Смотри и помни

Город встретил Вэй Усяня шумом и суетой. Торговцы громко зазывали покупателей, дети с визгом носились между прохожими, в воздухе висел густой запах жареного мяса и свежих цветов. После гнетущей тишины Облачных Глубин этот многоголосый хаос почти оглушал. Вэй Усянь остановился посреди улицы и на мгновение прикрыл глаза, позволяя городу обрушиться на него всей своей шумной, живой силой. Потом привязал Яблочко у постоялого двора, бросил монетку мальчишке-слуге, чтобы тот присмотрел за осликом, и отправился бродить по улицам. Он не ставил перед собой никакой цели — просто хотел пройтись, посмотреть на людей, может быть, найти какую-нибудь мелочь в подарок Лань Чжаню. Погружённый в мысли, он сам не заметил, как оказался на шумном рынке. Здесь кипела жизнь. Вэй Усянь с удовольствием окунулся в эту суету, позволяя толпе нести себя мимо лотков с яркими тканями, клеток с сонными утками и мальчишки, который неумело жонглировал тремя апельсинами, то и дело роняя их. Один апельсин выкатился прямо под ноги Вэй Усяню. Тот рассмеялся, поднял его и бросил обратно мальчику. Неожиданно перед его лицом возникла миска с клецками. Он взял одну, попробовал, и из глаз мгновенно брызнули слёзы. Клецки оказались дьявольски острыми. Старуха, протянувшая ему миску, довольно заулыбалась: — Хороший огонь, правда? Слабые духом такое не едят! Вэй Усянь, большой любитель острой пищи, кивнул, вытер глаза рукавом и протянул ей монету. У лотка с украшениями он задержался, рассматривая простенькие безделушки. — Господин, посмотрите, какие заколки! — тут же оживилась молодая продавщица. — Выбираете подарок для супруги или для возлюбленной? — Для возлюбленного, — усмехнулся Вэй Усянь, перебирая пестрые ленты и шпильки. Женщина на мгновение опешила, моргнула, но быстро взяла себя в руки: — Для мужчины? Тогда взгляните на это, — она достала простую, но изящную заколку для волос из темного дерева, с тонкой резьбой в виде облаков. — Смотрите, какая работа! И неброско, и благородно. Прямо как для господина из высшего общества. Вэй Усянь повертел заколку в пальцах. Облака. Лань Чжаню точно понравится. Просто, изящно, без лишней мишуры. — Беру, — решил он и потянулся за деньгами. Спрятав покупку в рукав, Вэй Усянь невольно улыбнулся. Лань Чжань, конечно, скажет, что не стоило тратиться. А потом он обнаружит эту заколку на его столе. Не в шкатулке и не в ящике, а именно там, где будет чаще всего её видеть. Эту тихую привычку Вэй Усянь давно у него разгадал. Ещё немного побродив между рядами, он почувствовал голод и направился к выходу с рынка в поисках таверны. Внимание Вэй Усяня привлёк шум на краю рыночной площади. Там собралась небольшая толпа, слышались выкрики и смех. Пробравшись сквозь зевак, он увидел пожилого мужчину в поношенных одеждах. Тот стоял на ящике, размахивая руками, и его глаза лихорадочно блестели. Говорил он сбивчиво, захлебываясь словами: — ...нечисть в старом храме! Я сам видел! Вчера ночью шёл мимо, а там свет мерцает и тени пляшут! Не ходите туда, люди добрые, беда будет! «А вот это уже интересно», — подумал Вэй Усянь и подошёл ближе. — Опять ты за свое, дядя Чэнь, — лениво бросил какой-то торговец. — Тебе уже сто раз говорили: нет там никакой нечисти. Крысы бегают, ветер деревья качает — вот тебе и тени. — Крысы?! — возмутился старик. — Я много лет на свете живу, уж крыс от нечисти отличить могу! В храме Цзюмэн творится что-то неладное… — Храм Цзюмэн? — перебил его Вэй Усянь. — А что это за храм? Дядя Чэнь обернулся к нему, глядя безумными, блестящими глазами. — Ты нездешний, господин заклинатель? В храме Цзюмэн раньше духам поклонялись. Люди приходили, чтобы вещие сны увидеть или кошмары прогнать. А потом храм забросили, и теперь там… там что-то не так. — Что именно? — уже по-настоящему заинтересовался Вэй Усянь. — Один парень зашел туда по глупости, искал вещий сон перед свадьбой. Через три дня выполз — седой, глаза пустые. Всё повторяет чужие воспоминания: чужую мать, чужую жену, чужие грехи. Говорит, что в храме кто-то крадёт сны… и оставляет вместо них чужие кошмары. Толпа притихла. Вэй Усянь повернулся к торговцу: — Город находится под защитой ордена Гусу Лань. Почему не сообщили об этом заклинателям? — Ох, господин, — торговец рассмеялся, — зачем беспокоить благородных господ бреднями старого выпивохи? Нет там никакой нечисти... Старик резко перебил его: — А я говорю — есть! Я видел свет в окнах ночью. Не от свечи — зеленый, холодный. И тени… они не от людей двигались. Надо храм сжечь, пока беды не случилось! Внутри Вэй Усяня разгорелся знакомый азарт. — А далеко этот храм? — спросил он. Старик уставился на него с ужасом. — Ты что, господин заклинатель, туда собрался? Не ходи! Я тебя предупредил! Там правда нечисть! — Вот я и проверю, — хмыкнул Вэй Усянь, и в его глазах зажглись озорные искры. — На то я и заклинатель, чтобы нечисть гонять. Толпа загудела с новым интересом. Кто-то одобрительно закивал, кто-то недоверчиво покачал головой. Вэй Усянь, небрежно вращая Чэньцин в пальцах, направился в ту сторону, куда указывал дядя Чэнь. Где-то на краю сознания раздался голос Лань Чжаня: «Будь осторожен». Он и будет осторожен. Очень осторожно пойдет и посмотрит. * * * Храм Цзюмэн нашёлся быстро. Он стоял на самой окраине города, где добротные дома постепенно сменялись ветхими лачугами. Вэй Усянь остановился у покосившихся ворот и внимательно оглядел заброшенное святилище. Здание явно знавало лучшие времена. Резные ворота, когда-то богато украшенные, теперь покрылись глубокими трещинами. Крыша местами обвалилась, оставляя зияющие дыры, а стены густо заросли плющом. Вэй Усянь толкнул ворота. Они отворились с протяжным, жалобным скрипом, открывая заросший сорняками двор. Он подошёл к тёмному проёму входа и прислушался. Вокруг стояла странная, почти осязаемая тишина — такая плотная, что в ушах начинало звенеть. Он зажёг талисман и запустил его внутрь. Тот медленно облетел храм, но нигде не вспыхнул ярче. Через минуту талисман погас и осыпался серым пеплом к его ногам. «Что и требовалось доказать», — мысленно хмыкнул Вэй Усянь и шагнул внутрь. Он огляделся. Сквозь разбитую крышу пробивались косые лучи заходящего солнца, освещая статую в центре зала. Она изображала женщину в развевающихся одеждах, с закрытыми глазами и пальцем, прижатым к губам. — Красивая, — тихо проговорил Вэй Усянь, медленно обходя статую. — Кто же ты такая? У ног каменной женщины лежали остатки старых подношений — истлевшие ткани, сгнившие фрукты, засохшие цветы. Среди всего этого тлена взгляд неожиданно зацепился за странную деталь: у самого основания статуи, там, где каменные ступни касались пола, лежали свежие рисовые шарики, аккуратно сложенные на листе лотоса. — Кто-то был здесь совсем недавно, — пробормотал Вэй Усянь. Он снова обошёл статую и поднял голову, всматриваясь в её лицо. Лучи заката падали на камень, играя тенями, и вдруг черты дрогнули. Вэй Усянь зажмурился, тряхнул головой, но когда открыл глаза, вместо незнакомой женщины на него смотрела Цзян Яньли с тёплой, родной улыбкой. — Шицзе… В следующее мгновение лицо исказилось, пошло рябью — и перед ним возникла Юй Цзыюань, глаза которой горели ненавистью. Вэй Усянь невольно попятился. Цзян Фэнмянь. Цзинь Цзысюань. Вэнь Цин… Лица сменяли друг друга в бешеном, безжалостном круговороте. Все, кого он не смог спасти. Все, кого он убил. Вэй Усянь задыхался. Обхватив голову руками, он упал на колени и закричал: — Хватит! Прекрати! «Ты должен помнить» — прозвучал голос прямо в его голове. И мир исчез. Вэй Усяня окутала густая, липкая тьма. Она душила, давила на грудь, проникала под кожу. Он не мог пошевелиться, не мог закричать. Сердце бешено колотилось, а перед глазами плыли багровые круги. А потом во тьме открылись глаза. Много глаз. Они смотрели на него отовсюду — без злобы, без добра, с бесконечным, пугающим равнодушием. — Кто ты? — хрипло спросил Вэй Усянь. Глаза моргнули одновременно, и на него обрушился поток видений. Чужие лица, незнакомые города, рождения и смерти, любовь и ненависть, страх, радость, надежда, отчаяние. Всё мелькало с головокружительной скоростью. Голова закружилась, к горлу подкатила тошнота. Чужие сны. Чужая боль. Чужая радость. — Зачем ты показываешь мне это? — выдохнул он. Поток внезапно прекратился. Перед ним повис один-единственный сон — тот, который Вэй Усянь узнал сразу. Он увидел себя — маленького, грязного, голодного. Мальчишка бежал по рынку, петляя между прохожими и крепко прижимая к груди украденную рисовую лепёшку. А потом воспоминание исказилось. Рынок заполнился трупами. Все, кто там был, лежали в лужах крови. Маленький Вэй Усянь стоял среди мёртвых тел и плакал, размазывая слёзы по грязным щекам. — Нет! Этого не было! — отчаянно закричал Вэй Усянь. Голос в голове зазвучал снова, холодный и спокойный: «Ты хотел знать правду о себе. Теперь ты будешь видеть». — Видеть что? «Сны. Свои. Чужие. Сны тех, кого ты убил. Сны тех, кто убил тебя. Ты будешь видеть все, Вэй Усянь». Глаза начали медленно растворяться во тьме. «Смотри, Вэй Усянь. Смотри и помни». Вэй Усянь очнулся на холодном полу храма. Голова гудела, в висках тяжело стучало, во рту стояла горькая сухость. С трудом поднявшись на ноги, он пошатнулся и схватился за статую, чтобы не упасть. — Что это было? — прошептал он в пустоту. Статуя молчала. Еле волоча ноги, Вэй Усянь вышел из храма. Ночь уже опустилась на Гусу. Где-то вдалеке зажигались огни, перекликались запоздалые прохожие. Он шёл по пустынной улице, чувствуя, как где-то глубоко внутри пульсирует холодок. У постоялого двора его встретил недовольный рев Яблочка. Ослик стоял в углу загона, сено в кормушке осталось нетронутым. — Эх ты, — Вэй Усянь достал припасённое с утра яблоко. — Обиделся? Яблочко фыркнул, но яблоко взял и принялся хрустеть. — Как думаешь, я обещал быть осторожным или не ввязываться в неприятности? — спросил Вэй Усянь, потрепав его между ушами. Ослик покосился на него с философским выражением, словно говорил: «Разницы никакой». — Вот и я так думаю, — усмехнулся Вэй Усянь, но улыбка вышла кривой и усталой. Он поднялся в свою комнату, разделся и лёг. Закрыл глаза — и тут же резко распахнул их снова. Перед внутренним взором всё ещё стояли те глаза. Множество равнодушных, бездонных глаз.