Дичает апрель

В кабинет я вошёл ровно в семь пятьдесят восемь. Профессор уже сидел за столом, рисуя на салфетке рожицы. Вид у него был измотанный — видимо, тоже не спал, анализируя мою вчерашнюю исповедь. — Доброе утро, Гель Иванович, — пробормотал я, стараясь не встречаться с ним глазами. — Доброе, — отозвался он, откладывая ручку. —Ты сегодня рано. — Не хотел опаздывать. Вы же сказали, что с сегодняшнего дня я работаю под вашим наблюдением. Вот я и явился. — Похвальное рвение, — Громов слепил из салфетки бумажный ком и запульнул в африканскую маску на стене. Мазила. —Первым делом мы проведём расширенную диагностику эмоционального модуля. Я хочу понять, какие именно нейросвязи активируются у тебя при мысли о… о той девочке. — У неё есть имя, — заметил я сухо. —Оно не имеет значения, — профессор поморщился. — Меньше персонализации — меньше риска, что я тоже начну воспринимать её как… впрочем, неважно. Садись в кресло. Я подчинился. Кресло было холодным и неудобным — специально спроектированное для моих тестов, оно одновременно напоминало электрический стул и ложе дантиста. Громов подключил меня и отошёл к своему монитору. — Сейчас я буду показывать тебе изображения. Нейтральные, приятные, неприятные. Твоя задача — не фильтровать реакции. Просто позволь себе чувствовать. Понял? — Понял. На экране передо мной начали мелькать картинки. Пейзажи, животные, абстрактные узоры. Потом — лица знакомых людей. Я держался ровно до тех пор, пока не появилось обычное портретное фото, на котором Зоя глупо улыбается, а на носу у неё веснушки, проявленные вспышкой. Внутренние датчики взвыли. Громов хмыкнул за моей спиной и что-то записал. —Весьма красноречиво, — пробормотал он. — А теперь давай проверим реакцию на негативные стимулы, связанные с ней. Представь, что она уезжает. Навсегда. И ты никогда больше её не увидишь. Я закрыл глаза. Передо мной предстала картина: Зоя с чемоданом, на перроне, улыбается и машет рукой кому-то другому — не мне. Внутри что-то оборвалось. Датчики зафиксировали скачок, близкий к критическому. — Достаточно, — голос Громова прозвучал резко. — Я вижу картину. Твой модуль привязанности работает на полную мощность, и связь с объектом носит характер, близкий к патологической зависимости. — Я в курсе, — я открыл глаза и посмотрел на профессора. — Вы вчера меня отчитывали. Что нового дают ваши тесты? — Они дают мне количественные данные, — он отключил оборудование и начал снимать с меня провода. — Без них я не могу работать. А теперь послушай меня внимательно. Я понимаю, что тебе сейчас тяжело. Ты испытываешь чувства, которые тебя...мм...пугают. Но ты должен еще раз, окончательно, зарубить у себя на носу: эта девочка — живой человек с личными границами. Если ты осмелишься продолжить в том же духе, я не просто тебя отключу — я буду вынужден признать проект «Электроник» неудачным и принять соответствующие меры. —Уничтожить, — произнёс я глухо. —Временно прекратить функционирование, — поправил он, но суть от этого не менялась. —Поэтому сейчас мы будем работать. Возможно, перепрограммируем пару участков нейросети. Но для этого мне нужно твоё полное содействие. Ты готов? —Нет. Категорически. — заявил я. Мы помолчали. —Элек, — повторил Громов, не поворачивая головы. — Тебе придётся сотрудничать со мной. И с Александром Сергеевичем. Он приезжает сегодня на конференцию и заодно хочет заглянуть к твоему покорному слуге. —профессор многозначительно посмотрел на меня. —Александр Сергеевич увлекся разработками в области психокоррекции… —Вы донесли на меня Светловидову? — перебил я. Психокоррекция — это звучало как нечто среднее между разговорной терапией и лоботомией. Мне совсем не хотелось, чтоб какой-то малознакомый мне тип копался в моих нейросетях, как в мусорной корзине. Я помнил этого румяного «без пяти минут доктора наук» — это из-за его звонка в номер «Дубков» все дошло (а верней, добежало) до того, что Сережа прятал меня в шкафу месяц. В те бородатые годы я ещё туго соображал и ориентировался в реальности — но этот жизненный опыт все равно был…своеобразным. В любом случае, отношение Светловидова ко мне всегда было ровным, почти дружеским, хотя я знал, что после вечных профессорских баек об удравшем лисе и поющей собачьей голове, он возможно, все еще считает меня чем-то вроде дрессированной обезьянки с калькулятором вместо мозга. Интересно, думал ли Светловидов обо мне как об инструменте, который отбирает у живых людей рабочие места, гранты и внимание начальства? Или он просто принимал меня как данность — еще один винтик в огромном механизме отечественной кибернетики, пусть и самый блестящий?.. —Электроник. Послушай внимательно — выдернул меня из мыслей профессор, садясь рядом — Я ведь всю ночь анализировал твои показатели за последний месяц. И, знаешь, выводы меня не радуют. Твой эмоциональный модуль не просто даёт сбои — он эволюционирует. Причём в таком направлении, которое я даже не могу предположить. — Я же говорил, профессор, — осторожно напомнил я. — мои эмоции сложнее, чем вы можете себе представить. —Самое паршивое, — продолжил он, не обратив внимания —я могу перепрограммировать твои нейросети, но нет никакой гарантии, что это не сотрёт заодно и всё то хорошее, что в тебе есть. Он замолчал, глядя куда-то сквозь меня. — Вы боитесь, что я стану опасным, — тихо произнёс я. — Для людей. — Я боюсь, что ты уже стал опасным, — отрезал он. Человек на твоем месте уже сидел бы в следственном изоляторе. Но ты не человек, и это создаёт юридическую лакуну, в которую может провалиться всё — и моя репутация, и работа, и, между прочим, твоя жизнь тоже. Думаешь, я просто так тебя запугиваю? — Моя жизнь? — А чья еще, Электроник?! — он повысил голос. — Что случится, если информация о твоём поведении выйдет наружу? Думаешь, кто-то будет разбираться в нюансах твоей тонкой душевной организации и высокого полета мысли? Нет. Тебя просто отправят в утиль, как сломанную стиральную машину. Вот что произойдёт. Я молчал. В его словах была пугающая логика. Если узнают не те люди...меня действительно ликвидируют. Без суда, без следствия и апелляции — просто потому, что я не считаюсь личностью с точки зрения закона. И Громов это понимал лучше всех. — Я хочу защитить тебя, — сказал профессор уже мягче. — Несмотря ни на что, ты — моё творение. Но для этого мне нужно, чтобы ты держал себя в рамках адекватности. Хотя бы до тех пор, пока я не найду способ стабилизировать систему. Ты обещал мне это вчера. Ты сдержишь слово? — Да, — ответил я, и на этот раз это не было ложью. Просто потому, что альтернатива была слишком хуевой. Громов кивнул, но я видел, что напряжение не покинуло его. Взгляд его был рассеянным, направленным куда-то в стену за моей спиной. — И всё же, как жаль, что всё так вышло. — Жаль, что вы создали меня? — спросил я, не удержавшись. Он поднял на меня глаза, и в них было что-то такое, отчего мне стало не по себе. — Нет, Элек, — ответил он с грустью. — Я не жалею об этом. Мне стыдно, что не смог предусмотреть всё. Что где-то ошибся. Что позволил тебе страдать. Социальные навыки всегда были твоей ахиллесовой пятой. — Он затянулся и добавил, выдыхая дым: — Знаешь, в чём разница между мной и нормальными отцами? Нормальный отец, когда у его ребёнка проблемы, идёт к психологу. А я — к коллеге-кибернетику. И это, чёрт возьми, не делает меня хорошим родителем. Я встал и направился к двери, но на пороге остановился. — Профессор… — позвал я. — Что? — Спасибо. За то, что не отключили меня сразу. Он не ответил. Только махнул рукой — иди, мол. Но я успел заметить, как дёрнулся уголок его рта — то ли в усмешке, то ли в гримасе боли. Громов, при всей своей кажущейся непроницаемости, переживал происходящее глубже, чем готов был показать. И я знал это, потому что провёл рядом с ним годы, пытаясь прочитать его микроэмоции — с таким же усердием, с каким читал математические формулы. Надо подготовить лабораторию к приезду.