Здесь только море

      Шарлотта проснулась оттого, что услышала шаги.       Не тяжёлые и грохочущие, а, наоборот, более осторожные. Так ходят те, которые не желают разбудить людей поблизости. Она открыла глаза и увидела капитанскую спину. Сириус стоял у двери, уже полностью одетый — в бриджах, в сапогах, в свежей рубахе, — и собирался выйти, его рука уже легла на засов.       — Капитан.       Он замер. Обернулся не сразу — сперва выдохнул, будто его поймали на чём-то недозволенном.       — Вы проснулись, — сказал он, и голос его был совсем не таким, как вчера. — Я не хотел тревожить, вам нужно было поспать. Я распорядился, чтобы вас не беспокоили.       Шарлотта села на койке, придерживая край капитанской рубахи, которая была ей всё ещё велика. Голова слегка кружилась, запястья саднили, но мысли были ясными. Слишком ясными.       — Вы идёте к ним, — сказала она. Не спросила, а констатировала, ведь всё уже было давным-давно понятно.       Сириус помолчал некоторое время, а затем кивнул.       — Они в трюме под охраной, команда ждёт суда.       — Я хочу попросить вас кое о чём.       Он напрягся. Его плечи, обтянутые рубахой, стали каменными.       — О чём же?       — О милосердии.       Сириус медленно повернулся. Лицо его было мрачным, осунувшимся — он так и не спал эту ночь. В серых глазах мелькнуло что-то похожее на недоверие.       — Вы серьёзно, мисс Эйвери?       — Вполне, — она поднялась, подошла ближе. Босая, в его рубахе до колен, с забинтованными запястьями и растрёпанными кудрями, она выглядела хрупкой, но голос её был твёрд. — Я знаю, что они заслуживают смерти. По вашим законам — да. Но я не хочу быть причиной чьей-то гибели. Даже их.       — Они напали на вас, — произнёс Сириус раздельно, как будто она забыла. — Они…       — Я помню, что они сделали, — Чарли сглотнула. — Я никогда этого не забуду, но я не хочу, чтобы их убивали из-за меня. По моей же вине.       — Это не ваша вина!       — И всё же, — она подняла на него глаза. — Вы читали Писание, капитан, я в этом точно уверена, ведь вы из благородной семьи, насколько я помню. Вы должны помнить, что когда фарисеи привели к Иисусу женщину, взятую в прелюбодеянии, они требовали побить её камнями, по закону Моисея. А Иисус сказал: «Кто из вас без греха, первый брось на неё камень».       Сириус молчал. Желваки заходили на скулах.       — Вы убивали, капитан, — продолжала она тихо. — Вы сами говорили мне. Испанцев, патрульных, врагов. И я… Я не осуждаю вас. Не теперь. Но если вы убьёте их, вы будете судьёй. А кто дал вам это право? Кто из нас без греха?       Блэк смотрел на неё долго, потом невесело усмехнулся.       — Раз вы цитируете мне Писание, мисс Эйвери, — сказал он, — позвольте и мне процитировать Вашего любимого Божьего Сына из того же источника. «Если же правый глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя, ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не всё тело твоё было ввержено в геенну».       Шарлотта замерла. Он смотрел на неё прямо, без насмешки. Серьёзно. Слишком серьёзно.       — Это вы к чему? — спросила она.       — К тому, что иногда нужно избавиться от больного члена, чтобы спасти тело. Эти четверо — больной член моего корабля, моего тела. И если я оставлю их, гниль пойдёт дальше. Таков закон, не мой, а Божий. Вы хотели Писание? Вот вам Писание.       — Вы не можете трактовать это буквально! — воскликнула она. — Это метафора! О духовном соблазне!       — А «не убий» — не метафора? — парировал он. — Однако ж вы не упрекаете меня за испанцев, потому что понимаете, что есть разница. Так и здесь. Я капитан, я отвечаю за всех. И я сделаю то, что должен.       Она смотрела на него, и в груди её боролись ужас и странное, неожиданное понимание. Он не издевался, не кощунствовал, он действительно знал Писание — и действительно верил в то, что говорил. По-своему. Как умел.       — Я не прошу вас простить их, — сказала она наконец. — Я прошу не убивать. Найдите другой путь. Пожалуйста!..       Сириус долго молчал. Потом кивнул — коротко, почти незаметно.       — Я подумаю. Обещать не стану, но подумаю.       Он взялся за засов.       — Оставайтесь здесь, скоро всё закончится.       И вышел. А Шарлотта осталась стоять посреди каюты, прижимая к груди край его рубахи, и молилась — не за себя. За него. За то, чтобы он принял правильное решение. Каким бы оно ни было.

***

      Сириус вышел из каюты и остановился в коридоре. Прислонился спиной к переборке, закрыл глаза и глубоко, медленно выдохнул.       Да кто она вообще такая?       Эта женщина, этот писарь, эта Эйвери… Взялась не пойми откуда! Как снег в мае, как молния с ясного неба. Забралась в его трюм, спутала его корабль с купеческим, наврала около трёх раз (Сириус не помнил точное количество, но был уверен, что эта плутовка примерно трижды солгала. Её Бог троицу же любит, так ведь?) о себе за пять минут и каким-то немыслимым образом умудрилась остаться. И не просто остаться, а стать частью экипажа. Его экипажа. Его.       И теперь она требует — не просит, а именно требует! — милосердия для тех, кто едва не погубил её и её честь.       Любая другая баба на её месте прыгала бы от счастья, если бы капитан прилюдно вздёрнул насильников на рее. Любая другая требовала бы крови, мести, самого жестокого наказания. Это было бы понятно и по-человечески. А она…       Она говорит о Боге. О том, кто без греха. О камнях, которые нельзя бросать. И смотрит на него своими зелёными глазищами — не осуждающе, нет. Хуже. С надеждой. Она надеется на него. На то, что он — капитан пиратского судна — поступит правильно.       Бесит.       Бесит её вера. Её упрямая, невозможная, наивная вера в то, что даже в этом мире, на этом корабле, среди этих людей есть место для милосердия. Бесит, что она молится перед сном. Бесит, что она крестится, когда страшно. Бесит, что она цитирует Писание (и цитирует так, что он не может просто отмахнуться).       И ещё больше бесит то, что ему не всё равно.       Капитан Бродяга, который привык рубить сплеча и не оглядываться, сейчас стоит в коридоре собственного корабля и думает. Думает над её словами. Над тем, как поступить. Пиратский кодекс — священный закон, закон, которому он следовал десять лет. Кодекс требует смерти. Нападение на члена экипажа, попытка насилия — наказание здесь однозначно, и команда ждёт его.       А он стоит и колеблется. Из-за неё. Из-за писаря. Из-за женщины, которая, мать его, даже не член его команды по-настоящему — временно, пока не найдёт порт получше.       Он относится к ней не так, как к остальным матросам. Он знает это. Знал с того момента, как не выбросил её за борт в первый день. С того момента, как надел на неё свою горячо любимую треуголку. С того момента, как ночью на палубе после шторма не мог отвести от неё глаз. А теперь… Теперь он сидел рядом с ней, гладил по спине, бормотал какие-то нежности, в которых сам не узнавал себя.       Это ужасно. Ужасно и неправильно. Капитан не должен выделять кого-то одного, просто потому, что капитан должен быть равным ко всем. И он старался. Старался держать дистанцию, смотреть на неё как на писаря, как на временного члена экипажа. Но ничего не выходило. Потому что она пролезла под кожу. Со своей верой, со своими упрёками, со своей дурацкой храбростью, когда полезла спасать Билли Крюка и дралась с испанцем ногой. О, и как он чуть не забыл? С крестиком в руках.       И теперь она же просит его нарушить кодекс.       — Якорь мне в глотку, — прошептал он в темноту коридора.       Пиратский кодекс против её зелёных глаз. Закон моря против её тихого «пожалуйста». Десять лет капитанства против женщины, которую он знает меньше месяца.       Он открыл глаза. Выпрямился. Сжал кулаки и разжал.       Решение придёт. Не сейчас — на суде, когда он увидит их лица. Её лицо. Лица команды. И тогда он поймёт. А пока пора идти. Четверо в трюме ждут своей участи. И капитан должен решить, какой она будет.

***

      Тем временем в капитанской каюте…       Марлин вошла без стука, как всегда. В руках у неё был свёрток: простая льняная рубаха, бриджи, запасные чулки. Она с порога оглядела Шарлотту — всё ещё в капитанской рубахе, всё ещё бледную, но уже не дрожащую, — и удовлетворённо кивнула.       — Ну, Роза-Мимоза, выглядишь получше. Одёжу тебе притаранила. Твоё зелёное-то платье я забрала, зашью — будет как новенькое.       Шарлотта покачала головой:       — Не надо зашивать. Сожги его.       Марлин замерла. Свёрток повис в руке.       — Сожги, — повторила Шарлотта тихо, но твёрдо. — Я не хочу его видеть. Не хочу к нему прикасаться и вспоминать.       Она не сказала «что они сделали» и «в ту ночь», но Марлин поняла. Она сама знала, что есть вещи, которые не хочется хранить. Есть ткани, что пропитываются памятью так, что её не выстирать.       — Лады, — сказала она попросту. — Сделаем. У меня растопка для камбуза кончилась, Молчун спасибо скажет.       Она положила свёрток на койку и села рядом, не спрашивая дозволения — просто плюхнулась плечом к плечу. И замолчала. Не уговаривала, не утешала, не лезла с расспросами. Просто была рядом.       Шарлотта первая прервала молчание:       — Марлин… Почему ты так к мужчинам относишься? Ко всем, кроме капитана и ещё нескольких?       Марлин не ответила сразу. Потом тяжело вздохнула.       — Мамку мою Эдной звали, — сказала она, глядя в стену. — Хорошая была, красивая. Волосья как у меня, светлые. В таверне работала, в Плимуте. А опосля пришёл пьяный в стельку испанец. Увидал её и решил, стало быть, что можно взять. Ну и взял. Прям тама.       Шарлотта замерла. Марлин говорила ровно, почти буднично.       — Он на другой день уплыл, а мамка осталась. Со мной, — она хмыкнула невесело. — Вот так я и народилась. Плод насилия, дитё нежеланное. Другие-то бабы бросили б. А она — нет. Растила как умела.       — А потом? — тихо спросила Шарлотта.       — А потом мамка в бордель пошла. Не от хорошей житухи, а от голодухи. Работы для бабы с дитём да без мужа не сыщешь. Одна дорога — на панель. Ютились мы у старой карги, хозяйки заведения. Старая Карга — так я её кликала. Меня не забижала, покуда мамка работала. Но как токмо я подросла да вошла в возраст… — Марлин сжала челюсти, аж желваки заходили. — Удумала старая ведьма, что ещё одна девка в борделе не помешает. Мамка к тому времени уж хворая была, совсем плоха. Защитить меня не могла. А Старая Карга уговаривать умела, гадюка.       — И ты сбежала, — прошептала Шарлотта.       — Сбежала, — Марлин кивнула. — Без гроша и шмотья, в чём была. Скиталась по улицам, воровала почём зря. А один раз сцапали меня за руку — хотели то ли отметелить, то ли в тюрьму сволочь. А мимо Бродяга проходил. Заплатил за меня, заглянул эдак и баит: «Шустрая, што ль?», а я ему: «Ага», а он: «Такие шустрые мне надобны». Ну я и пошла за ним. Как Пятнистый. Как ты.       Она повернулась к Шарлотте и заглянула ей прямо в глаза.       — Я мужиков-то ненавижу не потому, што они все такие. Я знаю — не все. Но я помню, што с мамкой моей сотворили. Помню, што со мной сотворить хотели. И вчера видала, што с тобой сотворить хотели. Это не твоя вина, Чарли. Не мамкина, не моя. Это ихняя вина. Поняла? Ихняя. И они за неё ответили.       Шарлотта молчала. Потом подалась вперёд и обняла её — так же крепко, как ночью. Марлин обхватила её руками и прижала к себе.       — Сестрёнка ты моя, — сказала она тихо, и в голосе её не было ни насмешки, ни грубости. — Мы с тобой одной крови, даром что не родные. Обе выжили и не сломалися. Так и дале будет. Усекла?       — Усекла, — ответила Шарлотта, уткнувшись лицом в её плечо.       Так они и сидели — две женщины на пиратском корабле. Казалось бы, что это — шутка, не иначе! Но нет, реальность действительно была сурова.

***

      Чуть позже команда собралась на палубе. Все до единого, даже Молчун вышел с камбуза, вытирая руки о передник. Джо и Билли, притихшие, испуганные, жались к Гидеону. Солнце стояло высоко, ветер был свежим, и только тишина, тяжёлая и плотная, давила на плечи.       Их вывели.       Четверых. Грязный Джек, Билл Кривой, Рыжий Том, Сэм Беззубый. Со связанными за спиной руками, в разодранных рубахах, босые. Гидеон и ещё трое матросов вели их под прицелом. Джек шёл, спотыкаясь, но голову держал прямо — хорохорился до последнего. Остальные смотрели в палубу. У Билла Кривого тряслись плечи. Рыжий Том беззвучно плакал. Сэм Беззубый что-то шептал — не то молитву, не то проклятия.       Их поставили на колени.       Сириус стоял перед ними. Прямой, как мачта в штиль. Лицо — каменная маска, не иначе… Ни проблеска вчерашней нежности, ни тени той растерянности, что была в каюте несколько часов назад. Только холодная, беспощадная ярость человека, чьи люди только что были под угрозой.       Шарлотта смотрела на него. Не на осуждённых, а на него. Эйвери не плакала, не кричала, не повторяла свою просьбу. Просто пялилась на Сириуса, и в этом взгляде было всё: и то, что она просила утром, и то, что она понимала — он не может отступить, и то, что она всё равно надеялась.       Сириус чувствовал этот взгляд. Он жёг ему спину, как клеймо, но он не обернулся. Не мог. Если бы он сейчас встретился с ней глазами — всё, конец. Капитан Бродяга растаял бы, как воск. А он не имел права таять из-за… писаря, мать его. Точно не сейчас и не перед его командой.       — Грязный Джек, Билл Кривой, Рыжий Том, Сэм Беззубый, — начал он, и голос его разнёсся над палубой, как удар колокола. — Вы обвиняетесь в нарушении капитанского слова, в нападении на члена экипажа, в попытке надругательства. По закону моря наказание одно — смерть.       По толпе прокатился гул. Тихий, одобрительный. Марлин стояла в первом ряду, скрестив руки на груди, и смотрела на осуждённых с ледяной, беспощадной ненавистью. Сохатый рядом с ней сжимал и разжимал кулаки.       — Но, — продолжил Сириус, и голос его стал тише, жёстче, — капитан волен проявить милосердие. Я дам вам шанс. Один на четверых.       Он кивнул Гидеону. Тот извлёк из-за пояса пистолет — один-единственный, с одной пулей, — и положил его на палубу в пятнадцати шагах от осуждённых.       — Кто доберётся первым — умрёт быстро, — произнёс Сириус. — Остальные… остальные заплатят сполна. За каждый синяк на её запястьях. За каждый миг её страха. И пусть ваш Бог, — он усмехнулся краем рта, — если он у вас вообще есть, решит, кто из вас достоин лёгкой смерти.       Шарлотта закрыла глаза. Ладони её сжались в кулаки. Она хотела отвернуться и уйти, но не могла. Она могла только стоять и слушать.       Порка началась без предупреждения. Гидеон развернул длинную плеть и взмахнул ею. Первый удар рассёк воздух и опустился на спину Джека. Тот дёрнулся, но не закричал. Второй удар достался Биллу Кривому — тот взвыл. Третий — Рыжему Тому. Четвёртый — Сэму.       Двадцать ударов каждому. По числу лет, что Шарлотта прожила на свете. Палачи сменялись: Гидеон, Сохатый, ещё двое матросов. Спины осуждённых превратились в кровавое месиво. Рыжий Том потерял сознание на пятнадцатом ударе — его привели в чувство ведром морской воды и продолжили. Сэм Беззубый выл, захлёбываясь слюной и слезами. Билл Кривой скрипел зубами так, что крошилась эмаль. Грязный Джек молчал до последнего — и молчание его было страшнее любого крика.       Шарлотта стояла, вцепившись ногтями в ладони. Каждый удар отдавался в ней глухой, тошнотворной дрожью. Её тошнило. Колени подкашивались. Она молилась — без слов и смысла, просто повторяла про себя: «Господи, Господи, Господи». И не знала, о чём просит. О том, чтобы это прекратилось? О том, чтобы они выжили? О том, чтобы умереть самой, лишь бы не слышать этот свист плети?       А потом Сириус подошёл к ним.       То, что он делал, Шарлотта не видела, потому что вид заслонили спины матросов. Но она слышала крик. Не человеческий, а звериный. Крик, от которого кровь стыла в жилах. И ещё один. И ещё. И ещё. Четыре крика. Четыре глаза.       Когда толпа расступилась, Шарлотта увидела их лица — залитые кровью, с пустыми тёмными глазницами на месте правого глаза. И её затошнило снова. Она зажала рот ладонью, борясь с подступающей к горлу желчью.       «Если же правый глаз твой соблазняет тебя, вырви его». Он сделал это. Буквально.       — А теперь — пистолет, — произнёс Сириус, отступая в сторону. Голос его был ровным, но Шарлотта видела: пальцы мужчины дрожали. Не от жалости, а от напряжения. От того, что он только что сделал. От того, что ещё предстояло.       Он повернулся к ним спиной и пошёл.       Четверо рванулись. Связанные, искалеченные, ослепшие на один глаз, они поползли по палубе, толкаясь, кусаясь, рыча. Билл Кривой ударил Рыжего Тома головой в лицо. Сэм Беззубый вцепился зубами в чью-то лодыжку. Грязный Джек, двигаясь с неожиданной звериной прытью, добрался первым. Схватил пистолет связанными руками. Приставил к виску. Закрыл единственный глаз.       И выстрелил.       Но не в себя.       Пуля вошла Сириусу в плечо — сзади, со спины, туда, где лопатка соприкасается с ключицей. Выстрел прозвучал как гром среди ясного неба, никто этого не ожидал. Никто не думал, что Джек, пойманная крыса, посмеет.       Сириус не вскрикнул. Он сделал шаг вперёд — тело по инерции качнулось, — и замер. Рука дёрнулась к плечу, пальцы нащупали горячую, липкую кровь. Он посмотрел на них — на свои пальцы, красные от крови, — с каким-то странным, отстранённым удивлением. Будто не мог поверить, что это его кровь. Что это с ним случилось. Что кто-то посмел.       — Бродяга! — крикнул кто-то. Кажется, Сохатый.       Боль пришла не сразу. Сперва — просто толчок, сильный, как удар кулаком. Потом — жжение, растекающееся от плеча вниз по руке, к локтю, к пальцам. Потом — горячая волна, от которой потемнело в глазах. Он пошатнулся. Удержался на ногах. Обернулся.       Джек всё ещё сжимал пистолет. Ухмылялся. Щербатый рот его был полон крови.       — Получи, капитан, — прохрипел он. — За всё.       И тогда Марлин спустила курок.       Она не колебалась ни секунды. Её пистолет оказался в руке раньше, чем кто-либо успел моргнуть. Выстрел — и Джек рухнул лицом в палубу. Пуля вошла ему точно в лоб. Сохатый выстрелил следом — в Билла Кривого. Ещё два выстрела — Гидеон и кто-то из матросов. Рыжий Том и Сэм Беззубый повалились, как подкошенные. Четыре тела. Четыре лужи крови. Всё кончилось в считанные секунды.       — За капитана, — произнесла Марлин, опуская пистолет. Голос её был ровным, но руки дрожали. — За Бродягу. Чтоб ни одна крыса боле не смела.       Сохатый уже бежал к Сириусу. Тот всё ещё стоял, прижимая ладонь к плечу, и смотрел на убитых. Лицо его было серым, как штормовое небо.       — Ты ранен, — выдохнул Джеймс. — Якорь мне в глотку, Бродяга, ты ранен! Хвост! Хвоста сюда, живо!       — Пустяки, — произнёс Сириус, но голос его был слабым, незнакомым. — Плечо — не грудь. Жить буду.       Сириус обвёл палубу взглядом — команда, оцепеневшая после казни, кровь на досках, четыре тела, Марлин с пистолетом в опущенной руке, Сохатый, бледный от тревоги. А потом он увидел её.       Шарлотта стояла всё там же. Лицо белое, как мел. Глаза, полные чего-то такого, чего он не мог разобрать. Эйвери медленно, как во сне, подошла к нему и остановилась в шаге от него. Вдруг яростно воскликнула:       — Вы!.. — она задохнулась. — Вы — самый невыносимый, самый упрямый, самый…       — Мисс Эйвери…       — Молчите! — выкрикнула она, и в голосе её звенели слёзы. — Вы вырвали им глаза! Глаза, капитан! Вы сказали, что вы дадите им шанс! Вы это называете шансом?! Это… это…       Она не могла подобрать слов. Грудь её вздымалась. Пальцы сжимались и разжимались. Она хотела ударить его — и не могла. Хотела закричать — и не могла. Потому что он стоял перед ней, бледный, с простреленным плечом, с кровью, пропитавшей рубаху, и смотрел на неё уставшими, пустыми глазами.       — Это называлось милосердие, — сказал он тихо. — Ну… по нашим законам.       — По вашим! Не по Божьим!       — А Божьи законы, мисс Эйвери, — он скривился от боли, перехватывая плечо, — здесь не работают. Я вам уже говорил.       Она открыла рот, чтобы возразить, и осеклась. Потому что он покачнулся. Едва заметно, но она-то заметила.       — У вас кровь, — сказала она, и голос её резко упал. Гнев схлынул, уступая место страху — другому, не тому, что был ночью. Страху за него. — Вы истекаете кровью. Вам нужно в каюту. Сейчас же.       — Хвост… — начал он.       — Никакого Хвоста, пока я не посмотрю! — отрезала она. — Вы хоть понимаете, что пуля всё ещё там? Что может начаться заражение? Что вы могли умереть — прямо здесь, на палубе, у меня на глазах?!       — Не кричите, — поморщился он. — Голова болит.       — И прекрасно! Так вам и надо! — Она схватила его за здоровую руку и потащила к трапу. — В каюту. Живо. Вы невыносимы! Вы…       — Мисс Эйвери, — перебил он, и по губам его скользнула тень усмешки, — вы мне приказываете на моём же корабле?       — Да! — выпалила она. — Приказываю! И попробуйте только ослушаться!       Команда провожала их взглядами. Марлин, всё ещё сжимавшая пистолет, приподняла бровь. Сохатый присвистнул. Гидеон покачал головой. А капитан Бродяга, гроза морей, покоритель испанских галеонов, послушно дал увести себя в каюту под руку с разъярённой женщиной в льняной рубахе и бриджах.       В каюте она грубо и бесцеремонно усадила его на койку. Он охнул, схватившись за плечо.       — Тише вы! — рявкнул он.       — А вы не геройствуйте! — рявкнула она в ответ. — Сидите смирно. Дайте посмотрю.       Шарлотта склонилась над ним, осторожно отводя край рубахи. Ткань прилипла к ране, и Сириус зашипел сквозь зубы. Пулевое отверстие было небольшим, но кровь всё ещё сочилась — тёмная, венозная. К счастью, не артериальная. Пуля сидела неглубоко.       — Нужно вытащить, — сказала она. — И промыть. И зашить. Где Хвост?       — Сейчас придёт, — отозвался он. — Я его послал за инструментами.       — Вот и ждите, — она выпрямилась, но не отошла. — И не смейте больше так делать.       — Как «так»?       — Поворачиваться спиной к врагу! — выкрикнула она, и голос её сорвался. — Вы… вы капитан! Вы не имеете права рисковать собой так глупо! Вы нужны этому кораблю! Вы нужны… — она запнулась, но взяла себя в руки, — команде. Вы нужны команде.       Он смотрел на неё — на раскрасневшиеся щёки, на сжатые кулаки, на глаза, в которых всё ещё стояли слёзы, — и что-то в его груди сжалось. Не от боли в плече. От другого.       — Я учту, — сказал он.       — Учтёте? — переспросила она. — Учтёте?! Вы… Я вас…       В дверь постучали. Хвост. С инструментами. Шарлотта отступила на шаг, уступая место, но с места не сдвинулась. И пока Питер, суетясь и бормоча, извлекал пулю, промывал рану и зашивал края, Эйвери стояла рядом.

***

      Когда Питер извлёк пулю, промыл рану ромом, то принялся зашивать край. Сириус сидел на койке, сжав челюсти, и смотрел в стену. Когда Хвост затянул последний узел и откусил нитку, в каюте повисла тишина.       — Готово, капитан, — пробормотал Хвост, вытирая руки. — Повязку менять дважды в день. И рому поменьше.       — Иди, — бросил Сириус.       Хвост попятился к двери, но задержался — чуял, видимо, что сейчас начнётся. Капитан перевёл взгляд на Шарлотту.       — Мисс Эйвери, — произнёс он устало, но твёрдо. — Выйдите. Мне нужно отдохнуть.       — Даже не подумаю.       Он прикрыл глаза. Досчитал до трёх.       — Выйдите. Это приказ.       — А я его ослушаюсь, — она скрестила руки на груди. — Уже не в первый раз, капитан. Привыкайте.       — Я вас оставлю на необитаемом острове, — сказал он с угрозой. — С пистолетом, в котором одна пуля.       — Прекрасно! — отозвалась Шарлотта с вызовом. — Вам прекрасно известно о моём пристрастии к самоубийству. Сами же орали на меня за это, так что пугайте чем-нибудь другим.       Сириус зарычал сквозь зубы. Плечо дёргало болью, голова гудела, а эта женщина стояла над ним и улыбалась так, что хотелось то ли придушить её, то ли…       — Тогда я найду ближайшую церковь, — процедил он, — и заставлю тамошнего священника исповедоваться мне во всех грехах. Посмотрим, что он скрывает.       Шарлотта ахнула. Лицо её вспыхнуло не стыдом, а гневом.       — Вы… вы богохульник! — выдохнула она. — Как вы смеете?!       И прежде чем Сириус успел ответить, она сорвала с шеи крест Аврелия — она успела захватить его перед казнью четырех крыс, — и замахнулась.       — Мисс Эйвери! — пискнул Хвост и метнулся между ними. — Капитан! Мисс Эйвери! Ради всего святого! Ему нужен отдых! Рана воспалится! Вы ж его до могилы доведёте!       Шарлотта замерла. Крест в её поднятой руке дрожал. Сириус смотрел на неё снизу вверх — уставший, бледный, с распухшим окровавленным плечом, — и нагло усмехался.       — Ну? — сказал он. — Бейте. Вы же этого хотите.       — Не дождётесь, — отрезала она и опустила руку. Потом повернулась к Хвосту и объявила: — Прекрасно. Я остаюсь.       — Что?! — взревел Сириус и тут же зашипел от боли в плече. — Вы не останетесь!       — Останусь, — она села на стул, положила крест на колени и вцепилась в него, как в оружие. — И попробуйте только выгнать меня силой. Позову сюда всю ораву матросов. Пусть посмотрят, как их капитан с перевязанным плечом гоняется за писарем по каюте.       — Вы не посмеете.       — Ещё как посмею, — она вздёрнула подбородок. — Вы меня плохо знаете, капитан Бродяга.       Хвост переводил взгляд с одного на другую, как загнанный зверёк. Сириус молчал. Шарлотта молчала. Тишину нарушал только плеск волн за бортом.       — Ладно, — сдался он наконец. Голос был глухим и совсем не капитанским. — Сидите. Только тихо.       — Не обещаю, — ответила она. И осталась.