Здесь только море

      Три дня после шторма Шарлотта не жила, а существовала.       Морская болезнь, которую капитан предсказал с пугающей точностью, навалилась на вторые сутки. Не просто головокружение, а такое, будто весь мир встал с ног на голову и отказался возвращаться обратно. Койка под ней ходила ходуном, даже когда море было спокойным. Стены каюты то наплывали, то отступали. От запаха солонины мутило, от одного вида сухаря подкатывал ком к горлу.       Марлин заходила дважды в день. Приносила воду, горький имбирный порошок от Хвоста, который помогал ненадолго. Садилась на край койки и рассказывала последние новости: что починка идёт, что порвали грот-марсель, что Молчун опять злится (на этот раз на Сохатого, который стащил соус к солонине и никому не признался), что Джо рвётся к Шарлотте, но Гидеон гоняет его по палубе, как заправского матроса.       — Он тебе записку передал, — говорила Марлин, выуживая из кармана мятый клочок, на котором корявым почерком было выведено: «Мис Эвери выздоравливайте скорея. Я уже умею шкотовый узел. Жонатан». Шарлотта читала, улыбалась, потом закрывала глаза, и улыбка сползала сама собой.       Хуже всего было на третий день. Она лежала пластом, не в силах поднять голову, и думала:       «Господи, и зачем я только сбежала? Сидела бы сейчас в Лондоне, тошнило бы от Лестрейнджа, но хотя бы на суше», — мысль была глупая, она сама это понимала. Но от слабости глупые мысли лезли в голову особенно охотно.       На четвёртый день отпустило. Утром она открыла глаза и поняла: мир стоит на месте. Койка не качается — ну, качается, но ровно, как обычно, а не как пьяный матрос. Она села. Голова слегка кружилась, но это было терпимо. Почти приятно — как после долгой болезни, когда знаешь, что худшее позади.       Она напилась воды, умылась, переоделась в чистое (Марлин притащила ей льняную рубаху и бриджи — мол, хватит уже в бальном ходить) и вышла на палубу впервые за три дня.       Там кипела работа.       Корабль латали всей командой. После шторма «Мародёр» выглядел так, будто его трепал в зубах гигантский пёс: паруса прорваны в нескольких местах, часть такелажа оборвана, на корме зияла пробоина от сорвавшегося ящика. Но корабль держался. И команда держалась вместе с ним.       Сохатый, сидя верхом на рее, орал сверху, чтобы ему подали иглу. Гидеон снизу орал в ответ, что он, Сохатый, иглу в прошлый раз утопил и теперь пусть шьёт зубами. Лунатик спокойно налаживал штурвал, не обращая внимания на их перепалку. Грюм, как всегда мрачный, проверял карты — шторм занёс их чуть севернее курса, надо было вносить поправки. Хвост ползал по трюму, затыкая течи и проверяя, не попортилась ли провизия. Молчун, разумеется, молчал, но умудрялся всем своим видом выражать крайнюю степень осуждения непорядка.       Марлин стояла у пушек. Их, к счастью, шторм пощадил, но крепления пришлось менять. Она подняла голову, увидела Шарлотту и хмыкнула.       — О, Роза-Мимоза оклемалась. Ну-ка, иди сюда, покажись, — она оглядела Шарлотту с головы до ног — льняная рубаха великовата, бриджи подвёрнуты, лицо бледное, но глаза живые. — Хороша. Бледная, правда, аж светишься. Но это ничего. Воздух тебя добьёт.       — Я думала, он лечит, — слабо улыбнулась Шарлотта.       — Сперва добивает, потом лечит. Как и всё на этом корабле.       Мимо пробежал Джо с мотком пеньки. Заметил Шарлотту и затормозил так резко, что едва не упал.       — Мисс Эйвери! Вы встали! — он аж просиял. — Я, это… Я записку передал! Вы прочли?       — Прочла. Поздравляю со шкотовым узлом.       Джо заулыбался ещё шире, хотел что-то добавить, но сзади рыкнул Гидеон:       — Пятнистый! Пеньку гони, не стой столбом!       Джо метнулся дальше, а Шарлотта медленно прошла вдоль палубы, привыкая к воздуху, свету и отсутствию тошноты. Подошла к борту. Море было спокойным — ни следа той ярости, что швыряла их три дня назад. Только «Мародёр» ещё носил на себе шрамы, точно боевой пёс после драки.       — Оцениваете ущерб, писарь? — Раздался голос за спиной.       Она обернулась. Сириус. Без камзола, рубаха закатана до локтей, на лице — мазок смолы поперёк скулы. Видимо, тоже участвовал в починке. Капитан на «Мародёре» не сидел сложа руки.       — Я… Собственно, да. Если вам нужна запись.       — Позже, — отмахнулся он. — Сейчас главное — паруса. Как самочувствие?       — Лучше. Намного лучше.       — Я же говорил — на третий день отпустит, — он чуть усмехнулся. — Рад, что вы снова в строю. А то Джо мне проходу не давал: «Когда мисс Эйвери поправится, когда мисс Эйвери выйдет». Устал от него, честное слово.       Шарлотта улыбнулась. Сириус склонил голову к плечу, разглядывая её.       — Бриджи вам идут, — заметил он небрежно. — И рубаха. В этом куда сподручнее, чем в бальных обносках.       — Спасибо, — она запнулась. — То есть… это не комплимент. Это просто наблюдение.       — Наблюдение, — согласился он. — Но и комплимент тоже. Ладно, писарь. Отдыхайте пока. Завтра начнём записи. А то моя курица лапой уже извелась, три дня без вашего почерка.       Он кивнул и отправился дальше, к грот-мачте, где Сохатый по-прежнему орал про иглу. Шарлотта осталась у борта. Провела ладонью по грубой льняной ткани рубахи. Бриджи ей шли. Кто бы мог подумать.       Вечером она села за дневник и написала:       «День 8.       Болезнь отступила. Я снова могу есть. Корабль латают. Капитан Бродяга сказал, что бриджи мне идут. На щеке у него была смола. Я чуть не стёрла её пальцем. Удержалась. С трудом.»       Захлопнула тетрадь. Задула свечу. Уснула.

***

      А назавтра Грюм заметил парус на горизонте.       — Парус! — рявкнул он с марса, и голос его, хриплый, как вороний грай, разорвал утреннюю тишину. — Испанцы! Курсом зюйд-вест, идут низко, гружёные, разрази их гром!       Сириус стоял на квартердеке с кружкой рома — первая за день, он позволял себе эту слабость только по утрам. Услышав крик Грюма, он медленно, очень медленно опустил кружку на планшир. Что-то внутри него подобралось, сжалось пружиной и распрямилось. Губы разошлись в улыбке. Не вежливой или светской, а хищной.       Он потянулся, точно большой кот, разминая плечи, и вдохнул солёный воздух полной грудью. Адреналин уже бежал по крови — тонкой, знакомой до дрожи струйкой. Предвкушение. Охотничий азарт, от которого зрачки расширялись, а пальцы сами собой сжимались на рукояти сабли. Добыча. Жирная, тёплая, плывущая прямо тебе в руки.       — Ну-ка, ну-ка, — протянул он и поднёс подзорную трубу к глазу. Так и есть: испанский галеон. Низкая осадка — значит, трюмы забиты. Шёл не спеша, вальяжно, как гусь по деревенскому пруду. Ещё не знал, что за ним уже наблюдают.       Рядом возник Сохатый. Без спросу положил локоть на плечо капитану и тоже уставился на горизонт, хотя подзорной трубы у него не было.       — Здоровая какая, — сказал он с плотоядным удовольствием. — Жирненькая.       — Ага, — согласился Сириус, не отрываясь от трубы.       — Испанцы?       — Испанцы.       — Люблю испанцев. Они завсегда хорошо пахнут. Пряностями.       С другой стороны подошла Марлин. Скрестила руки на груди, прищурилась на горизонт. Потом зло хмыкнула.       — Испанцы, — процедила она, и в голосе её не было ни азарта, ни предвкушения. Только холодная, застарелая ненависть. — Вот кого я ненавижу пуще наших козлов.       — Чаво ты на них взъелась-то? — хмыкнул Сохатый.       — Не твово ума дела, Поттер.       Сириус покосился на неё, но ничего не сказал. Знал: у Марлин свои счёты с испанцами, и счёты эти старые. Может, когда-нибудь расскажет. Может, нет.       Он сложил подзорную трубу и обернулся к команде. Снял локоть Сохатого со своего плеча — без резкости, по-дружески — и расправил плечи.       — Свистать всех наверх! — гаркнул он, и голос его разнёсся над палубой. — Пушки готовить! Паруса ставить! Курс — зюйд-вест! Догоним и возьмём!       Команда сорвалась с мест. Сохатый, уже на бегу, обернулся и осклабился:       — Ставлю кружку рома, что управлюсь с ними быстрее тебя.       — Принимаю, — бросил Сириус. — Но кружка будет моя.       Марлин, проходя мимо к своим пушкам, бросила через плечо:       — Ежели промахнёшься по их парусам, Бродяга, я тебе фитиль под зад подложу.       — И это говорит женщина, которая клялась мне в верности?       — Я клялась в верности кораблю. Ты — приложение.       Сириус рассмеялся. Ветер крепчал. Паруса «Мародёра» наполнились, и корабль хищно, нетерпеливо рванулся вперёд, разрезая волны. Добыча ждала.

***

      Испанский галеон приближался. Уже можно было разглядеть его обводы: высокие борта, три мачты, флаг — золотой кастильский замок на алом поле. Шёл тяжело, низко — значит, не ошибся Грюм, значит, трюмы под завязку. У Сириуса аж пальцы зачесались.       — Марлс! — рявкнул он, не оборачиваясь. — Предупредительный по парусам. Чтобы ходу лишились, но галеон не попортить. Добыча нам целой нужна.       — Учить меня будешь, Бродяга? — донеслось от пушек. Марлин уже стояла у своей любимицы — носовой карронады — и поглаживала ствол, точно кошку. — Я их так тормозну, что они и пикнуть не успеют.       — Вот и славно. Сохатый! Абордажную команду — на левый борт. Крючья, сабли, пистоли. Чтобы по первому свистку ужом на палубу.       — Ужом? — Джеймс хохотнул и хлопнул себя по рукояти сабли. — Я туда тигрой прыгну. Сделаем в лучшем виде.       Сириус на миг задержал на нём взгляд. Сохатый был хорош в бою — не просто хорош, дьявольски хорош. Быстрый, как молния, и бесстрашный до дури. Но азарт его подчас зашкаливал. Надо было остудить.       — Тигрой он прыгнет… Ты мне главное голову не сложи. Остальное как хочешь. Гидеон!       Рыжий Гид вынырнул из-за грот-мачты, поигрывая пеньковым концом.       — Тута.       — Пеньку готовь. На сцепку пойдём — вяжи их борт к нашему, чтобы не разошлись на волне.       — Будет сделано.       — Лунатик! — Сириус повернулся к штурвалу. — Держи ветер.       Ремус молча кивнул. Ветер он держал как никто. Можно было не напоминать.       — Грюм — на вороньё гнездо. Глядеть за горизонтом. Если патруль покажется — кричишь во всю глотку.       — Сам знаю, — буркнул тот и полез на мачту.       Сириус обвёл палубу глазами. Команда кипела, как муравейник: заряжали пушки, тащили ядра, крепили абордажные крючья. Хвост сновал внизу — готовил бинты, порошок, ром для раненых. Молчун запирал камбуз. На случай, если чужие на борт сунутся, — а они посмеют.       — А ты, — Сириус ткнул пальцем в Пятнистого Джо, который путался под ногами, — в трюм дуй. И чтобы сидел там, якорь тебе в глотку. Не как в шторм.       — Капитан, ну я ж могу…       — Я сказал — в трюм. Билли Крюк — тоже. Оба вниз, и чтобы до отбоя я вас на палубе не видел!       Джо понуро поплёлся в трюм. За ним — юнга Билли Крюк, тощий, ушастый, дёргающий носом. У обоих на лицах было написано: «Ну вот, опять всё самое интересное без нас».       И тут Сириус заметил Шарлотту. Она стояла у трапа, ведущего вниз, и смотрела на него своими упрямыми зелёными глазищами, которые издалека могли напоминать карие. Он сразу понял: эта тоже куда-то лезть собралась.       — Писарь, — сказал он, подходя. — Вам особое приглашение надобно? В каюту. Запереться и не высовываться.       — Я могла бы…       — Вы могли бы сидеть в каюте, — перебил он. — Это единственное, что от вас требуется. Драться вы не умеете, стрелять тоже. Будьте добры — вниз. И засов задвиньте.       — Я не хочу сидеть, пока вы…       — Пока я что? — он шагнул ближе. Смотрел сверху вниз. — Пока я делаю свою работу? Вот именно её я и буду делать. А ваша работа — остаться в живых и записать всё в журнал. Поняли?       Шарлотта сжала губы, но спорить не стала. Кивнула. Развернулась и пошла вниз. Сириус проводил её взглядом.       — Святая простота, — пробормотал он себе под нос и вернулся к штурвалу.       «Мародёр» нагонял добычу. Паруса наполнял попутный ветер. Пушки были заряжены. Сабли наточены. Команда ждала.       — Подходим! — крикнул Грюм с марса. — Полундра! Готовсь!       — Ветер в парус! — рявкнул Сириус. — Марлс, огонь!       Марлин дала первый залп.       Ядро с воем пронеслось над водой и рвануло ванты испанца. Щепки брызнули в стороны, парус на бизани дрогнул и пополз вниз. Команда «Мародёра» взревела. Испанцы на галеоне забегали, точно муравьи в разворошённом муравейнике, — засвистели боцманские дудки, заорали офицеры.       — Ага, зашевелились, голубчики! — осклабился Сохатый и перехватил саблю поудобнее.       — Второй залп! — скомандовал Сириус.       Марлин уже не нуждалась в командах. Она сама чуяла момент — тот самый, когда ядро ляжет точнёхонько. Второй выстрел ударил по рулю. Галеон вильнул и начал терять ход.       — Сцепка! — гаркнул Сириус. — Гидеон, давай!       Рыжий Гид с пеньковым концом в руках прыгнул первым. Крючья взлетели в воздух, впились в борт испанца. Ещё мгновение — и корабли сошлись борт к борту со страшным скрежетом, точно два зверя, сцепившиеся в драке.       — Абордаж!       Сириус первым перемахнул через фальшборт. Сабля в правой руке, пистолет в левой. Ноги едва коснулись чужой палубы, а он уже был в движении — быстрый, текучий, смертоносный. Первый испанец выскочил навстречу с кривой абордажной саблей. Сириус ушёл в сторону, пропуская клинок мимо, и рубанул в ответ. Испанец рухнул.       Второй. Третий. Он не считал.       Где-то слева уже орудовал Сохатый — с двумя саблями, как всегда, и с хохотом, от которого у врагов кровь стыла в жилах. Где-то справа Гидеон вязал двоих разом, как мешки с мукой. А Сириус шёл вперёд, прорубая себе путь к капитанскому мостику, и мир сузился до острия клинка.       Он не замечал ничего вокруг. Только врагов. Только движения. Только бой.       Именно в такие минуты он чувствовал себя по-настоящему живым. Таким, каким не был ни в лондонских гостиных, ни в отцовском особняке, ни даже в собственной каюте над картами. Здесь, в хаосе и звоне стали, он был собой — тем, кем его сделала эта жизнь. И ему это нравилось. Господь свидетель — нравилось.       Сириус прорубался к капитанскому мостику. Трое испанцев уже лежали позади, четвёртый благоразумно отступил. Пятый выскочил из-за грот-мачты — молодой, темноволосый, с закрученными в ниточку усиками и отчаянным блеском в глазах. В руке — пистолет, уже взведённый, нацеленный Сириусу в спину.       Кто-то из команды — кажется, Гидеон — рявкнул: «Бродяга, сзади!».       Но Сириус и сам уже краем уха уловил имя. Кто-то из испанских матросов истошно орал: «¡David, ahora, mátalo!» — «Давид, сейчас, убей его!».       Он обернулся. Не резко и панически, а плавно, как танцор в менуэте, уходя с линии огня ровно настолько, чтобы пуля просвистела мимо виска. В воздухе запахло порохом.       Давид — а это был он, больше некому, — выругался по-испански, отбросил бесполезный пистолет и потянул из-за пояса второй. Не успел.       Сириус в два шага пересёк разделявшее их расстояние. Левая рука перехватила запястье Давида с пистолетом — стальная хватка, не вырвешься, — а правая вонзила саблю под рёбра. Клинок вошёл туда, где рёбра расходятся, и вышел так же легко.       Давид захрипел. Глаза расширились — не от боли даже, а от изумления. Он ещё не понял, что уже мёртв. Сириус наклонился к самому его уху и произнёс почти ласково:       — Adiós, amigo.       Отпустил. Давид рухнул на колени, покачнулся и завалился на бок, уставившись мёртвыми глазами в небо. Сириус уже шагнул дальше.       — Давид, значит, — пробормотал он себе под нос, переступая через тело. — Хорошее имя. Жаль, не пригодилось.       И снова в бой.

***

      И снова в каюту.       Шарлотта задвинула засов, села на койку и сжала кулаки. Капитан опять отослал её, как щенка, как вещь, как бесполезный балласт. «Сидите. Не высовывайтесь. Ваша работа — остаться в живых и записать». Записать! Будто она — комнатная собачонка, которую берут на прогулку только в хорошую погоду.       Она злилась. И оттого, что злилась, злилась ещё сильнее, потому что где-то глубоко внутри понимала: он прав. Она не умеет драться, не умеет стрелять. Она не умеет ничего, кроме как писать ровным почерком и молиться. Вот и сиди теперь, молись.       С палубы доносились звуки боя. Пушечные залпы уже стихли — значит, Марлин сделала своё дело. Теперь там кричали. Звенела сталь. Топали сапоги. Кто-то выкрикивал команды на испанском — она уже научилась отличать этот язык от английского. Такой певучий, злой, быстрый.       Шарлотта опустилась на колени. Пальцы нащупали крест Аврелия.       — Отче наш, сущий на небесах…       Сбилась. Начала снова. Господи, как жаль, что она не взяла с собой Библию. Ту, маленькую, в кожаном переплёте, что лежала на прикроватном столике в Калпеппер-холле. Почему-то именно сейчас это казалось самым важным. Не платья, не саквояж, не медальон. Библию. Чтобы читать псалмы и хоть как-то заглушить крики, доносившиеся сверху.       — …и остави нам долги наши, яко же и мы оставляем должникам нашим…       Она молилась за Марлин. За Джо. За Лунатика, который всегда так спокойно смотрел. За Сохатого. За Гидеона. Даже за Грюма, которого она откровенно побаивалась. И — помимо воли, как в тот раз — за капитана. За этого самоуверенного, невыносимого, жестокого человека, который улыбался, когда убивал.       — …избави нас от лукаваго. Аминь.       И вдруг — крик.       Не боевой клич и даже не команда. Высокий, срывающийся, мальчишеский крик, полный такого ужаса, что у Шарлотты кровь застыла в жилах. Она дёрнулась, вскинула голову.       Билли Крюк.       Она уже знала голоса. За эти дни — недели? — на «Мародёре» она научилась различать их. Голос капитана — глубокий, властный. Голос Марлин — низкий, с хрипотцой. Голос Джо — звонкий, как колокольчик. А этот — тонкий, с вечной простудной гнусавостью — принадлежал Билли Крюку, второму юнге. И сейчас он кричал. Не звал на помощь — просто кричал, как кричат от смертного ужаса.       Шарлотта вскочила на ноги. Засов щёлкнул прежде, чем она успела подумать.       Вылетела на палубу и первое, что увидела, — Билли Крюка. Тощий, ушастый юнга сидел на досках, вжимаясь спиной в переборку, а над ним нависал испанец. Огромный, бородатый, с абордажной саблей, уже занесённой для удара. Билли даже не кричал больше, просто смотрел на смерть расширенными, остекленевшими глазами.       Шарлотта не думала. Она вообще перестала думать в эту секунду.       Крест Аврелия всё ещё был зажат в её правой руке, она машинально сжимала его во время молитвы и так выскочила, не выпуская. Тяжёлый, деревянный, с острыми краями. Она размахнулась и со всей дури — а дури в дочерях виконта Калпеппера хватало на троих — врезала распятием по лицу испанца.       Удар пришёлся в висок. Хрустнуло — не то дерево, не то кость. Испанец взревел, отшатнулся, схватился за лицо. Сабля его качнулась, но он не упал.       — Во имя короля Георга! — заорала Шарлотта, сама не зная, откуда взялся этот крик. — Во имя капитана!       Последнее вырвалось само, неосознанно, и прозвучало громче всего. Она и сама удивилась. Но времени удивляться не было.       Эйвери бросилась на испанца. Драться она не умела, но отчаяние придало сил. Билли Крюк пискнул и отполз в сторону. Испанец, оторопев от такого зрелища — женщина в бриджах, с крестом в руке, орёт и наступает, — всё же был солдатом. Он взмахнул саблей. Лезвие полоснуло Шарлотту по левому предплечью, разрывая ткань рубахи и кожу под ней. Боль обожгла огнём. Она вскрикнула, но не остановилась. Потому что если остановится, то ей придёт конец.       И тогда, не придумав ничего лучше, она пнула его ногой в живот. Отчаянно так, как пинают уличного грабителя. Каблук бального башмака (она до сих пор не сносила их, чудом сохранив) врезался испанцу под дых. Тот крякнул, согнулся пополам, потерял равновесие — и покатился по палубе.       Прямо под ноги капитану.       Сириус, который только что выдернул саблю из очередного неудачника, замер. Испанец стонал у его сапог. А в трёх шагах, пошатываясь, стояла Шарлотта. Крест в правой руке. Кровь на левой, капает на доски. Глаза горят. Волосы выбились из косы. Грудь вздымается.       Он медленно, очень медленно поднял на неё глаза.       — Не понял, — произнёс он тем самым тоном, каким говорят, когда слова «что здесь происходит» уже недостаточно.       Шарлотта встретилась с ним взглядом. И тут адреналин схлынул. Она моргнула. Осознала, где стоит. Осознала, что натворила. Осознала, что он сейчас скажет.       И, как и положено козе, развернулась и побежала.       — А ну стоять, дура умалишённая! — заорал Сириус ей вслед, перекрикивая шум боя. — Я сейчас тебе как дам!       Куда там? Эйвери даже не обернулась. Только пятки засверкали — бальные башмаки стучали по палубе так, будто за ней гналась вся испанская армада. Льняная рубаха, уже пропитанная кровью на левом рукаве, мелькнула и исчезла в люке.       Сириус проводил её взглядом и грязно выругался сквозь зубы. Испанец у его ног пошевелился. Блэк машинально добил его, даже не глядя, и снова уставился на люк.       — Святая простота, — процедил он. — Коза драная!..       Сохатый, бежавший мимо с саблей в одной руке и трофейной бутылкой в другой, хмыкнул:       — Это ты про кого?       — Про писаря моего. Воюет.       — Да ладно? — Джеймс аж остановился. — Роза-Мимоза?       — Она самая. Испанца уделала.       — Врёшь.       — Своими глазами видел, — Сириус покачал головой. — Крестом по лицу, ногой в живот. Тот аж полетел.       Сохатый присвистнул, явно впечатлённый.       — Ну, Бродяга, — сказал он уважительно, — ты себе писаря выбрал. С огоньком.       — Я себе писаря выбрал, — мрачно отозвался Сириус, — а получил ходячую катастрофу в бриджах.       Он встряхнулся, возвращаясь в бой. Испанцы ещё сопротивлялись, но их капитан уже лежал на мостике, и галеон доживал последние минуты свободы. А в голове у Сириуса крутилось только одно: «Во имя капитана». Она кричала «во имя капитана». Перед тем, как пнуть.       И он не знал, злиться ему или гордиться. Поэтому злился.       А внизу, в своей каюте, Шарлотта захлопнула дверь, задвинула засов и прислонилась к стене, тяжело дыша. Левая рука горела. Кровь текла по пальцам, капала на пол. Она схватилась за рукав рубахи, грубо рванула ткань, не как воспитанная леди, а как загнанный зверь. Рукав поддался с треском. Она обмотала предплечье и затянула зубами тугой узел, морщась от боли.       Порез был длинный, но неглубокий — шрам останется, но рука цела. Она сползла по стене на пол и закрыла глаза. Сердце колотилось так, что заглушало всё. Неужели она выжила? Неужели она… она дралась? Кричала «во имя короля Георга»? И «во имя капитана» — это тоже она кричала?       Господи, какой позор.       И какой восторг.

***

      Бой затихал. Испанцы, потеряв капитана и половину команды, больше не рвались в драку. Сопротивление сломалось, как перерубленная мачта. Оставшиеся в живых побросали оружие на палубу и подняли руки. Офицер — молодой, светловолосый, с окровавленным рукавом — шагнул вперёд и на ломаном английском произнёс:       — Сдаёмся. Просим… прощения. Пощадите людей.       Сириус стоял перед ним, всё ещё тяжело дыша после боя. Сабля в руке была красной по самую рукоять. Он обвёл взглядом пленных: человек десять, может, двенадцать. Матросы, пара офицеров, юнга (совсем мальчишка, младше Джо). Смотрели кто с вызовом, кто с мольбой, кто с пустым, отрешённым лицом — как человек, уже попрощавшийся с жизнью.       — Сохатый, — бросил Сириус, не оборачиваясь.       — Тут.       — Обыскать. Всё ценное — на борт. Пушки ихние — за борт. Припасы — нам. Офицеров связать.       — А остальных? — спросил Джеймс, и в голосе его не было садизма. Только деловая сдержанность.       Сириус помолчал. Можно было вспомнить, что он — пират. Что его корабль, его люди, что мёртвые не болтают. Он смотрел на испанского юнгу, мальчишку, замершего в толпе пленных, и думал о Пятнистом Джо. О Билли Крюке. О том, как сам стоял когда-то на палубе, мокрый и перепуганный, а капитан Флинт не убил его.       — Матросов не трогать, — сказал он наконец. — Оставить им корабль. Пусть добираются до своих. Но если ещё раз попадётесь — пеняйте на себя. Второй раз миловать не стану.       Испанский офицер выдохнул. Что-то забормотал по-своему — не то благодарность, не то молитву. Юнга всхлипнул.       — Гидеон, проследи, чтобы всё сделали как надо. И чтобы без дури! Никакой резни. Мы не мясники.       — Будет сделано, — кивнул Рыжий Гид.       Сириус развернулся и зашагал через палубу обратно к «Мародёру». Бой кончился. Добыча взята. Испанцы — кто выжил — получили шанс. Всё прошло как надо, и всё же он чувствовал смутное раздражение. Не от боя. От того, что где-то внизу, в каюте, сидит одна невыносимая женщина с зелёными глазами и крестом в руке, и он понятия не имеет, ранил ли её кто, кроме той царапины на предплечье, и жив ли вообще Билли Крюк, из-за которого она полезла под саблю.       — Я сейчас, — бросил он Лунатику, стоявшему у штурвала. — Прими командование. Добейте тут без меня.       — Куда ты?       — К писарю. Воспитывать.       Ремус понимающе кивнул. Сохатый, услышав это, хмыкнул и пробормотал что-то про «воспитание розо-мимозное», но Сириус уже спускался вниз. Воспитывать. Да. Именно так. Не проверять, жива ли. Не смотреть, глубока ли рана. Не думать о том, что она кричала «во имя капитана» перед тем, как пнуть испанца.       Воспитывать. И точка.       Блэк спустился вниз, пересёк коридор и остановился перед дверью каюты Шарлотты. Заперто. Разумеется, заперто. Он втянул воздух, выдохнул и… забарабанил кулаком в дверь.       — Архангел Михаил явился! Открывайте!       Из-за двери донеслось возмущённое:       — Во-первых, я обнажена! — голос у Шарлотты дрожал, но держался. — Во-вторых, богохульникам я дверь не открываю! Не смейте так отзываться о нашем Архистратиге!       Сириус усмехнулся. Прислонился плечом к косяку и продолжил барабанить — уже не кулаком, а ребром ладони, с ленцой, точно отбивая ритм матросской песни.       — Ну раз обнажены, так даже лучше. Отворяйте, мисс Эйвери. Я жду.       — Уйдите!       — Не уйду, я тут надолго. Мне заняться нечем! Галеон наш, команда цела, дел никаких. Могу до вечера стоять.       За дверью молчали. Потом — вздох, полный обречённости. Засов щёлкнул.       Шарлотта распахнула дверь и предстала перед ним: в разорванной рубахе с завязанным наспех рукавом, в бриджах, босая, волосы выбились из косы, глаза злобно уставились на него.       — Уже оделись? — поинтересовался Сириус, окидывая её взглядом. — Какая жалость.       — Вы… вы несносны!       — Это мне не впервой говорят, — он уже хотел потянуться к её уху — привычным отеческим жестом, каким оттаскивал провинившихся юнг, — но осёкся. Она не юнга. Она дочь виконта, его писарь и, строго говоря, не ему чета. Ухо отменяется. — Ладно, — сказал он вместо этого. — На палубу. Живо. При всех разговаривать будем.       — Зачем при всех?       — А вы думали, я вам приватную лекцию устрою? Нет уж. Вы опозорили меня перед командой своим непослушанием, при команде и ответ держать будете. Говорят, так стыд быстрее доходит.       Шарлотта открыла рот, чтобы возразить, но Сириус уже развернулся и зашагал по коридору. Она поплелась следом, понимая, что деваться некуда.       По пути им попались двое. Билли Крюк и Пятнистый Джо — оба живые, но изрядно помятые. Билли держался за ушибленное плечо, Джо — за рассечённую бровь. Оба, завидев капитана, попытались слиться со стенами. Не вышло.       Сириус, не сбавляя шага, протянул руки в стороны, ухватил обоих за уши и поволок за собой. Джо взвыл, Билли пискнул — у обоих уши стали пунцовыми.       — А вы куда полезли, крысы палубные? — рявкнул он, не оборачиваясь. — В трюм, я сказал! В трюме сидеть! А вы что устроили?       — Я не виноват! — заныл Джо. — Это всё Билли!       — Я?! — возмутился Билли, пытаясь вывернуться. — Да ты сам первый…       — Оба заткнулись, — Сириус встряхнул их для верности. — Ухи пооткручиваю. Чтоб неповадно было.       Потом покосился на Шарлотту — та плелась следом, стараясь не встречаться с ним глазами.       — А вам, мисс Эйвери, — добавил он с мрачной задумчивостью, — уши крутить не стану. Я вам нос откушу.       — Что?! — она аж поперхнулась.       — То. Будете знать, как под саблю лезть. Нос откушу, и останетесь без носу. Как будете тогда перед испанцами красоваться?       Джо, несмотря на выкрученное ухо, прыснул. Билли захихикал. Шарлотта побагровела и хотела ответить что-то достойное, но слова кончились. Оставалось только идти следом, проклиная тот день, когда она ступила на борт этого проклятого корабля, и того капитана, который умудрялся одновременно бесить её и вызывать абсолютно неуместное желание улыбнуться.       Впереди показался люк, а за ним — свет.       На палубе уже собралась добрая половина команды. Весть о том, что капитан будет устраивать разнос, разнеслась быстрее пожара в пороховом погребе. Матросы облепили ванты, выстроились вдоль борта, и даже Молчун высунулся с камбуза, чтобы не пропустить представление. Марлин стояла, скрестив руки, с выражением лица «я тебя предупреждала». Сохатый привалился плечом к мачте и ухмылялся во весь рот. Лунатик остался у штурвала, но даже он поглядывал в сторону капитана с интересом.       Сириус выволок обоих юнг в центр палубы и отпустил их уши — красные, как варёные раки. Джо и Билли замерли, боясь шелохнуться.       — Значит, так! — начал Сириус, обводя команду взглядом. Голос его разнёсся над палубой, как колокол. — Все юнги как юнги. Сидят в трюме, когда велено. Держатся за мамкину юбку, коли страшно. Нормальные дети, словом. А эти двое! — он ткнул пальцем в Джо, потом в Билли. — Эти двое — особенные у нас! Аболтусы натуральные, тьфу!       Джо осмелился поднять глаза.       — Капитан, я…       — Молчать! — рявкнул Сириус. — Ты, Пятнистый, мне обещал, что будешь сидеть ровно? Обещал! А ты, — палец переместился на Билли, — ты вообще на рожон полез так, что тебя чуть не порубили, как капусту. Ежели б не мисс Эйвери, быть тебе сейчас на корм рыбам. Ты понимаешь это своей дырявой башкой?       Билли Крюк шмыгнул носом и кивнул.       — Не слышу!       — Да, капитан…       — То-то же. Оба на камбуз. Молчуну помогать будете. И неделю без рома. Вопросы есть? Вопросов нет. Брысь! Гальюн у меня драить будете!       Юнг как ветром сдуло. Сириус проводил их взглядом, выдохнул и медленно, очень медленно повернулся к Шарлотте.       Она стояла перед ним — босая, в разорванной рубахе, левый рукав в крови, правая рука всё ещё сжимает крест Аврелия. Подбородок вздёрнут. Глаза горят.       — А теперь вы, мисс Эйвери, — произнёс он тихо, и от этой тишины стало страшнее, чем от крика. — Писарь мой. Образованная женщина, казалось бы. Вам, кажется, я отдельно объяснял: сидеть. В каюте. Не высовываться. Вы что, по-английски не понимаете? Или по-французски вам объяснить, чтобы дошло?       Команда затаила дыхание. Шарлотта молчала.       — Вы вообще берега попутали, мисс Эйвери! — продолжал Сириус, повышая голос. — Бежать под сабли! Бросаться на испанцев! Дева Мария нашлась у нас тут! Вышла вся такая из себя — с крестом, с защитой Божьей, — и давай воевать!       — Бога моего не трогайте, — отчеканила Шарлотта ледяным тоном.       Сириус осёкся. Палуба замерла.       — Что?       — Я сказала, чтобы вы моего Бога не трогали, богохульник. Вы можете кричать на меня сколько угодно, потому что ослушалась приказа. Я признаю это, но Бога не трогайте.       Повисла тишина. Кто-то из матросов присвистнул. Марлин чуть заметно улыбнулась уголком губ.       Сириус шагнул ближе. Его серые глаза впились в её зелёные.       — Не перебивать капитана, — произнёс он раздельно. — Никогда. Ясно?       Она молчала.       — Я вам вот что скажу. За такой саботаж, за такое непослушание, за то, что вы полезли в бой без оружия и едва не погибли, вас надо оставить на необитаемом острове. С пистолетом, в котором одна пуля. Чтоб вы там сами решали, что с этой пулей делать: ждать спасителей или…       — Так я могу сейчас выстрелиться! — выпалила Шарлотта. — Вы этого добиваетесь? Я с самого начала вам говорила, что я готова! Хотите — дайте пистолет прямо сейчас!       — Опять за старое?! — взревел Сириус, и лицо его потемнело. — Опять про смерть?! Я вам что говорил?! Верующая женщина, а всё туда же! Сдохнуть она хочет, видите ли!       — Вы первый начали про остров и пулю!       — Я вас пугал! Пу-гал! А вы сразу — «выстрелюсь»!       — Так не пугайте тогда!       — Я капитан! Мне положено пугать!       Они стояли друг напротив друга, оба красные и на взводе. Марлин откровенно ухмылялась, Сохатый уже не скрывал веселья, зажимая рот ладонью, а Лунатик на штурвале покачал головой. Даже Грюм на марсе хмыкнул, что было редкостью и признаком крайней степени развлечения.       Сириус опомнился первым. Оглядел команду, которая откровенно наслаждалась зрелищем, и прокашлялся.       — Ладно, — сказал он уже тише. — С вами, мисс Эйвери, мы позже продолжим. В частном порядке. А пока всем работать! Галеон не обобран, добыча не поделена! Чего встали?       Команда нехотя начала расходиться. А Сириус наклонился к Шарлотте и сказал — тихо, так, чтобы слышала только она:       — Вы у меня ещё попляшете, писарь. И про нос не забывайте. Я предупредил.       И ушёл. А Шарлотта осталась стоять. Крест в руке. Сердце в пятках. И где-то глубоко внутри — совершенно неуместное, совершенно неправильное, совершенно живое тепло: он пугал. Не наказывал, а пугал. Потому что испугался сам. За неё.

***

      — Ну ты даёшь, Роза-Мимоза, — протянула Марлин с уважением. — Капитана так довести — это талант. Я за полтора годочка не слыхала, чтоб он так орал. А ты за две недели справилась. Ей-ей, мощно.       Шарлотта ничего не ответила. Она всё ещё глупо улыбалась — помимо воли, помимо разума. Губы сами растягивались в эту дурацкую улыбку, и она ничего не могла с собой поделать.       — Ты чаво лыбишься-то? — Марлин покосилась на неё подозрительно. — Он тебя при всех отчитал, ровно юнгу, носом грозился откусить, на острове обещал бросить. А ты сияешь, ровно новый парус.       — Сама не знаю, — честно ответила Шарлотта. — Просто… Он сказал, что пугал меня. Не наказывал, а пугал. Понимаешь?       Марлин хмыкнула.       — Понимаю. Он за тебя перепужался, вот и орал. Это у Бродяги такая забота. Чем громче орёт, тем пуще боится. С юнгами так же, с Хвостом так же… С кем угодно. Одно слово — капитан.       — Я не юнга, — машинально ответила Шарлотта.       — Ага, — согласилась Марлин и как-то странно, по-кошачьи, улыбнулась. — Ты не юнга. Он про то знает. Потому и бесится.       И только Шарлотта собралась спросить, что значит этот тон, как со стороны галеона раздался зычный крик Гидеона:       — Бабы! Сюды давайте! Тут такое, якорь мне в глотку! Не пожалеете!       Марлин отлепилась от борта, потянулась до хруста в плечах и мотнула головой:       — Ну, пошли, Роза-Мимоза. Раз зовут, стало быть, добыча стоящая. Заодно поглядим, из-за чаво мы, почитай, копья ломали.       Они перебрались на галеон по перекинутым сходням. Палуба ещё дымилась после боя, пахло порохом и кровью, но пленных уже заперли в трюме, и матросы «Мародёра» деловито обшаривали судно. У грот-мачты высилась гора добра: серебро, бочонки с вином, связки табака, пряности в мешочках. А перед этой горой стоял Рыжий Гид с тремя сундуками и видом кота, дорвавшегося до сметаны.       — Глядите-ка, — сказал он, едва девушки подошли. — Значится так. Этот сундук, — он пнул первый, обитый железом, — из капитанской каюты. Видать, капитан ихний жене подарки вёз. А эти два, — он кивнул на остальные, попроще, — из трюма. Те для продажи шли. На колонии, небось. Тама всё больше шёлк да бархат. А тута…       Он откинул крышку первого сундука. Марлин присвистнула. Шарлотта ахнула.       Внутри лежали платья. Не просто платья, а произведения портновского искусства. Испанский бархат, генуэзское кружево, шёлк, расшитый серебряной нитью, корсажи, юбки, нижние сорочки тончайшей работы. Всё новое, не ношеное, пахнущее лавандой и далёкими берегами.       — Это, значится, жене, — повторил Гидеон с расстановкой. — Богатая жена. Страсть.       Марлин уже запустила руки в сундук и выудила алое платье с золотым шитьём. Встряхнула, приложила к себе.       — Ты гляди, Роза-Мимоза! — она аж засияла. — К свадьбе, што ль, готовилась? Ну ничего, нам сгодится. Я это беру. Отож!       Она тут же натянула алое платье поверх бриджей и рубахи, нимало не смущаясь. Вышло дико, нелепо, но до чего же ей шло.       — А ты чаво стоишь, ровно статуя? — Марлин подтолкнула Шарлотту локтем. — Выбирай давай! Добыча обчая. Не боись, Бродяга не осерчает. Он сам сказал: всё, что бабское, — девкам. То бишь нам.       Шарлотта неуверенно шагнула к сундуку. Провела пальцами по ткани. В Лондоне за такое платье отдали бы целое состояние. А здесь оно лежало в сундуке на пиратском корабле, и она, дочь виконта, выбирала себе наряд, как на рынке.       — Вот это, — тихо сказала она и вытащила тёмно-зелёное атласное платье. Простое, без лишнего шитья, но благородного оттенка, под цвет её глаз.       — Хорош выбор, — одобрила Марлин. — Примерь.       — Прямо здесь?       — А чаво нет? Кругом свои.       И Шарлотта, к собственному удивлению, не стала спорить. Накинула зелёное платье поверх разорванной рубахи и бриджей, поправила складки. Ткань легла, как вторая кожа.       — Ну вот, — сказала Марлин, оглядывая её с головы до пят. — Теперича ты похожа на писаря, который умеет одеваться. А то ходила, ровно чучело огородное.       Шарлотта хотела возразить, но из-за спины раздался знакомый голос:       — Ну-ка, ну-ка…       Сириус стоял, скрестив руки, и разглядывал их обеих — Марлин в алом, Шарлотту в зелёном. Уголок его рта пополз вверх.       — Вот теперь я вижу: абордаж прошёл не зря.       — А ты думал! — фыркнула Марлин. — Мы тебе не просто так на борту. Мы ещё и украшение.       — Украшение, — согласился Сириус и вдруг шагнул к Шарлотте. Сдёрнул с головы свою треуголку и, прежде чем она успела отстраниться, нахлобучил ей на голову. До самых бровей. — На-а-а! — сказал он, отступая на шаг и любуясь делом рук своих. — Вот теперь полный порядок. Писарь в зелёном, при шляпе. Красиво. Так и запишем в журнале.       — Я не буду это записывать, — пробормотала Шарлотта, поправляя треуголку.       — Будете как миленькая, — он подмигнул. — Сохатый! Тащи ром, будем праздновать. Абордаж удался, добыча славная, писарь у нас теперь при шляпе. Чем не повод?       Команда одобрительно загудела. Шарлотта стояла посреди всеобщего веселья — в зелёном платье, в капитанской шляпе, с крестом Аврелия на груди и дурацкой улыбкой на лице. И впервые за долгое время почувствовала что-то наподобие дома. Родного дома.

***

      Вечером, когда добыча была поделена, а команда начала понемногу рассасываться по палубе в предвкушении праздника, Марлин затащила Шарлотту в её каюту.       — Тащи своё зелёное, — скомандовала она, усаживаясь на койку и вытаскивая из-за голенища кинжал. — Щас мы из него конфетку сделаем.       — Что сделаем? — испугалась Шарлотта.       — Конфетку. Не боись, не испорчу. Я этим кинжалом не токмо испанцев, но тряпки крою. Садись давай, гляди.       И Марлин принялась за своё алое платье. Кинжал мелькал в её руках с той же сноровкой, с какой она управлялась с пушечным банником. Лезвие вспарывало швы, отрезало лишнее, подгоняло по фигуре. Шарлотта сидела на полу, привалившись спиной к стене, и смотрела, как рождается наряд, которому позавидовала бы любая лондонская модница (если бы её не хватил удар при виде метода работы).       — Это, — говорила Марлин, откромсав подол спереди, — чтоб кинжалы доставать. У меня их два, на каждом бедре. Поняла? Полезет какой козёл — а я р-раз! И без юбок путаться.       — Разумно, — признала Шарлотта.       — А это, — Марлин перевернула платье и решительно оттяпала кусок сзади, — чтоб не мешалось. И чтоб эти оглоеды на зад не пялились. Чай, не для них старалась.       — Тоже разумно.       — А плечи, — лезвие прошлось по рукавам, оставляя открытой загорелую кожу, — плечи долой. Жарко вечно, да и порох с кожи легче смывать, чем с тряпок. Ну? Каково?       Она встала, накинула перекроенное платье поверх бриджей и повернулась. Вышло дико, дерзко и совершенно ей к лицу. Алое платье теперь больше напоминало боевой мундир — если бы боевые мундиры носили женщины, способные зарубить семерых испанцев и попросить выпить.       — Красота, — выдохнула Шарлотта.       — А то ж. Давай твоё теперь.       — Нет, моё я резать не дам.       — Ну как хочешь. Потом сама попросишь.       Марлин плюхнулась обратно на койку, заметила свёрток, лежавший у Шарлотты на коленях, и кивнула:       — А это чаво? Никак добыча?       — Нет, — Шарлотта опустила глаза. В руках у неё была капитанская треуголка. Та самая, которую Сириус нахлобучил на неё во время разноса, а потом так и не забрал. Она теребила край шляпы, не замечая, что уже порядком его истрепала.       Марлин проследила за её пальцами и усмехнулась.       — Вернуть хошь?       — Надо. Это капитанская вещь.       — Ну так верни. Чего маешься?       Шарлотта не ответила. Она и сама не знала, чего мается. Шляпа пахла морем, табаком и чем-то ещё — тем самым терпким, мужским, что она почувствовала в первый день, когда он взял её за подбородок и разглядывал медальон. И почему-то расставаться с этой шляпой не хотелось. Совсем.       — Ладно, — сказала Марлин, поднимаясь. — Ты тут думай над шляпой своей, а я пойду. Там, чую, Сохатый уже бочонок раскупорил. Без меня выпьют — обижусь.       Она шагнула к двери, но на пороге обернулась:       — Слышь, Роза-Мимоза. Ты капитану шляпу верни. Он без неё как без головы. А тебе она без надобности, у тебя своя голова. Крепкая, раз испанца пережила.       Дверь закрылась. Шарлотта осталась одна, пока треуголка лежала на коленях. Она провела пальцем по потёртому краю, вздохнула и аккуратно положила шляпу на сундук.       Завтра. Завтра она её вернёт. Обязательно.