Здесь только море

      Утро наступило безжалостно.       Шарлотта открыла глаза и тут же пожалела об этом. Голова раскалывалась так, будто по ней всю ночь прыгали матросы — что, учитывая вчерашнюю джигу, было недалеко от истины… Язык во рту казался чужим и определённо слишком большим. В висках стучало: «Перепью. Самого. Капитана. Перепью».       — Дура… — прошептала она пересохшими губами и застонала.       Кое-как она поднялась, умылась ледяной водой из кувшина, пригладила волосы и выползла на палубу. Солнечный свет ударил по глазам, как вражеский залп. Она зажмурилась и едва не застонала снова.       Но работа есть работа. Капитан велел заполнить журнал за вчерашний день — абордаж, добыча, распределение. Она поплелась в капитанскую каюту, где на столе уже лежали бумаги. Сириус сидел тут же — свежий, бодрый, без малейших признаков вчерашнего возлияния. И… побритый.       Гладко выбритый. Ни намёка на щетину, которую она вчера так красноречиво раскритиковала.       Шарлотта замерла на пороге. Сириус поднял на неё глаза и развёл руками:       — Доброе утро, мисс Эйвери. Как самочувствие?       — Отвратительно, — честно ответила она. — А вы… Вы побрились.       — Заметили? — он коснулся гладкого подбородка с видом человека, который чрезвычайно доволен собой. — Решил, что вчерашняя критика была конструктивной. Вы сказали, что я старый. Пришлось принимать меры.       — Я была пьяна.       — Пьяные уста глаголят истину, мисс Эйвери. Так что спасибо. Благодаря вам я помолодел на пять лет. Осталось ещё пять сбросить, и буду юнцом. Главное, чтобы за юнгу не приняли.       Шарлотта села за стол, стараясь не делать резких движений. Взялась за перо. Рука дрожала.       — Вам смешно, — пробормотала она, — а я умираю.       — Я предупреждал, что ром паршивый, — напомнил он. — Но нет, мисс Эйвери решила перепить капитана. Кстати, как успехи? Вы меня перепили?       — Нет.       — А я вас?       Она промолчала. Сириус хмыкнул.       — Ничья, значит. Ладно, писарь, пишите. Диктую медленно, специально для вашей больной головы.       И, надо отдать ему должное, он действительно диктовал медленно. Даже тише обычного! Капитан Бродяга подвинул к ней кружку с водой. Шарлотта пила, писала, морщилась от боли в висках, а сама изредка косилась на его гладкий подбородок.       Он побрился из-за неё, чтобы поязвить.       И от этой мысли ей почему-то становилось теплее, чем от рома.

***

      День прошёл на удивление тихо. После вчерашней джиги команда приходила в себя: кто-то отсыпался, кто-то лечил похмелье рассолом, кто-то вяло драил палубу. Вахтенные записи были до скудного коротки, в журнал почти нечего было заносить. Шарлотта даже поймала себя на том, что скучает — скучает! — по штормам и абордажам. Хотя бы по занятости.       Единственное, что стоило отметить: Молчун её простил.       Это случилось незаметно. Она зашла на камбуз за своей порцией и не получила привычного тяжёлого взгляда исподлобья. Фабиан просто кивнул ей, подвинул миску и даже… показалось?.. едва заметно дёрнул уголком губ. Не улыбнулся, нет. Но перестал смотреть так, будто она всё ещё должна ему за ту морковь и едва не спалённую плиту.       Наверное, ему джига понравилась. Или то, как она пыталась перепить капитана. Или просто время прошло. Молчун был непредсказуем — впрочем, как и все на этом корабле.       Ночью она не могла уснуть.       Лежала на койке, считала барашков — сначала до ста, потом до двухсот, потом бросила. Считала удары волн о борт. Смотрела в потолок. Сон не шёл. Вместо сна лезли мысли. Гадкие такие… совершенно неподобающие.       Она думала о Сириусе.       Не о капитане Бродяге, а о Сириусе. О том, как он смеялся, когда она назвала его чертилой. О том, как отставил кружку, когда Грязный Джек перешёл черту. О том, как нахлобучил на неё шляпу. О том, что побрился из-за неё. О том, как они танцевали джигу, топоча не в лад, и он сказал: «Вот поэтому вы мне и нравитесь»…       Какого дьявола она думает о нём?!       Шарлотта перевернулась на другой бок, уткнулась лицом в подушку и застонала. Это неправильно. Это невозможно. Он — пират. Убийца. Человек, которого она должна бояться. А она вместо этого… что? Вспоминает, как он на неё смотрел?       Она раздражëнно села, накинула плащ поверх ночной рубашки и вышла из каюты. Ей нужен был холодный морской воздух, который отрезвлял любого человека.       На палубе было тихо. Ночная вахта дремала у штурвала. Звёзды висели низко, крупные, как бусины. Волны мерно бились о борт. Шарлотта подошла к планширу, вдохнула полной грудью и прикрыла глаза.       Спокойно. Господь с ней. Всё хорошо.       Но где-то глубоко внутри — там, где не работали ни молитвы, ни подсчёт барашков, — скреблось гадкое навязчивое чувство. Не предчувствие, а знание, что что-то не так…       Она не успела понять, что именно.       Из тени за грот-мачтой донёсся шорох. Потом — крадущиеся шаги.       Шарлотта обернулась. И сердце её оборвалось. Из тени за грот-мачтой выступили четверо.       Грязный Джек — он шёл первым, и его щербатая ухмылка белела в темноте, как оскал. За ним — трое. Все знакомые. Все из тех, чьих взглядов Шарлотта избегала последние недели.       Билл Кривой — здоровенный детина с вечно прищуренным глазом и татуировкой в виде русалки на предплечье. Русалка была нарисована скверно, но Билл ею гордился. Говорили, что глаз ему подбили в драке ещё в юности, и с тех пор он смотрел на мир как-то боком — во всех смыслах.       Рыжий Том — тощий, вертлявый, с вечно обгрызенными ногтями и бегающими глазами. Он никогда не смотрел прямо — всегда куда-то вбок, в пол, в сторону. От этого казалось, что он постоянно что-то замышляет. И, в общем-то, так и было.       И Сэм Беззубый — старый матрос, которому ещё в молодости выбили половину зубов, а новые он не вставил. Говорил он с присвистом, из-за чего даже обычные слова звучали у него мерзко. В команде его не любили, но терпели — работал он исправно, хоть и был скользким, как угорь.       Они встали полукругом, перекрывая путь к трапу. Джек сложил руки на груди и осклабился.       — Глядите-ка, парни. Роза-Мимоза одна-одинёшенька. Чего это ты тут делаешь, а? Ночью-то? Не спится?       Шарлотта выпрямилась. Сердце колотилось быстро-быстро, но она не показала страха. Эйвери не показывают страха.       — Это не вашего ума дело. Идите своей дорогой.       — Ишь ты, — протянул Билл Кривой, потирая подбородок. — «Не вашего ума дело». Грозная какая.       — А то что? — подал голос Рыжий Том, и глаза его бегали ещё быстрее обычного. — Пожалуешься кому?       — Капитану, что ль? — подхватил Сэм Беззубый с мерзким присвистом. — Расскажешь, как мы тебя напужали?       Они засмеялись. Негромко, но от этого смеха у Шарлотты похолодели пальцы.       — Именно, — сказала она, и голос её прозвучал ровно. — Капитану и расскажу. И Марлин!.. И вы знаете, что они с вами сделают.       Джек перестал улыбаться. Шагнул ближе.       — А ежели капитан не узнает? Ежели ты ему ничего не расскажешь? Потому что не захочешь? Или не сможешь?       Шарлотта попятилась. Оглянулась. Путь к трапу был отрезан. До кают не добежать — перехватят. Вахтенный на штурвале дремал и не видел ничего вокруг.       — Вы не посмеете, — произнесла она, и голос предательски дрогнул. — На корабле капитанское слово — закон. Он сказал, что никто меня не тронет.       — Капитан сказал, — передразнил Джек. — А капитан где? Спит твой капитан. И Марлс твоя спит. И все спят. А мы — нет.       Он ухмыльнулся и кивнул остальным. Они двинулись вперёд — медленно, как волки, обступающие добычу. Шарлотта отступала, пока спиной не упёрлась в фальшборт. Бежать некуда.       И тогда она закричала.       Не закричала — взвыла. Так, как никогда в жизни не кричала: ни в детстве, разбив коленку о гравий парка, ни в шторм, когда корабль швыряло, ни перед испанцем с саблей. Это был крик не женщины, а зверя, загнанного в угол. Крик, от которого у неё самой заложило уши.       — ПОЛУНДРА!!! СПАСИТЕ!!! ПОМОГИТЕ, ХОТЬ КТО-НИБУДЬ!!!       Джек рванулся к ней первым. Она ударила его ногтями по лицу — провела сверху вниз, оставляя четыре кровавые борозды от виска до подбородка. Он взвыл, отшатнулся, и на мгновение в его глазах мелькнуло удивление пополам с яростью: Роза-Мимоза посмела дать отпор.       — Ах ты ж сука! — рявкнул он, хватаясь за расцарапанную щёку.       Билл Кривой потянул к ней ручищи — огромные лапы, поросшие рыжим волосом. Она извернулась и вцепилась зубами в его запястье. До крови и отвратительного хруста. Он заорал и отдёрнул руку.       — Да она бешеная! — взвизгнул Рыжий Том.       — Держите её! — прошипел Сэм Беззубый.       Они наступали. Она пнула Рыжего Тома в пах — тот сложился пополам, захрипев. Пнула Сэма Беззубого коленом в бедро — он отшатнулся, шипя от боли. Пнула Билла Кривого — каблук врезался ему в голень. Пнула Джека. Они сыпали проклятиями, а она всё кричала. Горло драло, но она кричала:       — ИСПАНЦЫ!!! ИСПАНЦЫ НА БОРТУ!!! КОРОЛЕВСКИЙ ФЛОТ!!! ПОЖАР!!! БРОДЯГА, ЧТОБ ТЕБЯ!!!       Она несла любую чушь, лишь бы хоть кто-то проснулся. Лишь бы хоть одна дверь открылась. Лишь бы хоть один человек вышел!..       Где-то скрипнула дверь кубрика. Шарлотта на секунду захлебнулась надеждой:       — СЮДА!!! ПОМОГИТЕ, УМОЛЯЮ!!!       Матрос — она не разглядела лица, наверное, из новеньких, — высунулся наружу. Посмотрел на них, на неё. На четверых, обступающих жертву, и… отвёл глаза.       — Сама разбирайся, — буркнул он и исчез за дверью.       — НЕТ!!! — взвыла она. — ПОЖАЛУЙСТА!!! ПОЖАЛУЙСТА, НЕ УХОДИТЕ!!!       Дверь закрылась.       Они засмеялись. Джек громче всех:       — Видала? Никому ты не нужна, Роза-Мимоза. Никто за тебя не заступится. А теперь кричи сколько хочешь.       И она кричала. Кричала, пока голос не стал хрипом, а из горла не полез какой-то животный, клокочущий звук — уже не слова, просто вой. Она вырывалась. Она царапалась. Она отбивалась, как могла, — не эйвериевская гордость, не воспитание, не христианское смирение. Первобытный инстинкт. Бей или беги.       Они шли на неё, растягивая момент, как растягивают удовольствие. Джек — с кровавыми бороздами через всю щёку. Билл Кривой — зажимая прокушенную руку, ругаясь сквозь зубы. Рыжий Том — всё ещё полусогнутый после удара в пах. Сэм Беззубый — припадая на ушибленную ногу. Они были пьяны. Не ромом, а… безнаказанностью. Темнота, тишина, спящий корабль и одинокая женщина.       Бежать было некуда.       Они повалили её на палубу. Чья-то ладонь — липкая, грубая, с обломанными ногтями — зажала ей рот, вдавливая голову в доски. Чьи-то руки шарили по телу: плечи, талия, бёдра. Она чувствовала их чужие и отвратительные пальцы сквозь ткань платья. Кто-то задрал подол. Она извивалась, пыталась лягаться, но её держали. Держали крепко. Четыре пары рук. Четыре тела, нависшие над ней. Дыхание — кислое, ромовое, жаркое — ей в лицо.       — Да тихо ты, тихо. Щас всё быстренько. Расслабься, дура.       «Господи. Господи, где Ты?..»       Крест Аврелия остался в каюте. Молитвы кончились. Остался только ужас. И чьи-то руки, стягивающие платье.       А потом грохнула дверь камбуза — так, что слетела с петель.       — ЧТО ЗДЕСЬ ПРОИСХОДИТ?!       Голос был не капитана. Намного грубее и тяжелее. Так кричал человек, который спал вполглаза и вышел с оружием. Фабиан Молчун держал в руках тяжёлую дубовую скамью и смотрел на четверых с таким лицом, с каким не шутят. С таким, с каким убивают.       За ним вылетел Гидеон — босой, в одних бриджах, но с саблей наголо. Рыжие волосы стояли дыбом, глаза горели.       — Матерь Божья, — выдохнул третий голос, тонкий и сорванный. Пятнистый Джо стоял позади, босой, в одной рубахе, и глаза его были размером с пушечные ядра.       — А ну отошли от неё, — произнёс Гидеон тихо-тихо. — Отошли, падлы. Живо!       Четверо бросились врассыпную, как крысы от факела. Гидеон рванулся было за ними — сабля свистнула в воздухе, но ночь и знание корабля дали беглецам фору. Они растворились в трюме, в тенях, в лабиринтах нижней палубы…       — Ушли, паскуды, — процедил Гидеон и сплюнул за борт. — Но далеко не уйдут. Корабль — не остров, найдём.       Фабиан молча кивнул, опуская скамью на палубу. А Джо уже бежал к Шарлотте.       Она сидела на досках, там же, где её только что держали. Платье разорвано на плече, волосы рассыпались, на запястьях красные следы от чужих пальцев. Она не пыталась встать. Она вообще, кажется, не понимала, что всё кончилось. Её трясло крупной, беззвучной дрожью, как в лихорадке.       — Мисс Эйвери, — Джо присел рядом, не решаясь коснуться. Голос его дрожал. — Мисс Эйвери, вы это… Вы живы? Они ничего не успели? Не успели же?..       Она не ответила. Только уткнулась лицом в колени и зарыдала — не тихо, не сдержанно, а навзрыд, как плачут дети, потерявшиеся в толпе. Плечи ходили ходуном. Она вцепилась пальцами в собственные колени и ревела, ревела, не в силах остановиться.       Джо беспомощно оглянулся на Гидеона. Тот стоял мрачный, сжимая саблю, и молчал. Никаких «ну, всё же обошлось». Никаких «не реви, ты ж боевая». Он знал: не обошлось. И не реветь она не может.       И тогда заговорил Молчун.       — Не твоя вина.       Голос у него оказался низким, с хрипотцой, но мягким. Шарлотта вздрогнула и подняла голову. Фабиан смотрел не на неё, а на стену над её плечом, будто слова давались ему с трудом, но он всё равно их говорил.       — Мужики бывают козлы, хуже скотов. Это не потому, что ты сделала что-то не так. Не потому, что платье надела. Не потому, что вышла ночью. Это они мрази. Ты — нет. Слышишь?       Шарлотта смотрела на него, захлёбываясь слезами. Молчун говорил. Тот самый Молчун, который не произнёс ни слова с её прибытия на корабль.       — Капитану надо рассказать, — добавил он, и голос его стал твёрже. — Он должен знать.       — Нет! — выкрикнула Шарлотта так резко, что Джо подскочил. — Нет, пожалуйста, только не ему!       Она схватила Фабиана за рукав, заглядывая ему в лицо с отчаянием загнанного зверя:       — Кому угодно… Марлин! Я хочу к Марлин! К Марлин, пожалуйста! Или… или домой… к Эдмунду, к Луизе, я хочу домой, пожалуйста…       Слова путались, наезжали одно на другое. Она то всхлипывала, то икала, то замолкала на полуслове, забывая, что хотела сказать. Рассудок метался, искал спасения, и в этом хаосе единственным, что она могла произнести отчётливо, были имена: Марлин. Эдмунд. Луиза. Домой.       — Только не капитан. Не надо капитана. Он… я не могу, чтобы он видел меня такой. Я не хочу, чтобы он знал. Не говорите ему, умоляю…       Гидеон переглянулся с Фабианом. Боцман вздохнул тяжело, убрал саблю в ножны и опустился перед Шарлоттой на корточки.       — Мисс Эйвери, — сказал он тихо. — Капитан всё одно узнает. Четверо матросов напали на члена экипажа. Это не просто драка. Это… — он запнулся, подбирая слово помягче, — это преступление. И судить их будет он, по закону моря. А для этого он должен знать. Понимаете?       Шарлотта зажмурилась. Слёзы текли по щекам, капали на разорванное платье. Она знала, что Гидеон прав. Знала, и от этого было ещё хуже.       — Тогда… — голос её сорвался, — тогда позовите Марлин. Сначала Марлин. Пожалуйста.       Гидеон кивнул.       — Джонатан, — сказал он, не оборачиваясь, — быстро дуй за Марлс. А я за капитаном.       Джо сорвался с места. Шарлотта осталась на кухне, а тем временем Молчун закутал её в чью-то старую куртку и поставил перед ней кружку воды. Она не пила — просто сидела, дрожа, и смотрела в одну точку. А Фабиан, который молчал годами, сел напротив и остался рядом. Просто чтобы она не была одна.

***

      Сириус Блэк спал.       А что ещё, позвольте узнать, можно делать в такое время, господа?       Впервые за долгое время ему снилось что-то хорошее. Не шторм, не абордаж, не побег из дома в пятнадцать лет со страхом и облегчением в груди. Ему снился остров: белый песок, пальмы, бирюзовая вода — из тех открыточных мест, куда он когда-то обещал себе добраться и не добрался. «Мародёр» стоял на якоре у берега, целехонький, гордый. Его люди — весёлые, пьяные, богатые — выгружали сундуки с золотом, а он стоял поодаль и смотрел на них с тем тёплым чувством, какое бывает, когда всё наконец получилось.       А рядом с ним стояла она.       Писарь. Шарлотта, мать его, Эйвери. В том самом зелёном платье, босая, с распущенными кудрями. Неожиданно, да? Она держала его за руку — просто держала, без слов, — и улыбалась. Нежно так, по-домашнему, а не как всегда с язвительностью и гордостью, что аж бесило. И Сириусу эта ласковость нравилась. Да так нравилась, что он даже во сне удивился: с каких пор ему нравится, чтобы женщина просто держала его за руку?..       Он медленно потянулся к ней, ещё сам не веря, что можно. А она… не отстранилась даже. Просто прикрыла глаза, и он уже чувствовал её дыхание на своих губах, когда в дверь забарабанили.       Громко и бешено. Да так, что древесная пыль посыпалась с косяка!       Сириус открыл глаза. Сон рассыпался, как песчаный замок под волной. Вместо белого песка показались доски потолка. Вместо её руки — скомканная простыня. Вместо губ… пустота.       — Капитан! — голос за дверью был Гидеонов. — Бродяга, просыпайся! Беда!       Блэк сел на койке и мысленно грязно выругался (аж на трёх языках сразу! Правда, перевод испанских слов он не знал, ибо только слышал на абордажах). Сон рассыпался, оставив после себя только досаду и непонятную пустоту в груди. Он провёл ладонью по лицу, откинул волосы назад и поднялся.       — Иду, иду, разрази вас гром…       Дверь распахнулась. На пороге стоял Гидеон — босой, с саблей на поясе, с таким лицом, с каким не приходят с хорошими вестями. Сириус, в одних бриджах, босой, с голым торсом, щурился на свет фонаря, как потревоженный кот.       — Ну? Чего тебе надобно в такую рань? Пожар? Испанцы? Или крысы бочонок с ромом прогрызли?       — Хуже, капитан.       Гидеон выдохнул и коротко рассказал, без преувеличений и прикрас. Сириус слушал, и лицо его менялось — сонная расслабленность ушла в один миг, уступив место чему-то опасному, холодному, острому, как клинок.       Грязный Джек. Билл Кривой. Рыжий Том. Сэм Беззубый. Ночью. Напали на…       — На кого? — перебил он, хотя уже знал ответ.       — На писаря, капитан. На мисс Эйвери.       Что-то в груди у Сириуса оборвалось. Не сердце — нет. Какая-то перемычка, которая всё это время держала его в рамках, не давая сорваться. Он схватил с крюка первую попавшуюся вещь — это оказалась его старая рубаха, — накинул на плечи, даже не застегнув, и уже бежал.       — Где она? — бросил через плечо.       — На камбузе. Молчун с ней. И Джо.       — Марлс?       — Уже будят.       Он перепрыгивал через ступени трапа, перемахивал через бухты каната, не замечая ни холода, ни босых ног. Лицо его было страшным — не яростным или гневным. Каменным. Так он выглядел перед самым опасным абордажем. Так он выглядел, когда кто-то угрожал его людям.       Его людям.       Его.

***

      На камбузе было тихо.       Молчун сидел напротив Шарлотты, сложив руки на коленях. Сейчас они лежали ладонь к ладони, пальцы переплетены, как для молитвы. Он не знал слов. Он вообще не был уверен, что верит в Бога… После всего, что повидал в море, верить было трудно, но он сложил руки. Просто чтобы она не была одна.       Шарлотта шептала. Голос её, сорванный и хриплый, едва пробивался сквозь дрожь:       — Господь — свет мой и спасение моё… Кого мне бояться?.. Господь — крепость жизни моей… Кого мне страшиться?..       Слова путались, сбивались, она начинала псалом заново и снова теряла строчку. Но повторяла, как заклинание, как единственное, что осталось, когда всё рухнуло.       — …Если ополчится против меня полк, не убоится сердце моё… Если восстанет на меня война, и тогда буду надеяться…       Фабиан молча сидел, не смел перебивать и не кивал. Просто сидел напротив, сложив руки, и слушал, как по палубе над ними уже грохотали шаги — кто-то бежал. Она не слышала, была далеко. Да и, признаться честно, разговаривая с Богом, людям действительно следует забыть обо всём на свете…       А потом дверь камбуза распахнулась.       Сириус стоял на пороге. Босой, в незастёгнутой рубахе, волосы растрёпаны, грудь вздымается — он бежал через весь корабль. Взгляд его упёрся в сжавшуюся, закутанную в чужую куртку, с разорванным платьем, с красными следами пальцев на запястьях, с мокрым от слёз лицом Шарлотту, — и что-то в нём дрогнуло.       Он шагнул вперёд. Молчун, не говоря ни слова, поднялся и отошёл в сторону, уступая место. Шарлотта подняла глаза, встретилась с серым взглядом… и не выдержала. Отвернулась, как дура. Потому что стыдно. Потому что страшно. Потому что он — последний, перед кем она хотела предстать такой.       — Мисс Эйвери, — произнёс Сириус. Голос его был тихим-тихим. — Шарлотта.       Писарь вздрогнула. Он никогда не называл её по имени.       Капитан не стал подходить вплотную, потому что он видел, как Шарлотта сжимается от каждого резкого движения. Вместо этого Блэк медленно, как перед испуганным зверем, опустился на корточки в двух шагах от неё. Их глаза оказались на одном уровне.       — Шарлотта, — повторил он. Голос был тихим, почти шёпотом. — Посмотрите на меня, пожалуйста.       Она не посмотрела, но и не отвернулась совсем. Пальцы её судорожно перебирали край куртки Молчуна — туда-сюда, туда-сюда.       — Я не причиню вам вреда, вы это знаете. Вы сами сказали, что меня вы не боитесь. Помните?       Она всхлипнула.       — Это другое…       — Знаю, — сказал он. — Знаю, что другое. Но я здесь и останусь рядом, пока вам это нужно. Вы слышите меня? Вы на «Мародёре», вы под защитой. Никто больше вас не тронет, я клянусь вам.       Она медленно и недоверчиво подняла глаза. Он был без рубахи — та осталась у неё на плечах, — и в тусклом свете камбуза татуировки на его предплечьях казались почти чёрными. Он не улыбался, не язвил, просто смотрел на неё и ждал.       Где-то за стеной раздался быстрый и яростный топот босых ног по доскам. И прежде чем кто-либо успел обернуться, дверь камбуза с грохотом распахнулась.       Марлин.       Она стояла на пороге — босая, в одной рубахе до колен, светлые волосы всклокочены, точно она только что дралась с ветром. В правой руке держала кинжал, тот самый, которым она кромсала платье. Глаза — голубые, дикие, бешеные — обежали кухню: Молчун у стены, Гидеон в дверях, Джо за спиной. Капитан на корточках. И Шарлотта, которая была закутанная, дрожащая, с красными следами пальцев на запястьях.       — Чарли, — выдохнула Марлин, и это было не прозвище Розы-Мимозы. Это было имя. — Чарли, якорь мне в глотку, я…       Кинжал со стуком полетел на стол. Марлин в три шага пересекла кухню и рухнула на колени рядом с Сириусом. Девушка не оттолкнула его, но заполнила собой всё пространство.       — Я их убью, — сказала она, и голос её был не громким, а каким-то слишком спокойным. — Я каждого из них сыщу и своими руками порешу. Ты слышишь меня, Чарли? Обещаю тебе.       Эйвери подалась вперёд и обняла Марлин так крепко и отчаянно, как утопающий хватается за протянутую руку. Пальцы её вцепились в ткань рубахи на спине подруги, лицо уткнулось в плечо. Она не говорила ничего, просто сбивчиво дышала, всё ещё дрожа. Марлин обхватила её обеими руками и прижала к себе, как ребёнка. Её голос, всегда резкий и насмешливый, стал мягким, почти колыбельным:       — Сестрёнка… ну всё, всё обошлось. Я тута. Я рядом. Никто тебя не тронет боле. Слышишь? Никто. Токмо пусть сунутся, я их, паскуд, своими руками…       Она не договорила, только прижала Шарлотту крепче. Гладила её по голове, получалось, признаться честно, грубовато, неловко. Марлс никогда не проявляла нежность, но очень старалась. Светлые пряди смешались с каштановыми кудрями.       А Сириус смотрел.       Он всё ещё сидел на корточках рядом с ними — в шаге, может, меньше. Видел, как Марлин баюкает её, как Шарлотта вжимается в неё, как дрожат её плечи. И что-то внутри него — то, что он всегда гнал прочь, запирал, затаптывал, — поднялось и встало поперёк горла. Он должен был что-то сделать, сказать, защитить. Но Марлин уже защищала. А он…       Он протянул руку.       Медленно так, неуверенно, что было для него редкостью. Капитан Бродяга, который брал на абордаж испанские галеоны, сейчас боялся одного неверного движения. Его пальцы легли на её ладонь, едва касаясь. Просто рядом и чтобы она знала, что он здесь.       Шарлотта вздрогнула, но руку не отдёрнула.       Её пальцы — ледяные, дрожащие — чуть разжались. И остались под его ладонью. Не ответили пожатием, но и не отвергли.       Марлин подняла глаза на Сириуса поверх головы Шарлотты. Во взгляде её читалось всё: «Только попробуй сделай ей больно. Только попробуй убери руку». Но Сириус не убрал. Он остался сидеть на холодном полу камбуза, босой, без рубахи, держа ладонь своего писаря в своей, и впервые за долгое время не знал, правильно ли он поступает. Но знал, что по-другому не может.

***

      Чуть позже они вместе увели её в капитанскую каюту.       Марлин шла слева, Сириус — справа, а Шарлотта — между ними, закутанная в два слоя: старая куртка Молчуна и капитанская рубаха поверх. Ноги её подкашивались, но она держалась. Не за руку, а за локоть Марлин. Вторую руку сжимала в кулак, так, что ногти впивались в ладонь.       — Я её в свою каюту отведу, — сказала Марлин, когда они подошли к трапу.       — Нет, — отрезал Сириус. — В мою.       Марлин вскинула бровь, но спорить не стала.       — Её дверь — щепка, — пояснил он, не глядя на неё. — Засов хлипкий. Ежели эти паскуды решат вернуться — выломают в два счёта. А ко мне никто не сунется, побоятся.       — Логично, — признала Марлин и покосилась на Шарлотту. — Ты как, Роза-Мимоза? Осилишь ночь в капитанских хоромах?       Шарлотта не ответила. Просто едва заметно кивнула. Сейчас ей было всё равно, где спать. Лишь бы не одной.       Каюта Сириуса встретила их теплом и полумраком. Лампа ещё горела — он забыл потушить, когда выбегал. Карты на столе, компас, пузатая бутылка рома. Койка — широкая, капитанская, застеленная грубым шерстяным одеялом. Марлин помогла Шарлотте сесть, поправила куртку на её плечах и выпрямилась.       — Так, — сказала она. — Я щас пойду, надо Гидеону подсобить, он там команду на уши подымает. Ежели что — кричи, я мигом.       Она обняла Шарлотту ещё раз — быстро, но крепко, — бросила на Сириуса долгий взгляд («Ты за неё отвечаешь, Бродяга») и вышла, притворив за собой дверь.       Они остались вдвоём.       Сириус постоял посреди каюты, потёр затылок, да направился к двери.       — Я пойду их искать, — сказал он. — Эти твари далеко уйти не могли. Гидеон прочёсывает трюм, Марлс — кубрик, а я…       — Нет.       Голос Шарлотты был тихим, но твёрдым.       Он обернулся.       — Останьтесь, — сказала она, и в глазах её, всё ещё мокрых от слёз, мелькнул страх одиночества. — Пожалуйста, не уходите. Мне… мне страшно.       Он замер. Открыл рот, собираясь сказать что-то про долг капитана, про возмездие, про то, что Гидеон и Марлин справятся, а он должен… Но она смотрела на него, и все слова застряли в горле.       — Ладно, — сказал он и вернулся.       Сел рядом с ней на край койки — не близко, но и не далеко. Сложил руки на коленях, глядя в стену. Молчал. Да и что тут скажешь? «Всё будет хорошо»? Она не поверит. «Я их убью»? Она не хочет этого слышать. Поэтому он просто сидел.       А затем… Она обняла его.       Резко, порывисто, уткнувшись лицом ему в грудь, в голую, тёплую кожу, всё ещё пахнущую морем и сном. Руки её обхватили его, сжали в кулаки у него за спиной. Он полностью замер, от плеч до кончиков пальцев. Капитан Бродяга, который брал на абордаж испанские галеоны, сейчас не знал, куда девать собственные руки. Потому что такое с ним было… никогда. Портовые девки не обнимались — они делали своё дело и уходили. Сохатый хлопал по плечу, Марлин пихала локтем. И никто — никто за двадцать пять лет — не обнимал его так… Доверчиво, что ли. Беззащитно. И по-настоящему. И уж точно никто не утыкался лицом в его голую грудь — не за деньгами, не в порыве страсти, а просто потому, что нуждался в тепле.       Блэк сидел столбом, глядя поверх её головы, и мозг его судорожно искал инструкцию. Что делают в таких случаях? Как утешают? Как…       «Обними в ответ, дурак».       Он медленно, неуверенно поднял руки и положил их ей на спину. Одну — между лопаток, вторую — чуть выше пояса. Она была такой маленькой сейчас — закутанная в его рубаху, дрожащая, — что он почти боялся сжать слишком сильно.       — Тише, — прошептал он, и голос его сорвался на полтона ниже обычного. — Тише, маленькая… Всё. Я здесь, никуда не уйду.       Он гладил её по спине — неловко так, но размеренно, в такт дыханию. Чувствовал, как она всхлипывает ему в грудь. Чувствовал, как тёплые слёзы катятся по его коже. Чувствовал, как её пальцы судорожно сжимаются у него за спиной. И что-то внутри него — то, что он считал давно умершим, — оживало. Прямо сейчас и здесь.       — Никто вас не тронет, — шептал он, уткнувшись подбородком в её макушку. — Клянусь, никто. Пока я жив — никто. Вы слышите меня, мисс Эйвери?       Она не ответила, только прижалась крепче. И этого было достаточно.       В тишине каюты, нарушаемой лишь плеском волн за бортом и скрипом снастей, Шарлотта слышала биение его сердца. Тук. Тук. Тук. Ровное такое, сильное и живое… Шарлотта лежала, прижавшись щекой к капитанской груди, и слушала этот ритм, как самую простую и самую важную музыку на свете.       Сердце. Человеческое сердце.       Оно билось, гнало такую же алую, как у любого другого, кровь по венам. Капитан Бродяга, богохульник, пират и головорез, не был ни дьяволом, ни его отродьем. Он был человеком. Просто человеком, который творил плохие дела (и, может быть, хорошие тоже). Сириус кричал на неё, а потом надевал шляпу, чтобы она улыбнулась. Убивал испанцев, а потом сидел рядом, босой и беззащитный, и гладил её по спине.       Люди не идеальны, они могут ошибаться, ранить друг друга, не понимать сразу. Но в этом и есть их ценность — в способности осознавать, чувствовать вину, менять себя, возвращаться, пытаться снова. Человеческое сердце — символ любви не как сказки, а как живого, сложного, иногда болезненного, но искреннего пути между людьми. Через боль, страх и прощение.       Эйвери вспомнила строки, которые когда-то читала в маленькой Библии на прикроватном столике в Калпеппер-холле. Притчи Соломона — мать говорила, что их надо знать наизусть. И сейчас они всплыли в памяти сами, тихие и ясные: «Больше всего хранимого храни сердце твоё, потому что из него источники жизни».       Чарли закрыла глаза. Сердце Сириуса всё так же ровно и успокаивающе билось под её щекой.       Тук. Тук. Тук.       И она уснула. Прямо так — в его рубахе, в его объятиях, под стук его сердца. А Блэк остался сидеть, гладить её по спине и смотреть в темноту каюты невидящим взглядом. Боялся пошевелиться, спугнуть то, что чувствовал.