Глава VI. Ирландская джига
16 мая 2026 г., 10:58
Общей столовой это помещение можно было назвать с большой натяжкой. Просто отгороженный закуток в кубрике, где стояли два длинных стола, сколоченных из грубых досок, и лавки, отполированные задами матросов до блеска. Над столами качалась масляная лампа, бросая жёлтый свет на облупленные миски и кружки. Пахло солониной, чечевицей и ромом — вечный корабельный запах, к которому Шарлотта так и не привыкла до конца.
Обычно она ужинала у себя. Брала миску, благодарила Молчуна (тот по-прежнему молчал, злился на злосчастную морковь, но порцию накладывал честно) и уходила в каюту. Не потому, что еда была плоха, а потому, что взгляды. Они стали меньше — капитанское слово держали, — но всё равно оставались. Любопытные, оценивающие. Иногда — как у Грязного Джека — пошлые, липкие, от которых хотелось мыться.
Но сегодня она спустилась.
После боя, разноса, платья и шляпы что-то внутри неё сдвинулось. Она больше не чувствовала себя здесь чужой до скрежета зубов. Она дралась, кричала «во имя капитана», получила нагоняй при всех — и пережила. Команда после этого смотрела на неё… иначе, что ли. Не как на Розу-Мимозу, а как на что-то среднее между талисманом и младшей сестрой.
— О, гляди-ка, мисс Эйвери к нам! — воскликнул Сохатый, едва она появилась в дверях. — Садись, садись! Место давай!
Он подвинулся так энергично, что чуть не смахнул с лавки Хвоста. Тот пискнул, но удержался.
Шарлотта села. Марлин, уже занявшая место рядом, пододвинула к ней миску:
— Жри. Молчун нынче расщедрился, даже специй не пожалел.
— И много он их пожалел в прошлый раз? — спросила Шарлотта, беря ложку.
— Все. Вообще все. До одной.
Разговор тёк вяло. Матросы ещё не отошли после боя — кто-то перевязывал раны, кто-то просто сидел, глядя в одну точку. Сохатый что-то рассказывал про тот абордаж, но без обычного задора. Даже ром пока не лился рекой.
Капитан не появлялся. Его место во главе стола пустовало. Шарлотта поймала себя на том, что то и дело косится на дверь. Ждёт. Глупо. Он, наверное, у себя в каюте — небось пишет в судовом журнале (курица лапой), считает добычу, отдаёт распоряжения Лунатику. У него дела. Он капитан, ему не до общих ужинов.
— Бродяга щас подойдёт, — сказала Марлин, заметив её взгляд. — Он завсегда подходит чутка попозже. Он первое время после абордажа сам не свой, не любит потери считать.
— Потери? — встревожилась Шарлотта. — У нас есть убитые?
— Да нет, раненные только. Пятеро, кажись. Хвост их штопает. Но Бродяга всё одно злой, он каждую царапину на нас как личную считает.
Марлин отхлебнула из кружки и добавила задумчиво:
— Ты это… не лезь пока к нему. Пусть остынет.
— Я и не лезу, — ответила Шарлотта. Но пальцы под столом снова теребили край скатерти. И взгляд снова метнулся к двери. Одернула взгляд, уставилась в миску. Чечевица. Разваренная, солёная. Ложка ходила по кругу, размешивая, размешивая, а она не ела.
«Что со мной?..»
Вопрос был глупый. Эйвери знала ответ — и не хотела его знать. Это всё шторм. Или абордаж. Или то, как он надел на неё шляпу. Или то, как громко орёт на неё, а потом вдруг затихает и смотрит так, будто она стеклянная и может разбиться.
Чарли не испытывала того, о чём предупреждали мать и гувернантки, — никакой похоти, упаси Господь, никаких грешных помыслов. Ей даже мысль об этом казалась невозможной, как если бы ей предложили станцевать джигу в Вестминстерском аббатстве. Нет. Она просто хотела…
Хотела, чтобы он был рядом.
Не прикасался, не говорил ничего особенного. Просто стоял, скрестив руки, и смотрел на море. Или сидел вот здесь, во главе стола, и слушал байки Сохатого с той ленивой полуулыбкой, от которой у неё каждый раз что-то сжималось в животе. Просто быть в том же пространстве. Дышать тем же воздухом.
И ещё — Шарлотта хотела, чтобы он смотрел на неё иначе. Не так, как сейчас: «писарь», «мисс Эйвери», «Роза-Мимоза». Не как на юнгу, члена экипажа или женщину, которую надо запереть в каюте, потому что она бесполезна. А как-то… по-особенному. Так, как никто на неё не смотрел.
Лотти хотела, чтобы он увидел её. Не дочь виконта, беглянку, неумеху, которая опрокинула ведро. Ту, которая молилась за него в шторм, выскочила на палубу и дралась крестом, как дура. Которая сейчас сидит в зелёном платье и ждёт, сама не зная чего.
Она не знала, что это. Благодарность за то, что не выбросил за борт? Уважение к его силе? Или что-то, чему ещё не придумали названия — ни в книгах, ни в молитвах, ни в долгих разговорах с Луизой перед сном?
Она знала только, что когда он рядом, то мир становится резче. Цвета ярче, звуки громче, воздух чище… И когда его нет, она смотрит на дверь.
Вот и сейчас. Дверь. Лунатик вошёл, за ним Гидеон. Капитан не шёл. Шарлотта вздохнула и заставила себя съесть ложку чечевицы. Она была холодной.
«Господи… Я просто хочу, чтобы он был рядом. Это ведь не грех? Это ведь не то, о чём нельзя просить?..»
Ответа не было. Только лампа качалась над столом, и тени плясали на стенах. И дверь оставалась закрытой.
***
Сириус открыл дверь каюты и вышел в коридор. Шаги гулко отдавались в тишине — команда уже собралась в кубрике, и корабль, если не считать вахтенных наверху, казался вымершим. Он шёл медленно, не торопясь присоединяться к остальным. Мысли крутились в голове, как назойливая муха, — сколько ни гони, всё равно возвращаются. Писарь. Эта проклятая женщина. Что она с ним сделала? Он, капитан пиратского судна, который не церемонился ни с кем, позволял ей перебивать себя. При всех. Она спорила с ним, а он орал в ответ, но не наказывал. Она ослушалась прямого приказа — полезла в бой, едва не погибла, — и он вместо порки надел на неё шляпу. Шляпу, якорь ему в глотку! Свою собственную треуголку, которую не снимал даже в самых жарких широтах. Другому мужику он бы за такое — да что там мужику, любому матросу — язык бы отрезал. Или ухо. На выбор. А ей прощает. Почему? Она упрекает его. Говорит, что он жесток. Смотрит своими зелёными глазищами так, будто имеет на это право. Эта женщина — сухопутная, тепличная, бледная, как поганка, — смеет указывать ему, капитану Бродяге, что убивать грешно. И он слушает. Не соглашается, но слушает. И где-то глубоко внутри — там, где ещё теплилось что-то от того мальчика из благородного дома, — ему становится стыдно. Не за то, что он пират. А за то, что она это видит. Неужели он… Нет. Он тряхнул головой, отгоняя непрошеную мысль. Да быть такого не может! У него был типаж — ещё с тех пор, как при капитане Флинте он, молодой и горячий, был частым гостем портовых заведений. Груди помясистее, талия тонкая, характер покладистый. Женщина должна быть мягкой. Женщина должна быть… удобной. Пришёл, получил своё и ушёл, никаких сложностей. А эта… Плечи широкие — он заметил ещё давно. Не девичьи плечики, не хрупкие, а такие, какими можно толкнуть, и она устоит. Бледная, как… как поганка, — даже после недель в море ни намёка на загар, только нос слегка обгорел однажды! Роза-Мимоза натуральная. Тепличный цветок. И характер — не дай Бог никому. Упрямая, как ослица, гордая, как испанский гранд. И глаза эти зелёные… Она смотрит ими так, словно убить может. Или спасти. Непонятно, что страшнее. А ещё эти каштановые кудри… Вечно выбиваются из причёски — не держатся ни в косе, ни под платком. Ему вдруг до зуда в пальцах захотелось запустить в них пятерню, сжать, зарыться, почувствовать, какие они на ощупь — мягкие или жёсткие от соли?.. Так. Стоп. Он остановился посреди коридора. Уставился в стену. О чём он вообще думает? Какие кудри? Какая пятерня? Это его писарь, его подчинённая. Женщина, которую он обязался защищать и которая, между прочим, до сих пор крестится и молится перед сном. Она не портовая девка. Она дочь виконта. Она, разрази его гром, читает ему нотации о грехе. И он — капитан Бродяга, Сириус Блэк, бывший наследник благородного дома, пират и головорез, — думает о том, как зарыться пальцами в её волосы. — Якорь мне в глотку, — пробормотал он вслух и двинулся дальше. Впереди показалась дверь в кубрик, оттуда доносились голоса и смех. Сейчас он войдёт туда и сядет во главе стола. Будет шутить, пить ром и вести себя как обычно. И никто — никто, даже Марлин с её всевидящим взглядом, — не догадается, что капитан только что думал о том, какая у его писаря… Нет. Не догадается. И точка. Сириус толкнул дверь и шагнул в кубрик. Гул голосов на мгновение стих — как всегда, когда входит капитан, — и снова набрал силу. Он прошёл к своему месту во главе стола, кивая на ходу: Сохатому, Лунатику (Римус, как всегда, сидел с краю, молчаливый и собранный), Гидеону. Марлин махнула кружкой. Хвост подвинулся, освобождая место. И тут он увидел Шарлотту. Она сидела рядом с Марлин, в том самом зелёном платье, и ложка в её руке замерла на полпути ко рту. Их взгляды встретились на долю секунды дольше, чем нужно. У неё дрогнули ресницы, а у него что-то дрогнуло внутри. Она опустила глаза первая и уткнулась в миску. Он отвёл взгляд и сел. — Сохатый! — рявкнул он, скрывая непонятное раздражение. — Рому давай, чего сидишь, как на пасхальной службе! — А вот это по-нашему! — осклабился Джеймс и потянулся к бочонку. Разговор оживился. Ром потёк по кружкам. Гидеон начал травить байку про то, как они когда-то ушли от трёх королевских фрегатов в шторм. Римус вставлял редкие поправки — «вообще-то фрегатов было два, а третий был торговым бригом». Сохатый перебивал, добавляя подробностей, которых не было и быть не могло. Хвост, уже порозовевший от выпивки, хихикал в кружку. Молчун молча жрал. Шарлотта почти расслабилась. Почти. Краем глаза она всё ещё следила за капитаном, но старалась не думать об этом. Ей даже начало казаться, что вечер пройдёт спокойно. А потом со своего конца стола подал голос Грязный Джек. Он был пьян. Пьянее обычного, пьянее всех. Глаза его маслянисто блестели в свете лампы, а щербатая ухмылка растянулась от уха до уха. — Глядите, — протянул он, и голос его был громче, чем следовало, — Роза-Мимоза наша нынче в зелёном. Прям невеста, чесслово, — он хохотнул и обвёл взглядом остальных, ища поддержки. — А што, мисс Эйвери? Может, жениха сыщем? Я б не отказался. С такой-то… — он причмокнул, подбирая слово, — с такой-то сладкой девочкой покувыркаться. Авось и ей понравится. Чего ей терять-то? За столом повисла тишина. Не та, что бывает, когда входит капитан, а другая. Мёртвая. Шарлотта застыла. Ложка выпала из пальцев и звякнула о миску. Жгучая кровь отхлынула от лица, потом прилила обратно. Мерзость. Её захлестнула такая волна отвращения, что тошнота подкатила к горлу. Она не могла даже посмотреть на Джека — просто сидела, глядя в стол, и чувствовала себя грязной. Как будто его слова были не словами, а… руками. Липкими, чудовищными. По коже. Кто он такой, чтобы говорить о ней так? Кто он такой, чтобы даже думать? Грязный, вонючий, трусливый — она вспомнила, как он прятался в шторм, как хватал её за руку, как смотрел всегда, каждый день, — и теперь он смеет предполагать, что она… с ним? Что она может захотеть? Что она вообще может?.. Её затошнило. По-настоящему. Марлин замерла с кружкой в руке. Сохатый перестал улыбаться. Даже Хвост оторвался от рома и уставился на Джека с каким-то испуганным изумлением. Сириус медленно, очень медленно отставил кружку. Звук дерева о дерево прозвучал как выстрел. Марлин среагировала первой. Кинжал вылетел из её руки прежде, чем кто-либо успел моргнуть, — сверкнул в свете лампы и вонзился в стену в дюйме от головы Грязного Джека. Тот дёрнулся, опрокинув кружку, и вжался в лавку. — Ах ты ж крыса помойная! — взревела Марлин, вскакивая на ноги. — Я т-тебе щас язык твой поганый прям к той стене приколочу! Ты кому чего вякнул, падаль трюмная?! Да я тя щас… Она рванулась вперёд, но споткнулась о край лавки — ром давал о себе знать, — и на секунду замешкалась. Шарлотта, вынырнув из оцепенения, схватила её за руку и сжала изо всех сил. — Марлин, не надо! — Да ты гляди, чего он!.. — Марлин рвалась, как цепной пёс. — Я знаю, — голос Шарлотты был тихим, но твёрдым. — Я слышала. Не надо, он того не стоит. Пожалуйста, Марлс. Марлин замерла. Обернулась на неё. Увидела бледное лицо, сжатые губы, взгляд — не испуганный, а какой-то стеклянный, отстранённый, и медленно опустила руку. — Ладно, — процедила она, тяжело дыша. — Ладно. Но пусть он, якорь ему в глотку, больше рта не открывает. Пусть токмо пикнет, и я его… — Сядь, Марлс. За столом никто не шевелился. Сохатый застыл с открытым ртом. Хвост, казалось, вообще перестал дышать. Римус положил ладонь на стол — спокойно, но так, чтобы было ясно: если что, он вмешается. А Сириус смотрел. Он смотрел на Джека, вжавшегося в лавку. На нож, торчащий из стены. На Марлин, которая всё ещё прожигала Джека взглядом. На бледную Шарлотту, сжимающую руку подруги. И внутри у него что-то медленно, тяжело проворачивалось, как пушечный ствол наводится на цель. Не гнев. Нет. Гнев был бы горячим, быстрым. А это — холодное, спокойное знание: за такую выходку он бы любого другого матроса уже кинул рыбам. И будь Джек трезв, он бы не раздумывал ни секунды. Вырвал бы глотку и бросил акулам, в качестве назидания остальным. — Марлс, — произнёс он наконец, и голос его был ровным, как штиль перед бурей. — Сядь. Марлин, всё ещё сжимая кулаки, плюхнулась обратно на лавку. — Самосуд на моём корабле не дозволен, — продолжал он тем же тоном. — Даже если очень хочется. Понимаю, но нет. Он перевёл взгляд на Джека. Тот съёжился, готовясь к худшему. — А ты, — сказал Сириус, и каждое слово падало отдельно, как камень в воду, — пойдёшь и вычистишь все гальюны. И сегодня, и завтра, и послезавтра. Может, за это время протрезвеешь и заодно подумаешь, стоило ли ради поганой шутки нюхать дерьмо три дня кряду. Джек открыл было рот. — Молчать, — Сириус даже не повысил голоса, но Джека будто придавило к лавке. — А перед тем как пойдёшь, ты извинишься перед мисс Эйвери за свой гнилой язык при всех. Живо. Джек поднялся. Покосился на нож в стене, злую Марлин и капитана. Понял, что деваться некуда. — Прощения просим, мисс Эйвери, — выдавил он, глядя куда-то в пол. — Лишнего сболтнул. Виноват. Шарлотта не ответила. Она даже не посмотрела на него. Просто сидела прямая, как струна, и смотрела в стену, будто там было что-то интересное. — Брысь, — бросил Сириус. Джека как ветром сдуло. За столом снова повисла тишина, но уже другая. Тяжёлая. Сириус взял свою кружку, сделал глоток и обвёл команду взглядом. — Ещё раз кто-то позволит себе подобное, — сказал он негромко, — будет разговор короткий. Всем ясно? Команда дружно и поспешно закивала. Сириус больше ничего не добавил. Только взглянул на Шарлотту — та всё ещё сидела, глядя в стену, и пальцы её, сжимавшие руку Марлин, побелели. Что-то внутри него снова провернулось. Холодное такое… Он отставил кружку. — Мисс Эйвери, — позвал он. Не «писарь», не «Роза-Мимоза». Она медленно перевела взгляд на него. Зелёные глаза не были влажными от слёз, но пустыми. — Он больше вас не побеспокоит, — сказал Сириус. — Слово капитана. И сам удивился тому, как мягко это прозвучало. — Я надеюсь на это, — слетело с губ Шарлотты, и она, сама не заметив, перекрестилась. Машинально, как делала это в минуты страха. Пальцы её всё ещё сжимали руку Марлин. Сжимали крепче, чем нужно. «Что было бы, будь я одна?» Мысль ударила, как волна о борт. Будь она одна — без капитана, Марлин и всей этой команды, которая только что замерла в едином порыве, — что бы сделал Грязный Джек? Он уже хватал её в шторм. Уже смотрел так, что хотелось мыться. А сегодня… сегодня он почти объявил во всеуслышание то, о чём раньше только намекал. И если бы не Марлин с её ножом, не капитан с его ледяным голосом… «Он бы действительно осквернил меня». Шарлотта сглотнула. Ей стало холодно, хотя в кубрике было душно от тел и ламп. Джек — не просто грубый матрос. Он — угроза. Настоящая, живая. И она, дочь виконта, христианка, женщина, — всего лишь добыча, если рядом нет защиты. Как бы она ни храбрилась, как бы ни пинала испанцев. Против своих — она бессильна. «Господь снова спас меня». Эта мысль была странной, но твёрдой. Господь спас её — нестандартным образом, да. Не ангела послал, не огонь с небес. А пиратский корабль, пиратского капитана, женщину-канонира с кинжалом. Но ведь спас? Спас. Она могла сейчас лежать в каюте Лестрейнджа, и это была бы смерть души. А она здесь. Живая, в зелёном платье, с подругой в лице Марлин и с людьми, которые за неё заступились. «На Бога полагайся, но сама не ошибайся». Эту поговорку она слышала от матери — Эллин де Вильре часто повторяла её, когда учила дочерей молитвам. «Господь хранит тех, кто хранит себя сам, ma chérie». Шарлотта усвоила это давно. То, что она сбежала из дома, — её решение. То, что попала на пиратский корабль, — ошибка Эдмунда, но и её тоже. Она не винила Господа за это. А вот то, что её не тронули, что ей дали работу и защиту, — это уже Его рука. И она была благодарна. Искренне. Но страх никуда не делся. Он притаился, как змея под камнем, и ждал своего часа. Эйвери обвела глазами кубрик. Матросы уже возвращались к разговорам — тише, чем раньше, но всё же. Сохатый пытался шутить, Хвост снова потянулся к кружке, Гидеон что-то втолковывал юнгам. А она смотрела на них — и вдруг подумала: «А кто ещё? Кто ещё из них смотрит на меня и думает о том же? Кто представляет меня в своих похабных мыслях?». Она не знала. И от этого становилось страшнее. Каждое мужское лицо вдруг показалось чужим. Каждый взгляд — подозрительным. А что, если не только Джек? А что, если кто-то ещё мечтает с ней о том же, просто молчит? Она не могла знать. И не могла перестать об этом думать. Всех. Она боялась всех. Кроме… Шарлотта скосила глаза на капитана. Сириус сидел во главе стола, крутил кружку в пальцах и, кажется, о чём-то глубоко задумался. Его лицо было спокойным — даже мрачным, — но не опасным. Не таким, как у Джека. Не таким, как у тех, кого она вдруг начала опасаться… Он был грубым. Он орал на неё. Он убивал людей. Но он ни разу не посмотрел на неё так, как Джек. Ни разу не коснулся без нужды. Ни разу не дал повода бояться. Удивительно, но да. Капитана она не боялась. Совсем. И от этого открытия ей стало ещё страшнее, но по-другому. Потому что если она не боится его, то что она чувствует вместо страха? Доверие? Уважение? Или… Она не хотела додумывать. Шарлотта протянула руку, взяла кружку с ромом — первую за этот вечер — и сделала большой глоток. Ром обжёг горло, она закашлялась, но не остановилась. Сделала ещё глоток. И ещё, чтобы заглушить этот липкий, холодный страх. Чтобы забыть о том, что она — женщина среди мужчин. Чтобы перестать думать о том, кто и как на неё смотрит. Чтобы перестать думать о капитане. — Эй, Роза-Мимоза, — Марлин осторожно тронула её за плечо, — ты это… полегче. С непривычки-то. — Ничего, — ответила Шарлотта и вытерла рот. — Я в порядке. И это было почти правдой. Почти. Ром сделал своё дело. Спустя час кубрик гудел, как улей. Сохатый, взобравшись на лавку, в лицах пересказывал историю про то, как они с Бродягой когда-то на спор угнали козу у портового инспектора в Плимуте. Коза оказалась беременной, инспектор — трезвым (что бывает редко), и удирать пришлось через забор, на котором Сохатый оставил лучшие свои бриджи. — Врёшь ты всё! — крикнул кто-то из матросов. — Чтоб мне якорь в глотку! — хохотал Джеймс. — Спроси у Бродяги! — Подтверждаю, — лениво отозвался Сириус. — Бриджи были зелёные, а коза с характером. Команда грохнула. Марлин вытирала слёзы. Даже Римус улыбался — редкое зрелище. И вдруг, когда смех начал стихать, кто-то выкрикнул: — А что ж новый член экипажа помалкивает? Роза-Мимоза, давай! Расскажи чего-нибудь! Или спой! Шарлотта замерла с кружкой в руке. На неё обернулись. Ждали. Глаза со всех сторон — любопытные, весёлые, пьяные, но уже не чужие. Она поняла: это, в своем роде, проверка. Не такая, как в бою. Другая. Примешь — станешь своей. Откажешься — останешься Розой-Мимозой навсегда. — Я не умею петь, — сказала она честно. — Но историю… Одну историю могу. — Давай! — зашумели вокруг. — Жги, писарь! Она обвела глазами лица и вдруг увидела его. Капитана. Блэк смотрел на неё с интересом, приподняв бровь. И этот взгляд — не оценивающий, а просто любопытный — придал ей смелости. — Хорошо, — сказала она и выпрямилась. — Это случилось, когда мне было девять, а моему кузену Эдмунду — тринадцать. И моей сестре Луизе — восемь. Она перевела дыхание. — Эдмунд был… и остаётся… человеком, который не может сидеть на месте. Ему вечно было скучно! И однажды летом, в нашем поместье в Кенте, он пришёл к нам с Луизой и сказал: «Девчонки, хотите покататься?» Луиза спросила: «На чём?», а Эдмунд сказал: «На карете». По кубрику прокатился смешок. — Карету нам, разумеется, никто бы не дал. Наш отец — дядя Эдмунда — ценил лошадей превыше всего. Кузен сказал: «Мы не будем просить. Мы её угнаем». Смех стал громче. Сохатый хлопнул себя по колену. — Ну вы даёте, мисс Эйвери! — воскликнул он. — Угнать карету в восемь лет! — Мне было девять, — поправила Шарлотта. — Исполнителем был Эдмунд. Я была… на подхвате. — Это как? — спросил Джо, который уже забыл, что ему велено сидеть тихо. — А так, что это я отвлекла кучера, пока Эдмунд выводил лошадей. Кубрик взорвался хохотом. Марлин стукнула кружкой по столу. Гидеон одобрительно крякнул. Даже Молчун, кажется, хмыкнул (хотя могло и показаться). Шарлотта, осмелев, продолжала: — Карету мы кое-как запрягли. Честно говоря, мы понятия не имели, как это делается, поэтому упряжь держалась на честном слове и на Эдмунде, который сказал: «Я читал книгу, это просто»… Мы залезли внутрь, и Эдмунд взял вожжи. Первые сто ярдов всё шло прекрасно. Луиза смеялась, я выглядывала в окно. Мы чувствовали себя… — она запнулась, подбирая слово, — разбойниками. Кубрик одобрительно загудел. — А потом лошади поняли, что управляет ими не кучер, а тринадцатилетний мальчишка, и решили, что они сами разберутся. Они понесли. — Ох ты ж… — выдохнул Хвост. — Мы мчались по аллее — той самой, что вела к парадному входу, — а навстречу нам шёл мой отец. С гостем. Какой-то важный лорд, не помню имени… Они шли, беседовали, и вдруг — карета, которой никто не управлял, несётся прямо на них. Повисла пауза. Матросы затаили дыхание. — Мы пронеслись в дюйме от них, — сказала Шарлотта и выдержала театральную паузу, какой позавидовал бы любой рассказчик. — Лошади свернули в сад, протаранили живую изгородь и остановились ровно в тот момент, когда карета застряла в кустах рододендронов. Нас вытащили, перепачканных в земле и листьях. Луиза рыдала, я молчала, а Эдмунд сказал отцу: «Сэр, лошади неисправны. Рекомендую проверить». Кубрик лёг. Сохатый сполз с лавки и теперь лежал на полу, держась за живот. Марлин хохотала, утирая слёзы. Гидеон стучал кулаком по столу. Джо и Билли визжали от восторга. Даже Сириус — она видела — смеялся. Не усмехался, не хмыкал. Смеялся. Открыто, запрокинув голову. — И что ваш отец? — спросил он, отсмеявшись. — Месяц домашнего ареста, — ответила Шарлотта с достоинством. — Но со временем он оценил изобретательность. — Эдмунд, значит, — протянул Сириус, и в голосе его мелькнуло что-то похожее на уважение. — Надо будет с ним выпить при встрече. Шарлотта улыбнулась, впервые по-настоящему за этот вечер. И на душе у неё было тепло, потому что она только что сделала то, чего не делала никогда: рассказала историю из своей жизни чужим людям. И они смеялись, и она смеялась вместе с ними. — Ну, за Розу-Мимозу! — провозгласил Сохатый, поднимаясь с пола. — И за её кузена! Чтоб у него лошади всегда были исправны! — За Розу-Мимозу! — подхватила команда, и кружки взлетели в воздух. Шарлотта чокнулась с Марлин, с Джеймсом, даже с Хвостом. А потом повернулась к капитану и встретилась с ним глазами. Он смотрел на неё всё с той же улыбкой — тёплой, почти домашней. — Неплохо, писарь, — сказал он. — Весьма неплохо. И она поняла, что прошла эту самую проверку вполне успешно. Марлин заметила, как Шарлотта опрокинула уже третью кружку, и нахмурилась: — Слышь, Роза-Мимоза, ты б поумерила пыл. Ты ж рому отродясь не пила, а тут наворачиваешь, ровно старый боцман. Гляди, окосеешь, и я тебя до каюты не дотащу. И Бродяга не дотащит! И вообще никто. Будешь тут валяться, как мешок с требухой. Шарлотта повела плечом и заявила во всеуслышание: — Да я хоть самого капитана перепью! В кубрике стало тихо. Весело тихо. Так тихо, как бывает перед дракой или перед большим представлением. Сохатый поперхнулся и уставился на неё с восторгом. Хвост тихо охнул, а Римус прикрыл глаза с выражением человека, который видел это уже сотню раз и знал, чем кончится. Марлин только покачала головой: — Дура ты, Роза-Мимоза. Ой, дура!.. Сириус медленно, очень медленно повернулся к Шарлотте. В глазах его заплясали искры. Та самая озорная, мальчишеская, опасная усмешка тронула губы. — Вот как? — протянул он. — Перепьёте, значит? Меня? Шарлотта, уже слегка раскрасневшаяся, вздёрнула подбородок: — Именно. — Это вызов, мисс Эйвери? — Это констатация факта, капитан. Сириус расхохотался. Потом хлопнул ладонью по столу и пододвинул к ней бочонок. — Ну, раз констатация, давайте проверим. Сохатый! Кружки сюда. Две и полные. — Бродяга, — предостерёг Римус со своего места, — она же не пьёт. — Вот и поглядим, — отозвался Сириус, не сводя глаз с Шарлотты. — Пусть попробует. Скрестим руки, как благородные люди. Вы же у нас благородная, мисс Эйвери? — Благороднее некуда, — ответила она и первой подставила кружку. Ром полился. Сохатый считал: — Раз! Они выпили. Шарлотта поморщилась, но выдержала. Сириус даже не поморщился. — Два! Она стукнула кружкой о стол. Глаза её уже блестели опасным блеском, а язык начал развязываться. — А знаете, капитан, — заявила она, когда кружки наполнили снова, — я вам давно хотела сказать. — Да неужели? — он приподнял бровь. — Да, — она ткнула пальцем в его сторону. — У вас ужасная щетина. Просто кошмар! Вы с ней выглядите стариком. По кубрику прокатился сдавленный смех. Марлин уткнулась лицом в ладони. Сохатый зажал рот. Даже Римус хмыкнул. Сириус замер с кружкой в руке и медленно, очень медленно повернулся к ней. — Стариком? — переспросил он. — Именно! — продолжала Шарлотта, совершенно не замечая опасности. — Вам сколько лет? Тридцать? Тридцать пять? А выглядите на все сорок. С этой щетиной. Побрейтесь, Бога ради. Я понимаю, что вы пират и вам положено быть грозным, но это уже перебор. Вы ж не старик. Сколько вам, тридцать? — Мне двадцать пять, — произнёс Сириус ледяным тоном. Повисла пауза. Шарлотта нахмурилась, пытаясь свести мысли воедино. — Двадцать пять? — переспросила она. — Но я думала… — Вы думали, что мне тридцать. И что я старый, с щетиной, которая меня старит на пять лет, — он поставил кружку и скрестил руки на груди. — Продолжайте, мисс Эйвери. Вы сегодня удивительно красноречивы. — И продолжу! — Шарлотта, воодушевлённая ромом и всеобщим вниманием, уже не могла остановиться. — Вы слишком много орёте. Но я поняла, что вы так заботитесь. Вы странный, капитан. Вы убиваете людей, а потом надеваете шляпу на меня и думаете, что это всё исправляет. Но это не исправляет. И всё равно… — она вдруг затихла, глядя в свою кружку. — Всё равно я не боюсь вас. Почему-то. Всех боюсь, вас нет. Это… это нелогично. В кубрике снова повисла тишина, но уже совсем другая. Не смешливая. Удивлённая. Сириус смотрел на неё, и что-то в его лице дрогнуло. Скорее… растерянность. Он открыл рот, чтобы ответить, но Сохатый вдруг грохнул кружкой по столу: — Три! — Что «три»? — не поняла Шарлотта. — Я считаю, кто больше выпьет. Вы отстаёте, мисс Эйвери. Догоняйте! И она догоняла. Кружка за кружкой. Они пили, скрестив руки, глядя друг другу в глаза, и команда считала. Где-то на пятой кружке Шарлотта заявила, что он слишком много на себя берёт и не ценит её помощь. Где-то на шестой — что его татуировки её пугают, но она к ним привыкла. Где-то на седьмой — что шляпа ей всё-таки идёт больше, чем ему, и она, пожалуй, её не вернёт. — Это бунт, — заявил Сириус, у которого язык уже начал слегка заплетаться, но взгляд оставался ясным. — Это правда, — парировала она. — Вы — самая невыносимая женщина на свете. — А вы — самый невыносимый мужчина, которого я встречала. И я встречала Лестрейнджа. Знаете, кто это? Жених мой обещанный, я вам рассказывала. Он старый, страшный и у него подагра. Вы хотя бы не старый и без подагры. Это плюс. — Благодарю, — сухо ответил он. — Рад, что я лучше подагрика. — Не за что, — великодушно кивнула она и чуть не свалилась с лавки. Марлин поймала её за плечо и решительно отставила кружку. — Всё, хорош. На сегодня хватит. Ты ему и так всё, что могла, сказала. И чего не могла — тоже. — Я ещё не всё, — пробормотала Шарлотта. — Я ещё хотела сказать… — Завтра скажешь. — Нет, сегодня! — Шарлотта стукнула ладонью по столу и выпрямилась с упрямством пьяного человека, который решил, что он трезв. — Я остаюсь. Я — член экипажа. Я хочу… я хочу веселиться! — Роза-Мимоза… — Я сказала — остаюсь! — и она скрестила руки на груди, глядя на Марлин с вызовом. Марлин вздохнула и покосилась на Сириуса. Тот только плечами пожал: — Сказала член экипажа — пусть сидит. Член экипажа имеет право. — Оба вы хороши, — буркнула Марлин и убрала руку. Шарлотта, удовлетворившись победой, повернулась к капитану и добавила с пьяной величественностью: — А знаете что, капитан? Вы всё равно… всё равно хороший. Хоть и чертила. И осталась сидеть, гордая и раскрасневшаяся, пока кубрик грохотал от хохота. — Слыхал, Бродяга? — простонал Сохатый, утирая слёзы. — Она тебя аттестовала. «Хороший, хоть и чертила». Всё, теперь это твой титул. Забудь про Бродягу, будешь капитан Хороший Чертила! — Заткнись, Сохатый, — беззлобно бросил Сириус, но уголок его рта подрагивал. Шарлотта между тем сияла. Ей было тепло, шумно и удивительно легко. Она сказала всё, что вертелось на языке, и мир не рухнул. Капитан не откусил ей нос, Марлин не утащила силком, команда смеялась. И она смеялась вместе с ними. Даже то, что она сидела, вцепившись в край стола, чтобы не упасть, её ничуть не смущало. А потом Сохатый, уже изрядно захмелевший, вскочил на лавку, притопнул и заорал: — Джигу! Джигу давай! Что мы всё сидим да пьём? Трясти костями будем! Кто со мной?! И команда загудела. Сохатый не успел даже спрыгнуть с лавки, как Марлин уже вскочила на стол. Да, прямо на стол — с кружкой в одной руке, в своём перекроенном алом платье поверх бриджей, растрёпанная и совершенно счастливая. — А ну, погнали! — заорала она и притопнула так, что миски подпрыгнули. — Джигу, козлы! Живо! Команда взревела. Кто-то забил в ладоши, отбивая ритм, кто-то засвистел. Хвост, уже давно пьяный в стельку, полез трясти костями и едва не снёс лампу — Римус перехватил её, не глядя, и поставил на место. Сохатый пустился в пляс, выделывая коленца, которые анатомия не предусматривала. Гидеон топал ногой и хлопал в такт. Шарлотта попыталась встать, чтобы отойти подальше от этого бедлама, но ноги её не слушались. Она покачнулась, сделала неловкий шаг и едва не полетела на пол, прямо возле капитана. — Осторожнее, мисс Эйвери, — сказал Сириус, подхватывая её под локоть. — Вы сегодня уже одного испанца пнули. Меня не надо. — А вы не заслужили, — съязвила она, цепляясь за край стола. — Пока что. — Пока что? — он приподнял бровь. — Это обнадёживает. А то я уж думал, вы меня совсем списали. — Спишут вас, когда я увижу, что вы умеете делать что-то помимо того, чтобы орать и размахивать саблей. — О, я много чего умею, — он усмехнулся и вдруг протянул ей руку. — Например, танцевать джигу. Идёмте, писарь, покажу! Шарлотта уставилась на его ладонь. Потом на него. Потом снова на ладонь. — Вы? Танцуете? — А вы думали, я только орать и саблей махать? — Я думала, вы ещё спите и едите. Иногда. — Ну вот, теперь будете знать, что я ещё и танцую. Пойдёмте, не съем. — Но вы же грозились откусить мне нос. — Это было до того, как вы сказали, что я «хороший, хоть и чертила», — он всё ещё держал руку протянутой. — Ну? Боитесь? — Я? — эйвериевская гордость вскинулась, как флаг в шторм. Шарлотта вложила свою ладонь в его и поднялась. — Если вы наступите мне на ноги, я вам нос сама откушу. — Во-от, — сказал он, вытягивая её в круг, — это уже разговор. Но вообще-то это была моя фраза. Про нос. Воровство, мисс Эйвери. Воровство в море карается! — И как? — Она невольно улыбнулась. — По-разному, — Бродяга встал напротив, отпустил её руку и показал движение: притоп, подскок, шаг в сторону. — С непривычки джигу танцевать больно. Повторяйте за мной. Топ-топ-хлоп. Ритм слышите? Это не менуэт, тут главное — не думать. Просто ноги в пляс. — Я не умею не думать. Это моя беда. — А вы попробуйте. Хоть раз. И она попробовала. Первый шаг вышел неловким. Второй — ещё хуже. Он наступил ей на ногу. Она — ему. За это она двинула его локтем в бок. Он охнул, но не перестал улыбаться. — Полегче, писарь. Вы дерëтесь или танцуете? — И то, и другое. С вами по-другому нельзя. — Вот поэтому вы мне и нравитесь. Она споткнулась. Буквально — запнулась о собственную ногу, и он снова её поймал. — Что? — выдохнула она. — Нравитесь, говорю. Как писарь. Хороший почерк, — он подмигнул и крутанул её за руку. Зелёное платье взметнулось колоколом. — Не обольщайтесь! — Вы невыносимы! — выкрикнула она, но уже смеялась. — Слышал уже сегодня. Раз пять. Сохатый, увидев их, заорал: — Глядите! Бродяга Розу-Мимозу в пляс пустил! Вот это да! Команда заулюлюкала. Марлин со своего стола подмигнула Шарлотте и что-то крикнула, но слов было уже не разобрать. Вокруг топотали, хлопали, хохотали. Джига набирала ход. И Шарлотта, запыхавшаяся, раскрасневшаяся, с выбившимися кудрями и дурацкой улыбкой до ушей, топала в такт — топ-топ-хлоп, топ-топ-хлоп — и думала, что никогда в жизни, ни на одном балу, ни в одной карете, ни в одном менуэте ей не было так хорошо. — А знаете что, капитан? — крикнула она, перекрывая шум. — Что? — Вы всё равно чертила! — А вы — Роза-Мимоза! — крикнул он в ответ и притопнул так, что доски загудели. И они танцевали дальше…***
Марлин сползла со стола — не без труда, потому что ноги после джиги и рома слушались плохо, — и, пошатываясь, направилась к выходу из кубрика. В дверях она остановилась, опёрлась плечом о косяк и обернулась. Их было не разнять. Бродяга и Роза-Мимоза всё ещё танцевали. Музыка давно стихла — Сохатый, который задавал ритм, уже спал лицом в миске, Хвост свернулся калачиком под лавкой, даже Римус ушёл на палубу проверять ночную вахту. А эти двое топали в своём собственном ритме — не в лад, не в такт, но в унисон. Он что-то говорил, а она смеялась. Она что-то язвила в ответ, а он хохотал. Его рука лежала на её талии, её ладонь — на его плече. Зелёное платье кружилось, каштановые кудри выбились из косы и рассыпались по плечам. Капитан, без камзола, в расстёгнутой рубахе, смотрел на неё сверху вниз — и во взгляде его было что-то, чего Марлин не видела у него никогда. Она перевела взгляд на Шарлотту. Чопорная, набожная, вечно… молящаяся! А сейчас — раскрасневшаяся, растрёпанная, с дурацкой улыбкой от уха до уха. Танцует джигу на пиратском корабле. С пиратским капитаном. И, кажется, забыла обо всех заповедях разом. — Ну и дураки ж вы оба, — пробормотала она с нежностью и покачала головой. Потом отлепилась от косяка и, не оборачиваясь больше, пошла спать. Джига кончилась. Но что-то только начиналось.
