Здесь только море

      На палубе и впрямь назревала буря. Слава Богу, что пока не небесная, а человеческая.       Джеймс Поттер, черноволосый, растрёпанный, в расстёгнутой рубахе и с физиономией человека, который никогда в жизни не признавал авторитетов, кроме одного (и тот как раз шёл к нему), стоял, уперев руки в бока, и орал:       — …говорю тебе, прошлый раз ты чистила! У меня записано!       — У тебя записано на клочке, который ты сам же и спалил, коли трубку раскуривал! — парировала Марлин Маккиннон. — Твои записи, Сохатый, токмо на растопку и годятся. Пушки чистишь ты, и точка.       Марлин была хороша собой — Шарлотта поняла это не сразу, а когда поняла, то поняла также, что уже секунд десять смотрит не туда, куда следовало.       Высокая. Выше Шарлотты на полголовы, а то и больше. Светлые, точно выгоревшая на солнце пшеница, волосы. Оборванные неровно, явно ножом, не ножницами, и схваченные кожаным шнурком. Загорелая кожа — того оттенка, какой бывает лишь у тех, кто живёт под открытым небом. Острые скулы. Голубые глаза — светлые, прозрачные, как стекло бутылочное. Одежда мужская: бриджи, высокие сапоги, жилет поверх льняной рубахи. Плечи широкие, руки с закатанными рукавами — в пороховых ожогах и мозолях. И формы…       Шарлотта сглотнула.       Формы у Марлин были. Очень даже. Жилет, затянутый на груди, подчёркивал их самым беспощадным образом, и Шарлотта, сама того не желая, задержалась взглядом ровно настолько, чтобы почувствовать, как к щекам приливает жар.       «Господи, что со мной?»       — Глядите-ка, — бросил Сириус, подходя, — у нас пополнение, а вы тута грызётесь, ровно две кошки над рыбьей башкой.       Джеймс и Марлин обернулись одновременно.       — Это что за… — начал Джеймс.       — Писарь, — отрезал Сириус. — Мисс Шарлотта Эйвери. Почтение, уважение, руки не распускать. Она теперь в экипаже.       Марлин шагнула вперёд. Смерила Шарлотту взглядом — с головы до пят, оценивающе, цепко. Шарлотта почувствовала, как сердце пропустило удар.       — Баба… — выдохнула Марлин, и голос у неё был низкий, с хрипотцой. — Господи всемогущий. Ты — баба!..       — Я… — начала Шарлотта.       Договорить она не успела. Марлин сгребла её в охапку — крепко, по-медвежьи, так, что рёбра затрещали, а ноги на мгновение оторвались от палубы.       — Сестра! — провозгласила она куда-то в небо. — Полтора годочка! Полтора годочка я одна средь этих козлов! Ни одной юбки, ни единого приличного словца, ни души живой, с коей можно потолковать не о пушках да роме!       — Аккуратнее, Марлс, — заметил Сириус с усмешкой, — ты нашу Розу-Мимозу так вовсе ухайдакаешь. Она нам живой надобна — журналы заполнять некому.       Марлин разжала объятия, но не отступила. Держала Шарлотту за плечи и сияла — голубые глаза горели, на загорелом лице расплылась широкая, искренняя улыбка.       — Ты откель взялась, Роза-Мимоза? — спросила она, и в голосе не было насмешки. Только радость.       Шарлотта открыла рот. Закрыла. Снова открыла. Мысли путались. От Марлин пахло порохом, солью и чем-то травяным — горьковатым, свежим, — и этот запах бил в голову крепче рома. Рядом с Марлин она чувствовала себя маленькой, бледной, неуклюжей и почему-то совершенно потерянной.       — Я… из Лондона, — выдавила она наконец. — Сбежала от…       — Неважно! — отмахнулась Марлин. — Откель бы ты ни сбежала, теперича ты тута. И теперича нас двое.       Она хлопнула Шарлотту по плечу — та пошатнулась.       — Ежели кто из этих к тебе полезет, прям ко мне иди, усекла? — продолжала Марлин, и голос её стал жёстче. — Я порох на ощупь знаю и фитиль поджигаю скорее, чем они глазом моргнут. Кто пальцем тронет — без пальца и останется.       Шарлотта кивнула, не в силах отвести взгляд от её лица. От этих острых скул, выгоревших на солнце бровей, голубых глаз, которые смотрели на неё с таким тёплым, сестринским участием, что где-то под рёбрами у Шарлотты завязался узел — тугой, непонятный, совершенно новый. А Марлин всё ещё держала Лотти за плечи — не тискала, но и не отпускала, точно боялась, что новая сестра исчезнет, стоит разжать пальцы.       — Ладно, Сохатый, — бросила Марлин через плечо, не оборачиваясь, — так уж и быть, почищу я твои чёртовы пушки. Но ты мне за это должо́к. Рому плеснёшь — горло прочистить.       — С тебя станется — весь бочонок прочистить, — хмыкнул тот.       — Не бурчи, — Марлин наконец выпустила Шарлотту из медвежьей хватки, но тут же подхватила её под руку — легко, привычно, будто они сто лет были подругами. — Идём, Роза-Мимоза, проведу тебе экскурсию по нашему плавучему вертепу. Авось пригодится, коли капитан тебя в писари определил.       Они пошли вдоль палубы, и Марлин говорила — быстро, сбивчиво, с той особенной грубоватой нежностью, с какой говорят о доме, который построил своими руками.       — Значит так. На верхушке у нас Бродяга — его ты уже видала. Капитан нашенский. В драке — зверь. Вне драки — первый среди равных, но слово его — закон. Ежели что велит — делай и не переспрашивай. Оно и для тебя верно, и для любого на борту.       Она перешагнула через бухту каната и потянула Шарлотту за собой.       — Квартирмейстер — Лунатик. Вон он, кстати, у штурвала стоит, видишь? Высокий, с проседью, — Марлин кивнула в сторону кормы. — Он у нас за справедливость. Ежели капитан перегнёт палку — Лунатик ему так и скажет. И ещё следит, чтоб добычу делили по чести. Мозг корабля, я так мыслю. И моральный баланс, будь он неладен.       Шарлотта посмотрела на Римуса. Тот стоял у штурвала — спокойный, прямой, с книгой в одной руке (он, кажется, умудрялся читать даже на вахте). Заметив их взгляды, он кивнул — сдержанно, но приветливо.       — Старпом — Сохатый, — продолжала Марлин. — Тот черноволосый крикун, с которым я ругалась. Он за боевую готовность отвечает. В абордаже первый. В драке — гениальный, вне драки — хаос ходячий. Но парень свой, с ним не соскучишься.       — Штурман — Грюм. По прозвищу Угрюмый Глаз. Зануда страшная, но карты читает как никто. Звёзды, течения, рифы — всё в башке держит. И патрули королевские чует за милю. Холодный, как рыба, но без него б мы давно на мель сели.       — Боцман — Рыжий Гид, Гидеон. Вон он, паруса проверяет, — Марлин махнула рукой в сторону мачты. — Следит, чтоб всё на палубе работало: паруса, канаты, порядок. Дисциплину держит на кулаке. Ежели кто накосячит — Гид с него шкуру спустит.       — Плотник и хирург у нас один — Хвост, Питер. Маленький такой, суетливый. Ты его уже видала, он тебя в трюме нашёл. Корабль чинит, раненых штопает. Вроде тихий, незаметный, но без него мы б давно потонули.       — Кок — Молчун, Фабиан. Рыжего Гида брат. Готовит так, что иной раз думаешь: лучше б мы с голоду померли. Но жрать-то надо.       — Ну и я — канонир, — Марлин усмехнулась. — Пушки, порох, огонь корабля. Моё хозяйство — вон та батарея по правому борту. И вот эта, — она хлопнула по стволу ближайшей пушки, — моя любимица. Звать не стала, но мысленно зову.       Шарлотта слушала, пытаясь запомнить все имена и прозвища. Голова шла кругом: Сохатый, Лунатик, Бродяга, Грюм, Гид, Молчун, Хвост… Это был не экипаж, а зверинец какой-то.       — А прозвища у вас у всех откуда? — спросила она.       — От Бродяги, — хмыкнула Марлин. — Он у нас выдумщик. Как кого увидит — сразу кличку лепит. Прилипает намертво.       Они дошли до кормы. Марлин облокотилась на планшир, подставив лицо ветру. Солёные брызги оседали на её загорелой коже, и Шарлотта снова поймала себя на том, что смотрит. На то, как светлые волосы выбиваются из-под кожаного шнурка. На то, как ветер облепляет рубашку вокруг плеч. На то…       Она поспешно отвела взгляд.       Тем временем вокруг них начали собираться матросы — те, что посмелее. Не подходили вплотную, но кружили, будто чайки вокруг рыбной лавки. Один, тот самый, со шрамом через лицо, оказался ближе прочих. Он покосился на Шарлотту, потом на Марлин — и хмыкнул:       — Гляди, Марлс, пополнение у бабьего войска. Помощница тебе.       — Это писарь капитана, — отрезала Марлин. — Не бабье войско.       — А я чаво? — Матрос примирительно поднял руки. — Я ничаво. Ты, Марлс, тово… После того дела у Сан-Педро кто ж к тебе сунется?       Шарлотта навострила уши.       — Какого дела? — спросила она тихо, когда матрос отошёл.       Другой матрос, юнец с голодными глазами (теперь уже просто любопытными), пристроился рядом и ответил за Марлин, понизив голос до заговорщического шёпота:       — А вы не знаете? Её ж у нас Кровавой Марлс кличут.       — Кровавой? — переспросила Шарлотта, и внутри у неё что-то ёкнуло.       — Ну! — Юнец явно гордился тем, что посвящает новенькую в корабельные тайны. — Годика полтора назад, у острова Сан-Педро, мы на испанский галеон пошли. Абордаж — страшное дело, мисс. Кровь, кишки, всё месиво. А Марлс наша ж канонир. Пушки её. Ну и сошлись в рукопашной. А опосля боя глядим — стоит Марлс посреди палубы, вся красная. С ног до головы. Лицо, волосы, одёжа — всё в крови. И не её кровь — чужая. Она тогда семерых положила. Семерых!       Шарлотта перевела взгляд на Марлин. Та не смотрела на рассказчика — смотрела на море, и лицо её было спокойным, почти скучающим.       — А она, — продолжал юнец с восторгом, — она стоит это, значит, вся в крови, озирается так лениво и говорит: «Пить охота. У кого фляга?» Не «я ранена», не «помогите», а — «пить охота». Вот с тех пор и Кровавая Марлс.       Марлин повела плечом.       — Брешут, — бросила она небрежно. — Не семерых. Пятерых. И пить мне не так чтоб охота было — скорее, горло пересохло от пороха. Но прозвище прилипло, не отдерёшь.       Она повернулась к Шарлотте и подмигнула — легко, заговорщицки:       — Ты не боись. Я кровожадная, но токмо к испанцам. Своих не трогаю.       Шарлотта смотрела на неё и понимала, что бояться надо не Марлин. Бояться надо того, что она чувствует, когда Марлин ей улыбается.

***

      На «Мародёре» Шарлотта и впрямь оказалась Розой-Мимозой — бесполезной такой, нежной да тепличной. В первое же утро, когда боцман Гидеон сунул ей в руки парусину и велел зашить дыру, Эйвери честно пыталась. Исколола все пальцы, запутала нитку, а шов вышел таким, что Гидеон, взглянув на него, только крякнул и сказал: «Лучше б я сам». Узлы она не вязала, потому что в руках путалось. Готовить не умела — никогда не стояла у плиты, разве что в детстве забегала на кухню стащить пирожное. Единственное, что она могла, — читать, писать да держать спину прямо. На суше этого хватало. В море — нет.       Дня через три после её появления Марлин зашла к ней в каморку — ту самую крохотную каютку, которую выделил Сириус, — и, привалившись плечом к косяку, сообщила:       — Молчун просил подсобить на камбузе. Дескать, бабы — они ж готовить должонствуют.       — Я вообще-то писарь, — напомнила Шарлотта.       — А я — канонир, — Марлин пожала плечами. — Но ему ж не втолкуешь. Идём, Роза-Мимоза. Я тебе так скажу: я на камбуз ни ногой. Не моё это дело — у меня пушки не чищены. А ты как хочешь.       И ушла, оставив Шарлотту одну перед выбором.       Шарлотта помялась. С одной стороны, Фабиану она ничем не обязана. С другой — он кормит весь экипаж, и если человек просит помощи, а она, воспитанная в христианском милосердии, откажет… Чем она тогда лучше тех, кто проходит мимо нищего на паперти?       Она вздохнула и пошла на камбуз.       Камбуз оказался тесной, прокопчённой дырой, где всё гремело, пахло подгорелым жиром и луковой шелухой. Фабиан — Молчун, брат Рыжего Гида, — встретил её кивком и молча указал на гору моркови. Шарлотта закатала рукава и принялась резать.       Получалось… не очень. Морковь выходила то слишком толстой, то слишком тонкой. Одна укатилась под стол, и Эйвери, полезши за ней, опрокинула миску с рыбьими потрохами. Потроха вывалились на пол, камбуз наполнился соответствующим запахом. Она попыталась исправить дело — схватилась за тряпку. Задела котёл, висевший на крюке. Котёл покачнулся, окатив плиту остатками вчерашней похлёбки. Плита зашипела, задымилась, повалил пар.       Фабиан обернулся. Медленно, очень медленно. Ни слова не сказал. Только посмотрел — так тяжело, что девушка захотела провалиться под землю.       Остаток дня Шарлотта провела тихо, стараясь сделаться как можно меньше. А весь вечер, сидя в кают-компании с журналом на коленях, чувствовала спиной этот укоризненный, молчаливый взгляд на себе. Молчун своего прозвища оправдывал: он ничего не сказал. Но Шарлотта знала, что ему и не нужно было.       На следующий день Марлин спросила:       — Ну, как поход на камбуз?       — Я опрокинула потроха, перевела морковь и чуть не спалила плиту, — созналась Шарлотта.       Марлин заливисто захохотала тем смехом, от которого у Шарлотты теплело в груди.       — Говорила ж тебе, чтобы не сувалась. Ты — писарь. Не кухарка и не швея. Твоё дело — чернила да бумага. А с остальным проживём и без тебя.       — Я просто хотела помочь, — пробормотала Шарлотта.       — Тысяча чертей, Роза-Мимоза, — Марлин покачала головой, всё ещё улыбаясь, — помогай тем, чем можешь. Журналы веди. А морковку пусть Молчун сам режет. У него лучше выходит.       Ещё наша Роза-Мимоза успела показать клыки капитану Бродяге… Но это так, мелочи.       В тот день план обсуждали в капитанской каюте — Сириус, Лунатик, Сохатый, Грюм и Шарлотта, пристроившаяся в углу с журналом и пером. Должна была просто записывать, но не вышло.       — Значит, так, — Сириус расстелил на столе карту, придавил углы компасом и пистолетом. — Через три дня проходим вот тут. Пролив Сан-Бартоло. Местечко узкое, рифы по левому борту, по правому — патрули. Но и купцы там ходят жирные: специи, сахар, иной раз серебро.       — Испанцы? — уточнил Грюм, впиваясь в карту единственным глазом.       — Испанцы, голландцы — кто подвернётся. Грюм поведёт «Мародёр» через рифы. Лунатик, ты следи за сигналами — ежели патруль, уходим тихо, без пальбы. Но ежели купец подвернётся… — Сириус выпрямился и обвёл всех взглядом, — идём на абордаж. Сохатый — первый, как обычно. Марлс — предупредительный залп, чтобы паруса им сбить. Я с абордажной командой — на сцепку. Вопросы?       Шарлотта отложила перо.       — Вы собираетесь нападать на безоружных купцов? — спросила она ледяным тоном. — Грабёж, разбой, насилие? Это ваш «план»?       В каюте повисла тишина. Сохатый присвистнул и откинулся на стуле, предвкушая представление. Грюм хмыкнул.       Сириус поднял глаза от карты. Серые, спокойные, с той самой ленивой полуулыбкой, от которой у Шарлотты почему-то скручивало живот.       — Вообще-то, — сказал он, — именно это и есть работа пиратов. Я думал, вы заметили.       — Я заметила, что вы грабите и убиваете, — парировала она. — И мне неясно, чем вы тогда лучше тех, от кого я сбежала. Те хотя бы убивают законно.       — Они убивают за титулы и проценты, — отозвался Сириус. — А мы — за выживание. Разницу чуете?       — Я чую лицемерие.       — А я чую, — он оторвался от карты и шагнул к ней, — что наш писарь забывает о своём месте.       Он остановился напротив. Близко. Слишком близко — как тогда, с медальоном. Шарлотта снова ощутила этот запах: соль, ром, ветер, что-то мужское, терпкое. И снова краска прильнула к щекам.       — Моё место — записывать, — произнесла она, не отводя глаз, — а не молчать, когда вы собираетесь пускать ко дну невинных. Может быть, у них семья!.. Жены и дети.       — У нас тоже, — тихо сказал Лунатик от двери, и Шарлотта осадила.       Сириус всё ещё смотрел на неё, а она на него. Зелёное в серое. Упрямство в упрямство. Где-то сбоку Сохатый кашлянул.       — Бродяга, может, нам выйти? — поинтересовался он с усмешкой.       Шарлотта моргнула. Осознала, что они стоят друг напротив друга, что весь остальной мир куда-то делся, что трое мужчин в каюте наблюдают за ними с разной степенью интереса, и что она, Шарлотта Эйвери, дочь виконта, смотрит на капитана пиратов так… так…       Она резко отвела взгляд. Отступила на шаг, уткнулась в журнал, пряча пылающее лицо.       — Продолжайте, — пробормотала она. — Я… я записываю.       Сириус ещё секунду смотрел на её опущенную голову. Уголок его рта дрогнул.       — На чём мы остановились? — произнёс он, возвращаясь к столу, и голос его звучал почти буднично.       Но Шарлотта готова была провалиться сквозь доски палубы. Ей казалось, что все в каюте — даже Грюм, даже молчаливый Грюм! — видели то, что она сама ещё не готова была назвать. То, что скручивало живот в узел каждый раз, когда капитан оказывался слишком близко. То, что заставляло её смотреть на него чаще, чем нужно, и спорить громче, чем прилично. И от этого было стыдно. До дрожи и скрипа зубов. До желания выброситься за борт — но не к акулам, а просто подальше от этих серых глаз.       И всё же, положа руку на сердце, на «Мародёре» могло быть хуже.       Её хотя бы кормили. Молчун, несмотря на молчаливую злобу после морковного фиаско, порцию не урезал — клал в миску ровно столько же, сколько остальным. Солонина, сухари, чечевица, изредка — сушёные яблоки. Не «обеды на Гросвенор-сквер», конечно, но с голоду не помрёшь.       Её не тронули, живой оставили. И пусть матросы всё ещё косились — кто с любопытством, кто с пошлой усмешкой, — руки не распускали. Капитанское слово держали.       А главное — у неё появилась Марлин.       Кровавая Марлс оказалась не только канониром, но и неожиданной защитницей. Она не ходила за Шарлоттой хвостом и не опекала нарочито — скорее, само её присутствие действовало на мужчин отрезвляюще. При Марлин они подбирали шутки, отводили взгляды и старались держаться на расстоянии. Шарлотта заметила: чем ближе она к Марлин, тем дальше от неё остальные. И её это более чем устраивало.       Мужиков Марлин, похоже, ненавидела. Не презирала, не сторонилась — именно ненавидела. Какой-то глубинной, застарелой ненавистью, причины которой Шарлотта не знала, а спрашивать боялась. Марлин работала с ними плечом к плечу, пила с ними в порту, орала на них во время авралов и спала в общем кубрике, когда не было отдельного места. Но что-то в её взгляде, когда она смотрела на матросов, говорило яснее слов: «Я вам не сестра. Я вам — надзиратель. И лучше вам об этом помнить».       Шарлотта не лезла. У каждого свои шрамы. Свои она привезла с суши, а Марлин, видимо, нажила в море.       Но был один матрос, от которого даже присутствие Марлин не спасало. Грязный Джек — так его звали, и прозвище своё он оправдывал. Вечно сальные волосы, щербатый рот, ногти с траурной каймой и взгляд — липкий, как палуба после шторма. Он не подходил и не заговаривал. Просто смотрел. Стоял у грот-мачты, ковырял в зубах и смотрел на Шарлотту с медленной, растянутой ухмылкой, от которой у неё каждый раз холодок пробегал по позвоночнику.       Она никогда не оставалась с ним наедине. Ни на палубе в ночную вахту, ни в трюме. Нигде. Абсолютно нигде. Если видела его тень — тут же находила предлог уйти. Если он оказывался поблизости — отходила к Марлин, к Лунатику, к кому угодно, лишь бы не одной.       В основном она проводила время в своей каюте. Крохотной, тесной, без иллюминатора, но зато с засовом изнутри. Там пахло деревом и чернилами, стояла койка, жёсткая, как доска, но своя. На гвоздике висел крест Аврелия. Она вела судовой журнал, переписывала вахтенные записи и училась плести узлы по книжке, которую ей одолжил Римус.       Оттуда она выходила по делу. Туда возвращалась каждый вечер. Засов задвигала, садилась на койку и закрывала глаза. И сейчас она достала из саквояжа тетрадь — простую, в кожаном переплёте, купленную когда-то для домашних счетов, но так и не использованную. Обмакнула перо в чернила да писать начала.       Не для кого-то, а для себя, чтобы банально не сойти с ума и помнить, кто она. Дабы слова, ложащиеся на бумагу, держали её за якорь, когда всё вокруг качалось и плыло — и в прямом, и в переносном смысле.       «День 1.       Отец сказал — я выйду за Лестрейнджа. Я сказала — нет. Господь свидетель, это лучшее «нет» в моей жизни. Ушла ночью. Луиза плакала, но помогла. Эдмунд дал денег и проводил в порт. Обещал, что купцы довезут меня до Лиссабона. Ошибся.       Я на пиратском корабле. Его название — «Мародёр». Капитан — Сириус Блэк. Да, тот самый Блэк, которого все считают покойником. Живее всех живых.       Меня не тронули. Пока что.»       Она перечитала написанное. Почерк был ровный и аккуратный, тот самый, за который её хвалили учителя. «Превосходный почерк», — сказала она тогда капитану. Кажется, он единственный, кто оценил его по достоинству.       «День 2.       Капитан Бродяга — так его здесь зовут — определил меня писарем. Я веду судовой журнал, вахтенные записи, списки припасов. Работа сносная. Чернила на корабле — редкость, приходится экономить.       У него серые глаза. И татуировки на предплечьях. Когда он рядом, я забываю, что хотела сказать. Это бесит. Я не должна на него смотреть, но я смотрю.       Надо прекратить.»       «День 3.       Марлин Маккиннон зовут Кровавой Марлс. Она канонир и выше меня на полголовы. У неё светлые волосы и голубые глаза, и когда она смеётся, у меня теплеет в груди. Я не знаю, что это значит. Вернее, я отказываюсь знать.       Она обняла меня сегодня. Сказала: «Сестра». У меня никогда не было такой сестры.       Сегодня я чуть не спалила камбуз. Молчун теперь на меня не смотрит.»       «День 4.       Мы обсуждали план. Бродяга хочет идти через какой-то пролив и брать купцов на абордаж. Я спорила. Он смотрел на меня тем же взглядом, каким я, наверное, смотрю на него, когда думаю, что никто не видит. Сохатый спросил, не выйти ли им. Господи, как стыдно.       Я ненавижу абордажи. Я ненавижу насилие. Я ненавижу, что он прав, когда говорит, что это — выживание.»       «День 5.       Грязный Джек смотрит на меня. Каждый день. Я не оставляю каюту без нужды. Марлин говорит: «Ежели что — скажи». Но что я скажу? Что мне страшно от чужого взгляда? На корабле, где люди убивали и будут убивать?       Я научилась плести плоский узел. Лунатик одолжил книгу по навигации. Я читаю её по вечерам. Хочу хоть чему-то научиться.»       «День 6.       Я начала бояться, что теряю себя. Всё, что я знала: балы, сезоны, визиты, правила — здесь не имеет смысла. Здесь другие законы. Другие люди. Другая я, которую я не узнаю.       Но я всё ещё Шарлотта Эйвери. Я пишу. Я помню.       И пока я пишу — я есть.»       Она отложила перо, пока догорала. Завтра будет день седьмой. И что-то подсказывало ей — он не будет спокойным.       А затем…       — Мисс Эйвери! Мисс Эйвери, отворяйте! — послышался голос мальчишки, который стучал в дверь.       Шарлотта отложила перо, задвинула засов и приоткрыла дверь. На пороге стоял Пятнистый Джо — юнга, рыжий, как морковка, которую она недавно перепортила на камбузе. Веснушки у него были повсюду: на носу, на щеках, на лбу, даже на тыльной стороне ладоней. А пятна, за которые он получил своё прозвище, проступали на шее и на руках — светлые, неправильной формы, словно кто-то плеснул на кожу молоком. Джонатан его звали полностью, но полным именем его не называл никто.       — Чего тебе, Джо?       — Ужинать! — выпалил он так, будто это было приглашение на королевский бал. — Молчун нынче расщедрился — солонина с чечевицей, и ещё грог! А после Грязный Джек петь будет. У него голос, знаете, ничего так, хоть сам он и…       Джо осёкся, заметив, как изменилось лицо Шарлотты.       — Я не голодна, — сказала она ровно. — Ступай, Джонатан. Спасибо.       Мальчишка не ушёл. Переступил с ноги на ногу, шмыгнул носом и заглянул ей в глаза — снизу вверх, по-простому, без всякого пиетета.       — Это из-за Джека, да? — спросил он тихо.       Шарлотта промолчала.       — Я так и подумал, — кивнул Джо. — Вы не бойтесь, я ж буду рядом. Я вам тарелку принесу и сяду рядом и буду сидеть, покуда вы не поедите. А ежели он пялиться начнёт — я на него тоже пялиться буду. У меня взгляд — ого-го! Меня Рыжий Гид боится, когда я вот так вот смотрю.       Он скорчил рожу — выпятил челюсть, насупил рыжие брови и уставился на Шарлотту с таким свирепым видом, что она невольно улыбнулась. Улыбка вышла слабой, но Джо её заметил и расцвёл.       — Нет, Джо, — сказала она мягче. — Я правда не голодна. Иди, повеселись.       Джо потоптался на месте. Потом наклонился к ней доверительно и понизил голос до заговорщицкого шёпота:       — Слушайте, я место знаю. На баке, за пушками. Там Молчун не увидит, и Джек не ходит туда — ему лень. Я тихонько щас стащу две тарелки, пока Молчун отвернётся, и принесу туда. И вы поедите! А там звёзды красивые, — добавил он, и голос его потеплел. — Созвездия видать. Я некоторые знаю, меня Лунатик научил. Ну пожалуйста, мисс Эйвери! Нельзя ж не евши.       Шарлотта посмотрела на него. На рыжие вихры, на веснушчатый нос, на пятна, которых он, кажется, ничуть не стеснялся. Что-то в нём было — не прилипчивое, не назойливое, а… доброе. Просто доброе. Так дети смотрят на раненую птицу: хотят помочь, но не знают как и оттого суетятся.       — Хорошо, — сдалась она. — Только тихо.       — Я — тихо? — возмутился Джо шёпотом, который был громче иного крика. — Я — могила! Ждите тут, я мигом.       И он унёсся, сверкая пятками, прежде чем Шарлотта успела передумать.

***

      Джо вернулся быстрее, чем она ожидала. Две миски, опасно накренившись, балансировали у него в руках, ложки торчали из-за пазухи, а под мышкой он зажимал краюху хлеба.       — Держите! — прошептал он громко, протягивая ей миску.       Шарлотта потянулась, но Джо вдруг отдёрнул руки.       — Нет, — заявил он с внезапной важностью. — Не по-мужски. Сами не понесёте. Я донесу, а вы идите рядом. И чтоб руки свободные, а то вдруг споткнётесь.       — Джо, это просто миска.       — Это две миски, — поправил он строго. — И я — юнга, мне положено. Положено старшим помогать, — повторил он, видя её сомнение. — Меня Рыжий Гид так учил. Сказал: «Ежели баба на борту — ты ей не хами и подсоби, коли надо. Она и так среди козлов мается». Ну, он не совсем так сказал, но я понял.       Шарлотта не стала спорить. Они двинулись на бак — туда, где за пушками открывался крохотный пятачок палубы, скрытый от чужих глаз. Джо шёл впереди, осторожно переступая через канаты, и всё время оглядывался — не идёт ли кто. Шпион из него был так себе: он пыхтел, спотыкался и дважды чуть не выронил миски. Но дошли.       Сели прямо на доски, прислонившись спинами к пушечному лафету. Ночь была тихой, по-мартовски зябкой, но небо такое чистое, усыпанное звёздами до горизонта. Волны мерно плескались о корпус. Где-то внизу, в кубрике, Грязный Джек затянул песню — хриплую, заунывную, — и Шарлотта была рада, что не там.       — Вот, — сказал Джо, протягивая ей миску. — Ешьте, а то остынет. Хотя… тут и не грелось толком.       Шарлотта взяла миску. Попробовала. Было солоно, грубо, чечевица разварена в кашу. Но голод, который она не замечала весь день, вдруг проснулся, и она съела всё до последней ложки.       Джо тем временем уплетал свою порцию и говорил. О звёздах — вон та, говорит Лунатик, Полярная, а вон Ковш, а вон та здоровенная — вроде как Юпитер. О том, что Рыжий Гид обещал научить его вязать шкотовый узел. О том, что Марлс сказала, что у него глаз верный, может, в канониры выйдет, когда подрастёт.       Шарлотта слушала не столько слова, сколько голос. Живой такой, быстрый. И вдруг поймала себя на том, что улыбается — не вежливо и вымученно, а по-настоящему.       Перед глазами встала другая картинка. Кент, поместье Калпепперов, лето. Ей шесть лет, а Эдмунду — десять. Он ещё жил у них тогда — до пансионов и частных учителей, до того, как его отослали прочь. Они строили крепость из диванных подушек. Эдмунд командовал: «Ты будешь королевой, а я — рыцарем». «Не хочу королевой, — пищала она, — хочу генералом». «Девчонки не бывают генералами». «Я буду первой». И он, подумав, согласился.       Потом его отправили в пансион. Она ревела дня три, запершись в комнате. Отец сказал: «Прекрати истерику». Мать — тогда ещё живая — принесла ей карамелек и ничего не сказала. Но карамельки были горькими.       Эдмунд возвращался на каникулы. Сперва мальчишкой, потом юношей, а затем уже молодым мужчиной с усталыми глазами. Но что-то от того десятилетнего рыцаря в нём осталось навсегда. И это «что-то» сейчас сидело рядом с ней на палубе пиратского корабля в обличье рыжего веснушчатого юнги и болтало без умолку.       — Мисс Эйвери? — Джо вдруг осёкся. — Вы чего? Я что-то не то сказал?       Она коснулась щеки. Пальцы стали мокрыми. Господи, она плакала. Когда она успела заплакать?       — Нет, Джо, — сказала она тихо. — Ты всё то. Просто… ты напомнил мне одного человека.       — Хорошего?       — Очень хорошего.       Джо помолчал. Потом просиял, его веснушки будто бы сошлись в созвездие.       — Ну… тогда ладно! Хотите ещё хлеба? Я честно стянул, Молчун не заметит.       И Шарлотта, утирая слёзы краем плаща, взяла краюху. Хлеб был чёрствым и пах рыбой. Но на вкус — как лучший бисквит из кондитерской на Гросвенор-сквер.       — Джо, а как ты попал на «Мародёр»? Ты же совсем юный. Сколько тебе? Двенадцать? Тринадцать?       — Тринадцать, — подтвердил Джо и выпятил грудь. — Почти четырнадцать. Я не юный, я — юнга. Это должность такая.       — Юнга, — повторила она серьёзно, — это должность. Но на пиратский корабль в тринадцать лет не приходят просто так.       Джо затих. Повертел ложку в пальцах. Потом отложил в сторону и посмотрел на звёзды долгим, слишком взрослым для его возраста взглядом.       — Мать у меня померла, — сказал он наконец. — От тифу. Отец ещё раньше, я его и не помню вовсе. Мы в Портсмуте жили. Мать бельё стирала на богатых, я бегал по рынку — где поднести чего, где отнести. Кой-как перебивались. А потом она слегла, и всё.       Он замолчал. Шарлотта не торопила.       — Я остался один, — продолжил он тише. — Дом отобрали за долги. Я стал бродяжничать. Воровал. Понемногу сперва — хлеб там, репу. А потом осмелел. Яблоки с лотка стянул у одного торговца. Прям среди бела дня. Сглупил, потому что насмотрелся, как старшие мальчишки ловко орудуют, и решил: «А я чаво? Я тоже так смогу».       Он невесело хмыкнул, по-взрослому.       — Не смог. Поймали. Торговец оказался злой — сказал, воров по закону карают. А за кражу на рынке, мисс Эйвери, руку отрубают. Прям при всех. Я уж и глаза зажмурил.       Шарлотта замерла. Ложка застыла над миской.       — А потом появился Бродяга, — голос Джо вдруг ожил, зазвенел. — Он мимо шёл. Увидел, как меня держат, и остановился. Торговцу говорит: «Сколько он тебе задолжал?» Тот назвал цену. Бродяга заплатил — просто вынул монеты и заплатил. А потом глянул на меня — вот так, сверху вниз, как сейчас помню, — и говорит: «Шустрый, значит?» Я говорю: «Ага». Он говорит: «Такие шустрые мне нужны. Но у своих воровать — зась. Понял?» И я понял. Сразу понял и пошёл за ним.       Джо перевёл дыхание. Глаза его горели тем особым, мальчишеским огнём, какой бывает только у тех, кто нашёл своего героя.       — Он мне жизнь спас, мисс Эйвери. Я б ему за это хоть до края света. Он, знаете, какой? Он когда на капитанском мостике стоит — будто король. Все его слушаются. И он никого не боится — ни патрулей, ни королевского флота, никого. Я таким хочу быть, когда вырасту.       Шарлотта смотрела на него и видела не просто мальчишку. Она видела то, что Сириус Блэк, сам того не ведая, делал с людьми. Он спасал, давал надежду и становился центром вселенной для тринадцатилетнего сироты, которому больше некуда было идти.       — Только матушку жалко, — добавил Джо тихо. — Она бы мной гордилась. Я теперь при деле, не ворую. Даже звёзды знаю.       — Гордилась бы, — сказала Шарлотта и сама удивилась, как твёрдо это прозвучало. — Я в этом уверена.       Они продолжили сидеть дальше. Джо, похоже, не спешил расставаться с компанией.       — Мисс Эйвери, — начал он, ковыряя щепку из досок, — а я слыхал, как вас Розой-Мимозой кличут. И ещё слыхал, будто вы по-французски шпрехать пытались. Прям при Бродяге. Это правда?       Шарлотта поморщилась. Память о провале всё ещё жгла щёки.       — Правда. Только вышло скверно. Капитан сказал, что у меня паршивый акцент.       — Да ну? — Джо оживился, глаза загорелись. — А вы мне скажите чего-нибудь! По-ихнему. Ну пожалуйста!       — Je ne sais pas quoi dire, — произнесла Шарлотта. — Это значит: «Я не знаю, что сказать».       Джо вытаращился так, будто она только что выудила из воздуха живую рыбёшку.       — Здорово! — выдохнул он. — Прям как настоящая! А ещё чего-нибудь?       — Les étoiles sont très belles ce soir. — «Звёзды сегодня очень красивые».       — Ага, я понял! «Этуаль» — это звёзды, да? Слыхал где-то, — Джо аж подпрыгнул на месте. — А песню знаете?       — Песню?       — Ну, французскую! Спойте, а?       Шарлотта покачала головой.       — Я не пою, Джо.       — Да ладно вам! — Он придвинулся ближе, веснушки сошлись в умоляющее созвездие. — Я ж тихо буду. Никому не скажу. Мне ж интересно, по-ихнему песни-то как звучат?       Шарлотта замялась. Петь она не умела — во всяком случае, так считала. Музыка была одним из немногих предметов, по которым её учителя вздыхали особенно тяжко. Но Джо смотрел на неё с таким чистым любопытством, с такой детской верой в то, что французская песня — это нечто волшебное, что отказать показалось почти жестокостью.       Она набрала воздуха. И тихо, почти шёпотом, запела старую колыбельную — ту, что когда-то пела мать:       — À la claire fontaine, m'en allant promener… J'ai trouvé l'eau si belle que je m'y suis baignée…       Голос у неё был негромкий, неровный, но мелодия — простая, прозрачная, как родниковая вода, — сама вела за собой. Слова падали одно за другим, и в ночной тишине, под звёздами, под плеск волн французская колыбельная звучала как молитва иному миру.       Она допела куплет и замолчала.       Джо не шевелился. Сидел, задрав голову, и молчал, что для него было почти подвигом. Потом шмыгнул носом.       — Красиво, — сказал он тихо. — Я слов не понял, но красиво. О чём?       — О девушке, которая пошла гулять к ручью и встретила там любовь. А потом потеряла.       — Грустная, значит.       — Большинство французских песен — грустные, — сказала Шарлотта. — Или о любви. Это почти одно и то же.       — Ну, — Джо подумал, — всё равно красиво. А научите? Ну не всей, а хоть чуть-чуть. Чтоб я мог потом сказать, что по-французски умею.       Шарлотта усмехнулась.       — Bonjour, je m'appelle Jonathan. Comment allez-vous? — произнесла она медленно. — Это значит: «Здравствуйте, меня зовут Джонатан. Как ваши дела?»       Джо повторил. Вышло совсем не похоже, но он повторил ещё раз. И ещё. И с каждым разом получалось чуть лучше.       — Ишь ты, — сказал он наконец, — буду теперь важным господином. Приду в порт и скажу: «Бонжур, меня зовут Жонатан». Все так и попадают.       — Шансы есть, — согласилась Шарлотта, и они оба улыбнулись.

***

      Писарь и юнга расстались на баке. Джо ушёл к себе, в кубрик, где юнги спали вповалку на жёстких тюфяках, а Шарлотта вернулась в свою каюту.       Задвинула засов.       Села на койку.       Сон не шёл.       Она ворочалась, считала волны, закрывала глаза и снова открывала. Перед глазами стояло то лицо Джо — «он мне жизнь спас», — то Марлин с её голубыми глазами, то карта на столе и серые глаза напротив. Мысли текли вязко, беспорядочно, цепляясь одна за другую.       Она поднялась. Накинула плащ прямо поверх ночной рубашки и вышла в коридор.       На палубе было тихо. Ночная вахта дремала у штурвала, и Шарлотта, стараясь не шуметь, прошла к борту. Облокотилась на планшир, вдохнула холодный мартовский воздух. Море было чёрным, небо — звёздным, и где-то далеко-далеко, за горизонтом, остался Лондон, Гросвенор-сквер, отец, Лестрейндж. Вся её прежняя жизнь.       Эйвери стояла и смотрела в темноту, пока не услышала за спиной шаги. Слишком поздно, чтобы уйти незамеченной. Она резко развернулась, надеясь проскользнуть обратно, но голос — ленивый, глубокий, с усмешкой — настиг её раньше, чем она сделала шаг:       — Кто там шарахается от меня? Покажись.       Она замерла. Потом выпрямилась и вышла из тени на лунный свет.       — Это я, капитан.       Сириус стоял в нескольких шагах, без камзола, в одной рубахе, и ветер трепал его волосы, выбившиеся из низкого хвоста. В зубах у него была незажжённая трубка. Он вгляделся в неё.       — А, писарь, — протянул он, и в голосе мелькнуло что-то среднее между разочарованием и любопытством. — Чего не спите? Завтра нам с вами журнал заполнять.       — Не спится.       — Это мне знакомо, — он шагнул ближе и остановился у борта, чуть поодаль. Глянул на звёзды. — Обычно помогает ром, но вам, помнится, не понравилось.       — Я предпочту бессонницу.       Он хмыкнул.       — Как вам наш Пятнистый Джо? Я видел, вы с ним сидели на баке.       — Хороший мальчишка, — сказала Шарлотта, и голос её потеплел. — Очень… преданный. Вам.       — Он вам рассказал? — Сириус покрутил трубку в пальцах. — Про Портсмут?       — Рассказал.       — Я тогда просто мимо шёл, — сказал он, глядя на море. — Ничего особенного. А он запомнил на всю жизнь. Удивительно, как мало человеку нужно для верности. И как много некоторым, — он покосился на неё. — Вы, например, до сих пор не знаете, оставаться вам или прыгать за борт.       Шарлотта выдержала взгляд.       — Я уже не прыгаю.       — Заметил. Прогресс.       Он снова посмотрел на звёзды, и в наступившей тишине они стояли рядом — капитан и писарь, два беженца из одного мира, разделённые лишь расстоянием в локоть и целым морем прошлого. Ветер трепал край её плаща и край его рубашки.       — Ладно, — сказал он наконец, отлепляясь от борта. — Раз уж всё равно не спите, то зайдите завтра до вахты. Продиктую письмо. Давно надо было, а почерк у меня… Сами видели, — он усмехнулся. — Доброй ночи, мисс Эйвери.       — Доброй ночи, капитан.       Он ушёл. Шарлотта осталась ещё на минуту, глядя в чёрную воду. А потом вернулась в каюту, зажгла свечу и достала тетрадь.       «День 6. Дополнение.       Ночью на палубе встретила капитана. Он спросил, почему не сплю. Я не знала, что ответить. Он смотрел на звёзды. Я смотрела на него.       Это становится проблемой.»       Она захлопнула тетрадь. Задула свечу, да заснула. Крепко так, без снов, под мерный плеск волн о борт «Мародёра».