лицо в ладонях, на несколько минут превратившись в статую. Наконец, я пригладил волосы и постарался придать лицу спокойное, чуть отстранённое выражение, которое так нравилось Гель Ивановичу. Пора было идти на ковер к папе Карло, который хранил у себя ебучий золотой ключик от театра абсурда, который назывался моей жизнью — и мог закрыть его в любой момент.