Здесь только море

      — Шторм надвигается.       Грюм произнёс это в десятый раз за утро. Таким ровным, холодным тоном, каким сообщают о неизбежном. Его единственный глаз впился в горизонт, где тучи сгущались в свинцовую стену, а вода меняла цвет с серого на почти чёрный.       — Да слышали уже! — рявкнула Марлин от пушек. — Разрази тебя гром, Грюм, десятый раз одно и то же твердишь! У нас что, уши воском залиты?       — Я тебя предупредил, — отозвался Грюм невозмутимо. — А дальше — твоё дело.       Сириус стоял на квартердеке, скрестив руки на груди, и смотрел на горизонт. Вздохнул — глубоко, шумно, — и перекатил незажжённую трубку из одного угла рта в другой.       Шторм. Ну что ж. Не в первый раз.       Он помнил свой первый шторм так ясно, будто это случилось вчера. Ему было пятнадцать, и он стоял на этой самой палубе — мокрый, перепуганный до полусмерти, но изо всех сил делавший вид, что ему не страшно. Тогда «Мародёр» вёл капитан Флинт.       Не тот Флинт, о котором поют в портовых тавернах, — не старый, седой, с попугаем на плече. Калеб Флинт был человеком лет сорока, жилистым и молчаливым, как могила. Он редко смеялся, никогда не повышал голоса, но когда он говорил, даже ветер, казалось, стихал, чтобы послушать. У него были чёрные глаза и руки в шрамах, и он знал море так, как знают лицо любимой женщины: каждую морщинку, течение и каждый риф.       В тот первый шторм Флинт стоял у штурвала, прямой как стрела, и велел юному Блэку лезть на грот-мачту. Сириус полез, потому что не подчиниться Флинту было невозможно. Ветер рвал паруса из рук, дождь хлестал в лицо, и где-то на полпути он сорвался. Пролетел бы до палубы и сломал шею, но Флинт каким-то немыслимым движением перехватил его за шкирку одной рукой, не выпуская штурвала другой. Поставил на ноги. Ничего не сказал, только посмотрел. Но в этом взгляде было всё: «Не смей умирать, щенок. Ты мне нужен».       С тех пор Сириус не боялся штормов. Он научился читать их, как Флинт: чувствовать ветер затылком, угадывать волну раньше, чем она ударит, слышать скрип такелажа и знать, какой выдержит, а какой пора менять.       Флинт учил его пять лет.       А потом умер.       Не в бою, не в шторме и даже не в лапах королевского флота. Он сгорел от лихорадки за три дня. Лежал в своей каюте, пожелтевший, высохший, и до последнего пытался командовать. Сириус сидел с ним до конца и держал за руку. Когда Флинт перестал дышать, то закрыл ему глаза, вышел на палубу и сказал команде: «Капитан мёртв. Я принимаю командование».       Ему было двадцать. Никто не спорил. Флинт готовил его к этому, и команда знала.       Пять лет прошло. Целая вечность. И всё же каждый раз, когда тучи сгущались, а палуба начинала дрожать под ногами, Сириус вспоминал его. Вспоминал чёрные глаза и уверенность человека, который всегда знал, что делать. Ему не хватало Флинта. Не как капитана, а как отца.       — Бродяга! — голос Грюма вырвал его из воспоминаний. — Волна идёт. Первая.       Сириус моргнул. Сжав трубку в зубах сильнее, он выпрямился.       — Свистать всех наверх! — рявкнул он, и голос его перекрыл нарастающий гул ветра. — Убрать лишние паруса! Груз закрепить! Марлс, проверь пушечные крепления! Сохатый, бегом на мачту, жить надоело тебе, что ли, не спорь! Лунатик, к штурвалу!       Команда сорвалась с мест. «Мародёр» встрепенулся, готовясь к бою.

***

      Шарлотта сидела в своей каюте.       За те дни, что она провела на «Мародёре», это вошло в привычку: не высовываться без нужды, не мозолить глаза, не нарываться. Матросы за глаза считали её нелюдимой — она знала это, слышала обрывки разговоров: «Роза-Мимоза наша опять в норе», «Дикая какая-то, всё сидит и сидит». Её это устраивало. Чем дальше от чужих взглядов, тем спокойнее.       Этим утром Эйвери переписывала вахтенные записи. Перо скрипело, свеча горела ровно, и единственным звуком был привычный плеск волн о борт. Но что-то изменилось.       Сперва ритм. Волны били не так, как обычно: не мерно, а вразнобой, с каким-то сбивчивым, тревожным тактом. Потом корабль накренился — раз, другой, — и перо покатилось по столу. Шарлотта поймала его, но чернильница опрокинулась, залив страницу чёрной лужей.       Она поднялась. Пол уходил из-под ног, как тогда, в первую ночь, — но иначе. Тогда качка была плавной, почти убаюкивающей. Теперь корабль швыряло, точно щепку в кипящем котле.       Чарли отодвинула засов и выглянула в коридор.       Там творилось светопреставление.       Мимо пробежал матрос — босой, в одной рубахе, с вытаращенными глазами. За ним — другой, с бухтой каната на плече. Кто-то орал: «Крепи грот, разрази тебя гром!» Кто-то вторил: «Полундра! Полундра!» Над головой грохотали шаги, скрипели блоки, хлопали паруса, и сквозь весь этот хаос пробивался нарастающий низкий вой ветра.       Шарлотта сделала шаг в коридор. Ещё шаг. Выбралась к трапу, ведущему на палубу, и замерла.       Небо было чёрным. Не серым, не пасмурным — чёрным, как ночь, хотя стояло утро. Тучи клубились так низко, что, казалось, можно протянуть руку и коснуться их. Дождь хлестал не каплями — сплошной стеной. А море… Море вздымалось горами. Валы выше мачт катились на корабль, и «Мародёр» взбирался на них, точно живое существо, чтобы через миг рухнуть в бездну.       Шарлотта вцепилась в косяк. Все слова, которым её учили, — «держать лицо», «не показывать страха», «Эйвери не трусят» — разом обесценились. Она смотрела на стихию, и внутри неё не было ничего, кроме животного, липкого, ледяного ужаса.       Она ничего не могла сделать. Ничего.       И от этого было страшнее всего.       Эйвери уже хотела юркнуть обратно в каюту, захлопнуть дверь и забиться в угол, как велел инстинкт. Но краем глаза она заметила рыжую макушку.       Джо.       Пятнистый Джонатан, которому, как и ей, велели сидеть внизу, торчал на палубе возле грот-мачты. Он вцепился в обрывок каната, и его худенькую фигурку мотало из стороны в сторону, точно тряпичную куклу. Волна ударила в борт, мальчишка поскользнулся на мокрых досках, взмахнул руками, пытаясь ухватиться за что-то…       Шарлотта не думала. Ноги понесли её вперёд сами — через качающуюся палубу, сквозь дождь и ветер, туда, где только что стоял Джо.       Она не добежала.       Чьи-то пальцы до боли сомкнулись на её запястье. Она обернулась и увидела Грязного Джека. Он прятался в узком проходе между ящиками, поджавшись, как крыса в щели, и теперь, улучив момент, вытянул руку и поймал её на бегу.       — А, Роза-Мимоза, — протянул он, и щербатая ухмылка расползлась по грязному лицу. — Што, страшно? Не боись. Я тебя пригляжу. Иди-ка сюда…       Он дёрнул её на себя. От него разило ромом, потом и застарелой грязью. Жёсткие пальцы впились в запястье мёртвой хваткой.       Шарлотта рванулась.       — Пустите!       — Да тихо ты, — прошипел он, озираясь. — Все наверху, никто и не хватится. А я тебя утешу. Чай, не чужие…       Его вторая рука потянулась к её талии. Шарлотта, не помня себя, ударила его локтем в грудь — как учил когда-то Эдмунд, показывая, что делать, «ежели какой наглец полезет». Джек крякнул, ослабил хватку ровно на миг, — и этого хватило. Она вырвалась и бросилась прочь.       — Ты гляди, какая шустрая, — донеслось вслед. — Ничо, потом свидимся…       Она не обернулась. Бежала, скользя по мокрой палубе, туда, где мелькнула рыжая макушка. Но у мачты уже никого не было — Джо исчез. Зато прямо перед ней, перекрывая путь, выросла тёмная фигура.       Сириус.       — Я сказал — в каюту! — рявкнул он, перекрикивая ветер. Лицо его было мокрым от дождя, волосы выбились из хвоста, и в серых глазах не было ни капли той ленивой усмешки, к которой она привыкла.       — Там Джо! — прокричала она в ответ, ещё не отдышавшись.       Сириус проследил её взгляд — туда, где у мачты теперь никого не было, — и выругался сквозь зубы.       — Якорь мне в глотку! Я ж ему велел сидеть внизу!       Он свистнул, и через секунду из хаоса дождя вынырнул Рыжий Гид.       — Гид! Пятнистого найди, он где-то на палубе! — Сириус даже не обернулся к боцману. — Шустрого мальца вниз, к Хвосту, и пусть сидит, покуда я лично не разрешу выйти!       Гидеон кивнул и исчез.       А Сириус снова посмотрел на Шарлотту. Дождь хлестал по лицу, ветер рвал край плаща, волна перехлестнула через борт и окатила обоих ледяной водой. Шарлотта дрожала.       — Вы, — сказал он, и голос его вдруг стал тише, жёстче, — сейчас же вниз. Запритесь. И чтобы я вас здесь больше не видел.       — Я…       — Это приказ!       Она замолчала. Спорить не было ни сил, ни смысла. Она развернулась и, хватаясь за всё, что попадалось под руку, побрела обратно. У трапа оглянулась. Сириус уже стоял у штурвала рядом с Лунатиком, прямой, как стрела, и что-то кричал в самое небо.       Она спустилась вниз. Заперлась. Прижалась спиной к двери и только тогда поняла, что всё ещё дрожит — не от холода, не от страха перед штормом. От того, что сказал Джек. «Потом свидимся».       Свеча погасла.       В каюте было темно и душно. Она нащупала на груди крест Аврелия и зашептала молитву — не столько для Господа, сколько для себя.       — Отче наш, сущий на небесах…       Голос срывался. Она сбилась, начала снова. Молитва — единственное, что оставалось. Единственное, что она могла сделать, пока там, наверху, ветер рвал паруса, а волны швыряли корабль, как ореховую скорлупку.       — …да приидёт Царствие Твоё…       Она молилась о Джо. Чтобы его нашли. Чтобы этот рыжий, веснушчатый, нелепый мальчишка, который таскал ей ужин и учил французские слова, не сорвался с мачты, не попал под волну. Чтобы Господь уберёг его.       — …хлеб наш насущный даждь нам днесь…       Она молилась о Марлин. Чтобы её не раздавило ящиком с ядрами. Чтобы руки, остановившие пушку, выдержали и на этот раз. Чтобы голубые глаза, которые смотрели на неё с сестринским теплом, не закрылись навсегда.       — …и остави нам долги наши, яко же и мы оставляем должникам нашим…       Она перевела дыхание. Мысли путались. Где-то наверху грохнуло — не то волна, не то сорвавшийся с креплений груз. И вдруг, прежде чем она успела подумать, с губ сорвалось:       — …и сохрани капитана. Пожалуйста. Сохрани его.       Она осеклась. Замерла.       Капитана? Почему капитана? Она не собиралась молиться о нём. О нём и так есть кому: команда, море, его собственная удача. Он не нуждается в её молитвах. Он сам как шторм. Прорвётся. Выстоит.       Но слова уже прозвучали. Повисли в тёмной каюте, и даже тишина после них стала другой — не такой гулкой.       Шарлотта прижала крест к губам. Закрыла глаза.       — …избави нас от лукаваго. Аминь.       Поднялась с колен, села на койку. Дрожь понемногу утихала. Она всё ещё слышала вой ветра и топот над головой, но внутри что-то изменилось. Будто кто-то — не она — произнёс вслух то, о чём она боялась думать. И этот «кто-то» был ближе к правде, чем она сама.       А наверху бушевал шторм…       Сириус стоял у штурвала плечом к плечу с Лунатиком, и мир вокруг них превратился в сплошную стену воды и воя. Дождь хлестал в лицо, точно картечь, ветер рвал волосы, выдирая их из намокшего хвоста. Рубаха прилипла к телу, сапоги скользили по залитой водой палубе, но он стоял — прямой, как стрела, врастая ногами в доски, будто сам был частью корабля.       — Лево руля! — рявкнул Грюм откуда-то сбоку, перекрикивая рёв стихии. — Рифы по правому борту!       — Сам знаю! — огрызнулся Лунатик, но штурвал уже крутил — плавно, точно, без суеты.       Римус был единственным, кто не орал. Даже сейчас, когда волны перехлёстывали через борт, а небо рушилось на голову, он оставался спокоен. Побелевшие пальцы на рукоятях штурвала, посиневшие губы, но ни одного лишнего движения. Он вёл корабль носом к волне, и каждый раз, когда «Мародёр» взбирался на очередной водяной хребет, у Сириуса перехватывало дыхание — не от страха, а от того странного, щемящего восхищения, какое вызывает мастерство друга.       — Сохатый! — гаркнул он, заметив знакомую фигуру на вантах грот-мачты. — Слезь оттуда, разрази тебя гром!       Джеймс не слез. Он висел на канате в двадцати футах над палубой, мокрый, как утопленник, и, кажется, насвистывал какой-то идиотский мотивчик. Ему было всё нипочём. Шторм для Сохатого был не опасностью, а игрой. Пьянящей, азартной игрой, где ставка — жизнь, а выигрыш — ещё один день в море.       — Я серьёзно, Поттер! — рявкнул Сириус снова.       — А я что, не серьёзно? — донеслось сверху вперемешку с ветром. — Парус креплю! Иди к дьяволу, Бродяга, не мешай!       Сириус грязно выругался сквозь зубы, как выражаются только в портовых тавернах, но оставил его. С Джеймсом спорить было бесполезно, особенно в шторм.       Он пересёк палубу, по пути уворачиваясь от сорвавшегося с креплений ведра, и оказался у пушек. Марлин была там — мокрая насквозь, светлые волосы облепили лицо, голубые глаза горели холодным, сосредоточенным огнём. Она как раз налегала плечом на ящик с ядрами, который сорвался с креплений и поехал по накренившейся палубе.       — Держишь? — спросил Сириус, подхватывая ящик с другой стороны.       — Держу! — рявкнула она, не оборачиваясь. — Иди командуй, канонир справится!       — Не сомневался, Кровавая.       Она метнула на него короткий взгляд — не злой, но и не ласковый. Скорее, деловой: «Отстань, не до тебя». Сириус усмехнулся про себя: эта женщина в шторме была страшнее самого шторма.       На полпути к корме он налетел на Рыжего Гида. Гидеон как раз вбивал в матроса основы дисциплины: держал за грудки какого-то бедолагу, который замешкался с канатом, и орал ему в самое ухо:       — Трави шкот, кому говорю! Трави, покуда мачту не снесло, якорь тебе в глотку!       Увидев капитана, он не остановился — лишь кивнул, не прерывая воспитательного процесса.       — Пятнистого нашёл? — крикнул Сириус.       — Внизу! — отозвался Гидеон, встряхивая матроса для верности. — У Хвоста сидит. Живой, целый, напуганный до усрачки. Я ему потом лично добавлю — за то, что на палубу вылез без приказу.       — Добавь. Только без рук. Он хороший малец.       Гидеон хмыкнул и вернулся к матросу.       Внизу, в трюме, Хвост делал свою работу. Питер, дрожа от страха, пробирался по пояс в воде, затыкал течи, проверял крепления бочек и молился. Он всегда молился в шторм — не так истово, как Шарлотта, а мелко, суетливо, но искренне. «Господи, пронеси, Господи, спаси, Господи, помилуй». Рядом с ним сидел Джо — мокрый, притихший, с круглыми от ужаса глазами, но живой. Когда корабль особенно сильно тряхнуло, юнга вцепился в руку Хвоста, и тот — на удивление — не отдёрнул её.       Фабиан Молчун сидел на камбузе, обняв котёл, принайтованный к плите. Ему было спокойно. Шторм — не его дело. Его дело — чтобы похлёбка не расплескалась. И он с этим справлялся отлично, не проронив ни слова.       А Грязный Джек прятался. Он забился в самый дальний угол кубрика, подальше от работы, от опасности и от всего. Никто не видел, как он трусливо жался к переборке, и никто не слышал, как он бормотал себе под нос оправдания — дескать, его не звали, ему не говорили, да и что он может, простой матрос? Он не думал о корабле. Он думал только о себе. И ещё — о той девке, которая вырвалась. Ничего. Шторм пройдёт — свидимся.       Сириус вернулся к штурвалу. Встал рядом с Лунатиком. Вдвоём они держали «Мародёр» — один телом, другой умом. Вой ветра понемногу стихал. Волны всё ещё вздымались горами, но уже не с той яростью — шторм выдыхался, уходил, унося тучи дальше на восток.       — Выдюжим? — спросил Сириус, не глядя на друга.       — Выдюжили уже, — ответил Лунатик. — Почти.       Сириус кивнул. Позволил себе выдохнуть. А потом — лишь на секунду — скосил глаза туда, где под палубой, в крохотной каюте, сидела она. Не «мисс Эйвери», не «писарь», а Чарли.       Жива. Заперлась. Молится небось.       — Ветер в парус, — сказал он тихо сам себе, — держись, Роза-Мимоза.       И снова стал капитаном.

***

      Затишье наступило внезапно. Впрочем, как всегда. Ещё минуту назад ветер выл, а волны грохотали о борт, и вдруг стихло. Только дождь ещё шумел, но уже не стеной, а мелкой, усталой моросью. «Мародёр» перестал метаться и теперь покачивался на волнах плавно, почти убаюкивающе — как конь, остывающий после бешеной скачки.       Где-то в вышине, меж туч, блеснул первый робкий солнечный луч.       Сириус стоял у штурвала, мокрый до нитки, и молча смотрел, как команда приходит в себя. Кто-то сполз по переборке и сидел, закрыв глаза. Кто-то трясущимися руками сворачивал канат. Кто-то — он не сразу узнал Хвоста — выбрался из трюма и стоял, щурясь на свет, как крот. Сохатый спустился с мачты, целый и невредимый, хлопнул себя по коленям и заявил: «Ну что, якорь мне в глотку, а шторм-то так себе. Бывало и хуже». Никто не засмеялся, но все оценили.       А внизу, в крохотной каюте, Шарлотта всё ещё сидела на койке, прижимая крест к губам. Она слышала, как стихает ветер, и не сразу поверила. Лишь когда корабль перестал вздрагивать, она поднялась. Ноги дрожали.       В дверь постучали.       — Эй, Роза-Мимоза. Живая?       Шарлотта отодвинула засов. На пороге стояла Марлин — мокрая, точно вытащенная из-под воды. Светлые волосы облепили лицо и плечи, рубаха прилипла к телу, на скуле темнел свежий синяк. Но голубые глаза смотрели ясно и даже, кажется, весело.       — Живая, — выдохнула Шарлотта. И, не думая, что делает, бросилась вперёд.       Марлин поймала её — крепко, по-медвежьи, как в первый день, только теперь Шарлотта сама вжималась в неё, дрожа, и плечи её вздрагивали. Марлин секунду помедлила, потом обняла в ответ.       — Ну, тихо, тихо, — сказала она, и голос её был непривычно мягким. — Всё, сестра. Шторму конец. Ты у нас молодец — сидела, не высовывалась. Это тоже наука. Иная дура полезла бы помогать без спросу, и её бы первой волной смыло. А ты умница.       Шарлотта не ответила — просто стояла, уткнувшись лицом в мокрое плечо, и дышала.       — Ты ранена? — спросила она наконец, отстраняясь и глядя на синяк.       — Это? — Марлин коснулась скулы и усмехнулась. — Ерунда. Ящиком задело. До свадьбы заживёт. Ладно, пойду. Там капитан перекличку устроит — свистать всех наверх, а я ещё не отчиталась по пушкам. Ты выходи. Воздух свежий, небо светлеет. Погляди, как «Мародёр» после шторма выглядит. Он красавец.       И ушла, оставляя за собой мокрые следы.       Шарлотта постояла ещё минуту. Поправила плащ — всё ещё влажный. Провела рукой по волосам. И вышла.       На палубе толпилась команда. Сириус стоял перед строем — всё в той же мокрой рубахе, с трубкой в зубах (уже зажжённой, дым вился к светлеющему небу) — и обводил всех взглядом.       — Перекличка, — сказал он, и голос его прозвучал буднично, точно ничего особенного не случилось. — Сохатый.       — Тут.       — Лунатик.       — Здесь.       — Грюм.       — Жив, — донеслось хмурое.       — Кровавая Марлс.       — А куда я денусь, — отозвалась Марлин, появляясь из-за пушек.       — Рыжий Гид.       — Тута.       — Молчун.       Фабиан молча кивнул. Сириус принял это как «жив».       — Хвост.       — Здесь, капитан, — донёсся тонкий голос. Питер стоял, переминаясь с ноги на ногу, и всё ещё выглядел так, будто шторм не кончился.       — Пятнистый Джо.       — Тут! — звонко, с вызовом. Рыжая макушка маячила рядом с Гидеоном. Вид у юнги был гордый — мол, я участвовал.       — Хорош храбриться, — буркнул Гидеон. — Я тебе ещё устрою за самоволку.       Джо сник, но ненадолго.       Сириус продолжил. Называл имена — одно за другим. Матросы откликались — кто хрипло, кто бодро. Когда дошло до Грязного Джека, тот отозвался из заднего ряда — коротко буркнул: «Тут». Сириус скользнул по нему взглядом и не задержался.       — Все живы, — подвёл он итог. — Корабль цел. Паруса потрёпаны, мачты стоят. Завтра будем латать. А сегодня… — он обвёл команду взглядом, — всем отдых. И двойная порция рома.       По строю прокатился одобрительный гул.       — Молчун, на кухню. Жрать давай. Остальные свободны. Писарь, — добавил он, не глядя на неё, — зайдите ко мне через час. Надо записать ущерб.       — Да, капитан, — отозвалась Шарлотта, и голос её прозвучал ровно.       Он прошёл мимо. Она проводила его взглядом. И снова — лишь на миг — он чуть замедлил шаг. И снова ей показалось, что в серых глазах мелькнуло что-то. Не забота и, Боже упаси, не нежность. Скорее удовлетворение. Жива.       Этого было достаточно.

***

      Эйвери постучала в дверь капитанской каюты ровно через час — как было велено. Не раньше, чтобы не подумал, что торопилась, но и не позже, чтобы не подумал, что пренебрегает.       — Войдите.       Сириус сидел за столом, заваленным картами, которые чудом не смыло за борт. Трубка дымилась в углу рта. Он поднял глаза, увидел её и отложил перо.       — А, писарь. Садитесь, — он кивнул на стул напротив. — С первым вас.       Шарлотта замерла на полпути к стулу.       — Простите?       — С первым вас, — повторил он, откидываясь на спинку. — С первым штормом. Боевое крещение, так сказать.       Она не нашла, что ответить. Осторожно опустилась на стул, будто он мог подломиться.       — Как вообще чувствуете себя? — продолжал Сириус. В голосе — ни издёвки, ни обычной ленивой насмешки. Скорее, деловитое участие врача, который осматривает пациента и не ждёт, что тот будет геройствовать. — Морской болезни нет? Голова не кружится?       — Лёгкое головокружение, — призналась Шарлотта. — И… всё как-то плывёт немного. Но терпимо.       — Это пока терпимо, — хмыкнул он. — Завтра хуже будет. И послезавтра. День на третий только отпустит. Вы главное пейте воду, не запирайтесь совсем и на палубу выходите — воздух помогает. И ешьте, даже если не хочется. Молчуну я скажу, он вам отдельно похлёбки поставит, полегче которая. Он на меня ещё позлится, но переживёт.       Шарлотта слушала и не знала, куда девать глаза. Он говорил с ней не как капитан с писарем. Не как мужчина с женщиной. А как человек, который сам прошёл через это много лет назад и запомнил.       — Вы… — она запнулась. — Вы так говорите, будто знаете, каково это.       — Знаю, — сказал он просто. — Мне было пятнадцать. Первый шторм, я тогда вообще думал, что помру. Не от волны, а от страха. Флинт, тогдашний капитан, меня тогда за шкирку вытащил и дал рома. Сказал: «Терпи, щенок. Море не любит слабых, но и сильными не рождаются». Вот я и терпел.       Он помолчал. Потом пододвинул к ней лист бумаги.       — Ладно, записывайте. Порван грот-марсель — нужна замена. Течь в носовом трюме, Хвост уже латает, но надо записать. Два каната потеряли, один якорный, один швартовый. Пушки все целы, спасибо Марлс. Провизия — Молчун пересчитает. Остальное завтра.       Шарлотта кивнула и склонилась над бумагой. Перо скрипело. Капитан смотрел в окно, где за мутным стеклом догорал закат.       — И вот что, мисс Эйвери, — добавил он, не оборачиваясь. — Если станет совсем худо — дайте знать. У Хвоста есть имбирный порошок, помогает. И вообще…       Он осёкся. Не договорил. Вместо этого взял трубку и затянулся.       — Идите. Пока что работы немного — записали, и хватит.       Она поднялась. Замерла на миг у двери и тихо сказала в спину капитану:       — Спасибо. За то, что спросили.       Он не обернулся. Только рука с трубкой чуть дрогнула, и дым вильнул в сторону.       — Идите уже, писарь. Завтра увидимся.       Она вышла. А про себя прокручивала одну и ту же мысль: «С первым вас».

***

      Вернувшись в каюту, Шарлотта задвинула засов и села на койку. Просидела так минуту, глядя в стену. Потом достала тетрадь, открыла на чистой странице и вывела всего три строки:       «День 7.       С первым штормом меня. Молилась за капитана. Когда это я стала молиться за чертей?»       Перо замерло. Она перечитала написанное — раз, другой. Захлопнула тетрадь. Задула свечу.       Корабль мягко покачивался на успокоившихся волнах. Завтра начнут латать паруса. А сейчас — тишина, какой не было уже много дней. И в этой тишине Шарлотта лежала без сна, глядя в тёмный потолок, и думала о том, что на некоторые вопросы лучше не отвечать.       Особенно когда сама себе их задаёшь.