Здесь только море

      Сириус проснулся от того, что во рту было сухо, как в трюме после недельной жары. Он разлепил глаза, поморгал, пытаясь сфокусировать взгляд на досках потолка. Плечо ныло тупой, глубокой болью, голова была тяжёлой, а мысли ворочались медленно, точно сонные рыбы.       И надо было ему героя из себя строить?.. Повернуться спиной к врагу, как мальчишка, тем самым давая этой крысе Джеку шанс. Красиво, благородно — и вот результат: простреленное плечо, повязка, пропитанная кровью, и ощущение, что его переехала телега.       Он скосил глаза в сторону. Шарлотта сидела на стуле рядом. Всё так же — в простой льняной рубахе, с крестом на груди (уже надетым обратно, не оружием). Глаза у неё были уставшие, но ясные. И смотрела она на него не с упрёком или жалостью.       — Сколько я… — голос его прозвучал хрипло, как несмазанная петля.       — Часа два, — ответила она. — Может, три.       — Дайте ром.       — Нет.       Он прикрыл глаза.       — Мисс Эйвери, — произнёс он с расстановкой, — будьте добры. Дайте. Мне. Ром.       — Вы слышали, что сказал Хвост? — она даже не шелохнулась. — Рому поменьше.       — Это был не приказ, а пожелание.       — Это была рекомендация врача, — она налила воды из кувшина и поднесла кружку к его губам. — Пейте.       Он отвернулся, как капризный ребёнок.       — Я хочу ром.       — А я хочу обратно в Лондон, к отцу и к жениху-подагрику, — парировала она. — Но, как видите, не все наши желания сбываются. Пейте воду.       Он грязно выругался, словно малое дитё. Шарлотта и бровью не повела.       — В Библии, — сообщила она, — сказано: «Не сквернословь». Пейте.       — А ещё в Библии сказано: «Вино веселит сердце человека». Где моё веселье, мисс Эйвери?       — У вас не вино, а паршивый ром. Вы сами говорили об этом. Пейте.       Он сдался и сделал глоток. Вода была прохладной и чистой, и он только сейчас понял, насколько сильно хотел пить.       — Хорошо, — буркнул он, возвращая кружку. — А теперь ром.       — Нет.       — Мисс Эйвери…       — Капитан.       Шарлотта взяла с его стола пузатую бутылку — ту самую, из которой они пили на джиге, — откупорила и, глядя ему прямо в глаза, сделала большой глоток. Прямо из горла. Поморщилась, проглотила и вытерла рот тыльной стороной ладони.       — Вот, — сказала она. — Теперь вам неповадно.       Сириус уставился на неё с таким выражением, будто у него на глазах святая вода превратилась в уксус.       — Вы… — начал он и осёкся. — Вы только что выпили мой ром из моей же бутылки. Чтобы мне не досталось?       — Именно.       — Вы понимаете, что это… это…       — Что? — она приподняла бровь. — Бунт? Мятеж? Саботаж?       — Дьявольщина какая-то, вот что! — он рыкнул и снова зашипел от боли в плече. — Вы — самая невыносимая, самая упрямая, самая…       — Это вы уже говорили, — она отставила бутылку подальше, на шкаф. — Лежите и отдыхайте. Хвост сказал…       — Да гори оно синим пламенем, что сказал Хвост! — Сириус дёрнулся, пытаясь сесть, и тут же пожалел. Плечо прострелило болью, перед глазами поплыло. Он замер, тяжело дыша.       Шарлотта в мгновение ока оказалась рядом, положила ладонь ему на грудь — не толкая, просто придерживая.       — Тише. Я же сказала, чтобы вы лежали.       И он, к собственному удивлению, лёг. Не потому, что она велела. А потому, что её рука всё ещё лежала у него на груди, тёплая, лёгкая, и ему совсем не хотелось её убирать.       — Перевоспитание капитана идёт куда лучше, чем я ожидала, — заметила Шарлотта, убирая руку с его груди и возвращаясь на стул. — Ещё пара недель, и вы станете вполне сносным человеком.       Сириус издал короткий, саркастичный смешок, больше похожий на лай.       — Ха-ха. Очень остроумно, мисс Эйвери, просто блеск. Вы, я погляжу, не только писарь, но ещё и шут при дворе. При дворе короля Георга — вот куда вам надо, а не на пиратский корабль.       — Благодарю за рекомендацию, — отозвалась она, — но я предпочитаю остаться здесь. Тут хотя бы честно. Королевский двор — это те же пираты, только в париках и с лучшими манерами.       — О, так вы ещё и философ. Писарь-философ. Мисс Эйвери — гроза морей, покорительница испанцев, воспитательница капитанов и по совместительству Сократ в юбке.       — В бриджах, — поправила она. — Юбку я сожгла. И хватит придумывать мне прозвища. У меня уже есть «Роза-Мимоза», «писарь», «невыносимая женщина» и «дура умалишённая». Куда больше-то?       Сириус помолчал, перебирая в голове варианты. Губы его дрогнули в усмешке.       — Мегера, фурия, чума египетская, наказание Божье за грехи мои. Вам какое больше нравится?       — Наказание Божье, — сказала она не задумываясь. — Звучит наиболее точно.       — Вы невыносимы.       — А вы повторяетесь. Я уже слышала «невыносимая». И «упрямая», и «дура». Давайте что-нибудь новое, капитан. У вас богатый словарный запас, я знаю, вы на трёх языках ругаетесь. Он открыл рот, чтобы выдать что-то особенно ядовитое, но слова застряли. Плечо болело, голова была тяжёлой, а эта женщина сидела напротив и смотрела на него с таким выражением, будто они не на пиратском корабле, а в лондонской гостиной, и она выигрывает партию в шахматы.       — Всё, — объявил он и решительно повернулся к ней спиной, насколько позволяла раненая конечность. — Я больше не намерен разговаривать. Ни с вами, ни с кем-либо ещё. Я ранен и отдыхаю. Можете сидеть здесь сколько угодно, но я сплю.       Шарлотта посмотрела на его спину и вздохнула.       — На обиженных воду возят, капитан.       — Куда возят? — донеслось глухо.       — Воду. На обиженных. Это поговорка такая. Означает, что обижаться бессмысленно и…       — Я знаю, что она означает! — он дёрнул здоровым плечом и тут же пожалел, ведь рана отозвалась болью. — Просто… просто спите уже. Или молитесь. Или что вы там делаете по ночам.       Шарлотта улыбнулась — в темноте каюты он этого не видел, и хорошо.       — Спокойной ночи, капитан.       Он промолчал. Но спустя минуту, когда она уже решила, что он уснул, из темноты донеслось:       — Спокойной ночи, мисс Эйвери. Чума вы египетская.       — Спите, чертила.       И тишина. Только волны за бортом и скрип снастей. По крайней мере, она длилась около пяти минут…       — Мисс Эйвери.       Молчание.       — Мисс Эйвери, вы спите?       — Уже почти, — отозвалась она. — А вы, кажется, обещали замолчать.       — Я передумал, — он по-прежнему лежал к ней спиной, но голос его звучал бодрее. — Я придумал.       — Что придумали?       — Оскорбление. Вам. Новое, между прочим.       Она вздохнула.       — Я вся во внимании.       — Клещ, — сказал он с мрачным удовлетворением. — Вы — клещ, мисс Эйвери. Вцепились в меня и не отпускаете. Клещ в бриджах, с крестом и с зелёными глазами.       — «Клещ» — это не оскорбление, — заметила она. — А констатация факта. Я действительно не отхожу от вас, потому что вы ранены и вам нужен присмотр. Попробуйте ещё раз.       Сириус зарычал в подушку. Потом резко перевернулся на спину — неосторожно, потому что плечо прострелило болью, и он зашипел сквозь зубы.       — Ладно, — выдохнул он, отдышавшись. — Тогда скажите мне вот что. Кем вы себя возомнили?       — Простите?       — Кем. Вы. Себя. Возомнили? — повторил он раздельно. — Вы — писарь, я — капитан. Ка-пи-тан. Понимаете? Я командую кораблём, веду людей в бой, решаю, кто будет жить, а кто отправится кормить рыб. А вы… Вы сидите в моей каюте, пьёте мой ром, называете меня чертилой и указываете, что мне делать. Кто вы такая, мисс Эйвери, чтобы так себя вести?       Она помолчала. Потом ответила:       — Я — ваш писарь, вы сами меня наняли. И раз уж вы упомянули, я не просто «сижу в вашей каюте». Я осталась здесь, потому что вы истекали кровью. Я поила вас водой, когда вы требовали ром. Я не спала, пока Хвост зашивал ваше плечо. И я никуда не уйду, пока вы не перестанете геройствовать и не начнёте выздоравливать. Вот кто я такая. Клещ в бриджах, с крестом и с зелёными глазами.       Сириус долго молчал. Она уже решила, что он уснул, будучи обиженным, гордым, с простреленным плечом и непереносимым характером (ох уж эти мужчины!), но на деле он не спал. Блэк смотрел в потолок, и в темноте каюты его лицо казалось моложе — не капитанским, а почти мальчишеским.       — Мисс Эйвери.       — Я здесь.       — Я не сказал вам… — он запнулся. Слова давались ему тяжелее, чем абордаж. — Спасибо.       Она повернулась к нему.       — За что?       — За то, что остались, — он всё ещё не смотрел на неё. — Вы могли бы уйти. Должны были уйти, если так подумать. После того, что я… после того, что вы видели. Но вы остались. И я… — он выдохнул. — Спасибо.       Шарлотта помолчала. Потом сказала — тихо, без пафоса:       — Вы тоже остались. Вчера, когда мне было страшно. Вы сидели со мной всю ночь. Я не могу предложить вам ничего, кроме того же самого. Это справедливо.       Он усмехнулся — не весело, но и не зло.       — Справедливость на пиратском корабле? Вы странная женщина, мисс Эйвери.       — Вы повторяетесь. И вы обещали новое оскорбление. «Клещ» не считается.       Сириус хотел ответить что-то язвительное, но слова застряли. Он смотрел в потолок, и перед глазами его проплывали тени прошлого.       — Знаете, — сказал он наконец. — Никто не сидел так со мной уже много лет. Я всех прогоняю, абсолютно всех. Сохатый пытался как-то, а я его послал к дьяволу. Марлин пыталась, я и ей велел убираться. А вы… вы не ушли. Я вам угрожал островом, церковью, всем, чем мог, а вы не ушли.       — Я упрямая, — сказала она. — Вы же сами говорили.       — Упрямая, — эхом повторил он. — Как ослица. Как… — он запнулся. — Как Флинт.       Шарлотта замерла. Это имя она слышала раньше — мельком, в рассказах о шторме. Но сейчас он произнёс его… иначе. Как человек, который тоскует по кому-то важному.       — Калеб Флинт, — сказал Сириус, и голос его потеплел. — Он был капитаном до меня. Взял меня на борт, когда мне было пятнадцать. Я был никем — сбежавший аристократишка, тощий, горластый, ничего не умеющий. Он мог бы выбросить меня за борт, а он оставил и научил всему.       Он замолчал. Шарлотта не торопила.       — Когда у меня был первый шторм, — продолжил он, — я думал, что умру. Меня смыло волной, я висел на каком-то канате и прощался с жизнью. А Флинт одной рукой держал штурвал, другой вытащил меня за шкирку и сказал: «Терпи, щенок. Море не любит слабых, но и сильными не рождаются». И я терпел. Всё, что было потом.       Он повернул голову и посмотрел на неё, впервые прямо за этот разговор.       — Он был единственным, кто сидел со мной вот так. Когда я болел лихорадкой в Порт-Ройяле, когда меня ранили в первом абордаже и когда я напился и хотел спрыгнуть за борт — не спрашивайте. Он был рядом. А потом его не стало.       — Как он умер? — тихо спросила Шарлотта, хотя уже знала ответ.       — Лихорадка, — Сириус снова уставился в потолок. — Не в бою, не в шторме. А в… постели. Три дня горел. Я сидел с ним до конца — держал за руку, как он когда-то держал меня. И когда он перестал дышать, я понял: теперь я капитан. Мне было двадцать, никого за спиной, только «Мародёр» и команда. Я поклялся, что буду как он. Что никто не увидит меня слабым и что я не подведу.       Он замолчал.       — И вот вы, — сказал он вдруг, и голос его дрогнул. — Вы сидите здесь рядом со мной, с вашим невыносимым характером. И я… Я не знаю, что с этим делать. Я не привык и попросту не умею.       Шарлотта накрыла его ладонь своей. Не сжала. Просто положила сверху.       — Вы делаете всё правильно, — сказала она. — Просто будьте. Этого достаточно.       Он не ответил. Но руку не убрал.       — Знаете, — произнёс Сириус, всё ещё глядя в потолок, — вы отчасти правы.       — Отчасти? — переспросила Шарлотта. — Это в чём же?       — В том, что иногда я чертила, — он усмехнулся краем рта. — Возможно, чаще, чем иногда.       Шарлотта легонько шлёпнула его по ладони — той самой, что всё ещё лежала под её рукой:       — Не смейте себя оскорблять. Для этого у вас есть я.       — Вы? — он повернул голову. — Вы будете меня оскорблять?       — Регулярно и с удовольствием, — подтвердила она. — У меня накопилось. «Чертила», «невыносимый», «упрямый», «богохульник» — это только начало списка. Так что самим вам себя оскорблять незачем, я справлюсь.       Сириус фыркнул, и это было почти похоже на смех. Почти.       — Спасибо, — сказал он. — Ценю.       — Не за что. Обращайтесь в любое время.       Блэк снова замолчал, но теперь молчание его было другим. Не враждебным и колючим, а… задумчивым. Пальцы его сжали её руку — чуть крепче, чем раньше, будто он искал опоры.       — У меня был брат, — сказал он вдруг, и голос его изменился. Стал глуше, тише, будто слова эти он хранил где-то глубоко и никогда не доставал. — Регулус, младше на два года. Мы росли вместе: играли в саду, прятались от гувернанток, придумывали свои языки, чтобы никто не понимал. Я был старшим, я должен был его защищать. И я защищал от всего, кроме…       Он осёкся. Желваки заходили на скулах. — Моя семья — вы, наверное, слышали — Блэки. Старинный благородный род. Гордость, богатство, честь, традиции… — он выплюнул эти слова, как ругательство. — Мой отец не был жестоким, ни в коем случае. Меня не били, не морили голодом, не запирали в чулане. Всё было иначе, гораздо… тоньше. «Ты должен», «Ты обязан», «Ты — Блэк, веди себя достойно», «Не дружи с теми, кто ниже нас», «Не смей позорить семью». Каждый, мать его, день. Да что уж там? Каждый час! В гостиной, за обедом, перед сном.       Он сжал её руку ещё крепче.       — Это медленно и незаметно душит. Ты вроде бы живёшь — у тебя есть еда, одежда, будущее. Но ты не можешь выбрать ничего. Ни друзей, ни занятий, ни брака. Всё решено. Ты — не ты. Ты — очередной Блэк в длинной цепочке Блэков. И я… Я не хотел быть ими. Никогда не хотел.       — И вы ушли, — тихо сказала Шарлотта.       — В пятнадцать, — он кивнул. — Меня тянуло к морю с детства. Я смотрел на карты, на глобус, на корабли в порту и знал, что там настоящая свобода. Не та, о которой пишут в книгах. А та, где ты сам решаешь, куда плыть. Мне не нужны были деньги и титулы, мне нужен был ветер в лицо. Свой курс и… свой корабль. Я ушёл без денег, поддержки и абсолютно ничего. Просто взял и ушёл, потому что могу.       — А Регулус?       Сириус замолчал. Долго смотрел в потолок, и пальцы его то сжимались, то разжимались.       — Регулус остался, — сказал он наконец, и голос его был полон горечи. — Ему нравились наши обычаи. Ему нравился наш дом, наши традиции. Он верил в честь рода. И когда я ушёл, он не понял. Осудил. Сказал, что я предатель, что я опозорил семью. Я не виню его, он ведь был младшим. Его учили тому же, чему и меня, но он принял это, а я нет.       Шарлотта молчала. Она чувствовала, как напряжена его рука, как тяжело ему даётся каждое слово.       — Отец однажды дал мне пощёчину, — продолжал Сириус, и в голосе его мелькнула странная усмешка. — За то, что я сказал: «Мне плевать на ваш титул, сэр. Плевать на ваш герб и ваши деньги». Он ударил меня. И я… Знаете, сейчас я думаю: если бы мой собственный сын сказал мне такое, я бы его выпорол. Честное слово, выпорол. Нельзя так говорить с отцом. Но я был глупым, злым мальчишкой, который задыхался.       — Вы жалеете? — спросила Шарлотта.       — О чём? О том, что ушёл? — он покачал головой. — Нет, ни дня не жалел. Но я жалею о другом… О том, что не смог забрать Регулуса. Что не объяснил ему и оставил его среди этих волков в овечьих шкурах. Он был хорошим, по-настоящему хорошим. Не как они. Просто… Ему нравилось то, чему его учили. А я не смог переубедить. Понимаете? Не смог.       Его голос сорвался на последнем слове. Он зажмурился.       — Я всё ещё хочу вернуть его, — прошептал он. — Глупо, да? Прошло десять лет. Он, наверное, уже женат. Сидит в нашем особняке, пьёт чай и читает фамильные хроники. А я здесь, на судне «Мародëра». Пират с простреленным плечом и без гроша за душой. Но я всё равно хочу вернуть моего младшего братишку.       Шарлотта не ответила. Просто перевернула свою ладонь — ту, что лежала под его рукой, — и осторожно переплела их пальцы, давая ему привыкнуть. Сириус вздрогнул, но не отстранился. Наоборот — сжал её ладонь в ответ и держал так, будто она была единственным, что удерживало его на плаву.       — Я уважаю вас, — сказала она. — За то, что вы не сломались несмотря ни на что.       Сириус моргнул. Он ожидал чего угодно — жалости, сочувствия, неловкого молчания. Но явно не этого.       — После всего, что вы рассказали… — продолжала она. — Вы могли бы стать таким же, как они. Бездушным и холодным, но вы ведь не стали. Вы спасли Джо, спасли Марлс… Вы дали мне работу и защиту, когда могли бы просто выбросить за борт. Вы — достойный капитан. И я… — она запнулась, подбирая слова. — Я должна извиниться перед вами.       — За что? — он нахмурился.       — За то, что накричала на вас. Там, после казни. Я была… — Чарли опустила глаза. — Я была напугана за вас. Когда Джек выстрелил, я подумала, что вы… Что вы могли умереть прямо у меня на глазах, и я не справилась с этим. Сорвалась. Вы не заслужили этого крика. Вы сделали то, что должны были сделать. А я… Я просто волновалась. Очень.       Сириус долго смотрел на неё. Потом хмыкнул и отвёл взгляд.       — Я не хочу, чтобы меня жалели, — сказал он негромко. — Никогда не хотел. Жалость — она унижает, делает из человека жертву, а я не жертва.       — Я вас не жалею, — ответила Шарлотта. — Я за вас волновалась. Это другое.       — Правда? — он покосился на неё. — А мне показалось, что вы меня чуть крестом не прибили.       — И прибила бы, — призналась она, и уголки её губ дрогнули в улыбке. — Если бы вы не перестали богохульствовать. Но это не отменяет того, что я сказала.       Сириус помолчал. Потом его пальцы, всё ещё сплетённые с её, чуть сжались.       — Вы странная, мисс Эйвери. Я на вас ору — вы волнуетесь. Я богохульствую — вы меня крестом бьете. Я убиваю людей — вы сидите со мной и поите водой. Вы вообще нормальная?       — Нет, — сказала она просто. — Я сбежала из дома, спутала купеческий корабль с пиратским, ввязалась в абордаж, напилась рому и станцевала джигу с капитаном. Какая уж тут нормальность?       Он фыркнул. И вдруг — впервые за этот бесконечный день — улыбнулся. Не усмехнулся, не осклабился. По-настоящему улыбнулся.       — Ладно, — сказал он. — Тогда я тоже не нормальный. Значит, мы в одной лодке. Буквально.       — Буквально, — согласилась она. — В лодке, на корабле, в каюте, с простреленным плечом!..       — Не напоминайте.       — Буду напоминать каждый день, пока не заживёт. А когда заживёт — напомню ещё раз. Для профилактики.       — Вы невыносимы.       — А вы повторяетесь.       Они замолчали. Руки их всё ещё были сплетены.       — А что насчёт вас? — спросил он, поворачивая голову. — Вы знаете обо мне почти всё. Про Флинта, про Регулуса, про то, каким я был идиотом в пятнадцать… А я о вас — почти ничего. Кроме того, что вы дочь виконта, сбежали от жениха и не умеете врать.       — Я умею врать! — возразила Шарлотта. — Просто вы меня раскрыли.       — Это не считается. Расскажите мне о своей семье, пожалуйста.       Шарлотта опустила глаза.       — Мой отец… — начала она и замолчала. Подбирала слова, как подбирают осколки разбитой чашки — осторожно, чтобы не порезаться. — Я любила его когда-то. Правда любила, по-настоящему!.. Он был строгим, но справедливым. Учил меня читать по-латыни, катал на лошади, когда я была маленькой, говорил, что я — его гордость, его наследница, и что из меня выйдет толк.       Она горько усмехнулась.       — А потом он решил выдать меня за графа Лестрейнджа. И всё — любовь кончилась. Не сразу, но… Когда я поняла, что он не передумает, что мои слёзы для него ничего не значат, что он готов продать меня, как породистую кобылу, я перестала его любить. Просто перестала. И от этого было больнее всего.       Сириус молчал. Его большой палец медленно гладил тыльную сторону её ладони. Она не знала, замечает ли он это сам.       — У меня есть сестра, — продолжала Шарлотта, и голос её потеплел. — Луиза, она младше меня на год. Вы бы её видели! Тёмно-каштановые волосы, голубые глаза. Она — точная копия матери. Не только внешне, но и характером тоже. Мягкая, добрая, никогда не спорит. Я её ужасно люблю. Когда я сбегала, она помогала мне. Плакала, но помогала. Сказала: «Ты хорошая, Шарлотта. Ты не заслуживаешь Лестрейнджа». Луиза — единственная, ради кого я хотела бы вернуться, но не могу.       — А кузен? — спросил Сириус. — Тот, что перепутал «Мародёр» с купеческим судном? Эдмунд, кажется?       — Эдмунд, — она улыбнулась. — Я рассказывала то, как он угонял карету. Впрочем, спасибо за напоминание, что ради него тоже хочу вернуться домой. Он на четыре года старше меня, мы росли вместе — он жил у нас, пока учился. Строил со мной крепости из подушек, учил драться, таскал пирожные с кухни. Это он дал мне денег перед побегом, он сказал про «Гордость Дувра». И… это он ошибся.       — Я должен ему выпить, — заметил Сириус. — За ошибку, которая привела вас на мой корабль.       — Он будет счастлив. Эдмунд вообще легко находит поводы выпить, — Лотти тихо засмеялась, но тут же посерьёзнела. — У него есть сестра Арабелла. Мы с ней почти не общались — она старше меня, рано вышла замуж, уехала. Но она была…       — Кем?       — Правильной, очень правильной. Всегда знала, что сказать, как себя вести, кому улыбнуться. Настоящая леди. Не то, что я.       Сириус вдруг усмехнулся.       — Арабелла, — протянул он. — Та самая Арабелла, чьим именем вы представились мне в первый день?       Шарлотта замерла. Потом покраснела.       — Я… Да. Это была она.       — И вы сказали: «Я — Арабелла Эйвери». Стояли передо мной, врали в глаза и думали, что я поверю.       — У меня не было выбора! Я не могла назвать своё имя, вы бы…       — Я бы что? — он приподнял бровь.       — Не знаю! Потребовали бы выкуп! Или отправили бы меня обратно!       — Я бы не отправил, — сказал он, — но это не важно. Важно другое, Роза-Мимоза. Если бы ваша кузина узнала, что вы назвались её именем перед пиратским капитаном, она бы собственноручно вас убила.       Шарлотта легонько пнула его в здоровое плечо — без злости, скорее для порядка. Нечего тут разглагольствовать!       — Не говорите так, капитан. Арабелла — леди! Она не стала бы.       — Леди, — повторил Сириус с глубоким скепсисом. — Леди, мисс Эйвери, ещё хуже пиратов. У нас хотя бы всё честно: сабля — значит сабля. А у них — улыбка, комплимент, а за спиной нож. Я знаю, я вырос среди них.       — Вы просто не знакомы с моей сестрой, — парировала Шарлотта. — Вот Луиза — настоящая леди. Она мухи не обидит.       — Значит, все хорошие гены ушли ей, а вам достались упрямство, острый язык и привычка перебивать капитана?       Она пинает его снова — чуть сильнее.       — Мне достались храбрость, честность и способность терпеть вас. Это другое.       — О да, — согласился он. — Терпеть меня — это подвиг. Почти как переплыть океан.       — Почти как пережить два шторма, абордаж и джигу с вами.       — Джига вам понравилась. Признайтесь.       — Ни за что.       — Врёте. Вы улыбались.       — Это был ром. И вообще, мы говорили о моей семье, не отвлекайтесь!       — Хорошо, — сдался он. — Я весь внимание, рассказывайте дальше.       И она рассказывала. О матери, которую потеряла слишком рано. О том, как та учила её молитвам и французским песням. О том, как пусто стало в доме после её смерти. О том, как отец изменился и стал холоднее, расчётливее… А Сириус слушал, не смея перебивать. Да и как тут перебивать, когда ему только в радость слушать откровения писаря?

***

      — …Вы знаете, капитан, я ещё очень сильно любила Жанну д’Арк!       Сириус, уже начавший дремать под мерный плеск волн, приоткрыл один глаз.       — Кого?       — Жанну д’Арк! — повторила Шарлотта с воодушевлением. — Орлеанскую деву! Французскую героиню! Вы что, не слышали о ней?       — Слышал, — отозвался он. — Она сожгла что-то там, её сожгли в ответ. Кажется, так.       — Она не «сожгла что-то там»! Она повела французскую армию в бой, когда ей было семнадцать лет! Семнадцать, капитан! Она слышала голоса святых — или думала, что слышала, — и пошла за ними. Против всех и целого мира.       — И её сожгли, — напомнил он.       — Да, — голос Шарлотты стал тише, но не потерял убеждённости. — Сожгли. Но она не отреклась. Ни от своей веры, ни от своего пути. Я читала о ней всё, что могла найти. Её судили, её допрашивали, её пытались сломать. А она — девчонка, по сути, — отвечала им так, что судьи терялись. Она была… — Шарлотта сжала кулак, подбирая слово, — несгибаемой.       Сириус приоткрыл второй глаз и посмотрел на неё с интересом.       — Несгибаемая девчонка, которая слышала голоса и вела армию, — протянул он. — Что-то знакомое.       — Вы о чём?       — О вас. Вы бы на её месте тоже не отреклись. Я вас знаю — вы бы стояли перед судьями с крестом в руке и читали им псалмы, пока они не заплакали бы.       — Я серьёзно!       — Я тоже, — он чуть сжал её ладонь. — Вы бы не отреклись. Это комплимент, мисс Эйвери, примите его.       Шарлотта замолчала. Потом сказала — уже тише:       — Мне было двенадцать, когда я впервые прочитала о ней. Я сидела в библиотеке и ревела. Не знаю почему. Просто… она была так молода. И так верила. А мир её сжёг. Но она всё равно победила, потому что её помнят, а её судей — нет.       Сириус молчал. Потом произнёс задумчиво:       — Жанна д’Арк. Значит, вот кто ваша героиня… Не королевы, не принцессы. Девчонка в доспехах, которую сожгли.       — Да, — сказала Шарлотта. — Потому что она была настоящей и не притворялась. Она не пыталась быть удобной, она просто делала то, что считала правильным. Даже когда это было страшно и все были против.       — Как вы, — сказал он.       Шарлотта подняла глаза. Он смотрел на неё без усмешки и иронии.       — Вы тоже не пытаетесь быть удобной и делаете то, что считаете правильным. Даже когда все против и страшно.       — Я не командую армией.       — Зато вы командуете мной, — он усмехнулся. — А это, поверьте, гораздо сложнее.       — Капитан Блэк, — произнесла Шарлотта ледяным тоном, — я скоро вам второе плечо прострелю.       Сириус искренне рассмеялся.       — Уже Блэк, а не Бродяга? — он повернул голову и посмотрел на неё с откровенным удовольствием. — Прогресс, Роза-Мимоза. Ещё пара таких ночей, и мы перейдём на имена. А там, глядишь, и выкать друг другу перестанем.       — Я всегда говорила вам «капитан», — напомнила она.       — Да, но иногда у вас это звучит как ругательство. Почти как «чертила».       — Потому что вы этого заслуживаете.       — Не спорю.       Повисло неловкое молчание. Оба прекрасно понимали, что ночь ещё не кончена, но никто не решался сделать следующий шаг.       — Ложитесь на кровать, — сказал наконец Сириус. — Я лягу на полу. Вам нужно поспать, вы всю ночь на ногах.       — Вы раненый, собрались на полу лежать?       — Я капитан, потому мне и решать, кому где лежать.       — А я писарь, который не выполняет ваши приказы. Сама решу, — она скрестила руки на груди. — Я пойду к себе.       Он схватил её за руку быстрее, чем она ожидала.       — Нет. Останьтесь, — Сириус осёкся и добавил тише, почти нехотя: — Расскажите ещё что-нибудь. О себе, о Жанне д’Арк, о чём угодно. Просто… не уходите.       Она посмотрела на него. Потом на его руку, всё ещё сжимавшую её запястье. Потом на его плечо — повязка уже начала проступать кровью.       — Хорошо, — сказала она. — Подвиньтесь.       Он подвинулся настолько, насколько позволяла узкая капитанская койка. Шарлотта легла рядом, поверх одеяла, глядя в потолок. Между ними оставалось безопасное расстояние в ладонь.       — Вам нужно сменить повязку, — сказала она. — Она снова промокла.       — Сам сменю, я не калека.       — Вы раненый, это другое. Дайте я помогу.       — Нет, — Блэк отвернулся, но тут же поморщился от боли. В каюте было душно, плечо горело. Он дёрнул за ворот рубахи — ткань прилипла к телу. — Чёртова жара.       — Это не жара, это у вас начинается лихорадка.       — Ничего у меня не начинается! Просто душно.       Сириус сел на койке и одним движением стянул рубаху через голову, зашипев, когда ткань задела рану. Шарлотта отодвинулась, давая ему место. В темноте каюты его торс казался высеченным из мрамора — очертания плеч, линия ключиц, татуировки, уходящие вниз по предплечьям. И свежая повязка, уже тронутая алым.       — Вот, — сказал он, отбрасывая рубаху в сторону. — Так лучше. И никакой лихорадки.       — Дайте я посмотрю.       — Мисс Эйвери.       — Капитан.       Они встретились глазами. Он — упрямый до скрежета зубов. Она — упрямая не меньше.       — Я только посмотрю, — сказала она. — И сразу перестану вас мучить. Обещаю.       Он помолчал. Потом сдался — как сдавался каждый раз, когда она смотрела на него вот так.       — Хорошо. Только быстро.       Эйвери села, склонилась над его плечом. Пальцы её осторожно коснулись края повязки, отклеили пропитанную кровью ткань. Рана под ней была чистой, швы держались, но кожа вокруг покраснела и горела. Она нахмурилась.       — Нужно промыть ещё раз. И свежую повязку.       — Завтра.       — Сейчас.       — Вы обещали только посмотреть.       — Я соврала.       — Мисс Эйвери!       — Лежите, капитан. Я сейчас вернусь. И попробуйте только уснуть без меня — я вас разбужу.       Она поднялась и вышла за чистой водой. Сириус остался лежать полуголый, с простреленным плечом и совершенно сбитый с толку. Он не понимал, как эта женщина умудрялась командовать им, не повышая голоса. И почему ему это нравилось.

***

      Шарлотта чуть позже вернулась с кувшином чистой воды и чистым тряпьём, которое раздобыла у Хвоста ещё вечером. Сириус лежал на койке, уставившись в потолок с видом человека, который смирился с неизбежным, но всё ещё недоволен.       Она села рядом и осторожно, кончиками пальцев, принялась снимать старую повязку. Ткань присохла к ране, и когда она потянула, Сириус дёрнулся и издал сдавленный рык.       — Сидите спокойно! — велела она.       — Якорь мне в глотку, женщина, вы кожу с мясом сдираете! — прорычал он, сжимая кулаки.       — Сидите спокойно, и не будет так больно.       — Если бы вам не вздумалось менять повязку посреди ночи, этого вообще бы не было!       — Ну хорошо, — сказала она невозмутимо, смачивая тряпицу в воде. — Получили бы заражение крови, умерли бы через три дня. Я бы стояла над вашей могилой и говорила: «Я же предупреждала». Вам бы это понравилось больше?       — Возможно!       — Лжец, — Чарли промокнула рану. — Вы слишком любите жизнь, чтобы умирать от заражения. Вы же Бродяга. Умереть от царапины — это недостойно для вас.       Он скрипнул зубами, но отвечать не стал. Вода холодила разгорячённую кожу, и он ненавидел признавать, что это приятно.       — А сейчас тихо, — сказала она, берясь за чистую повязку. — Немного пощиплет.       — Что значит «пощиплет»? Что вы туда льёте?       — Ром.       — Ром?! — он дёрнулся. — Вы льёте ром в мою рану, вместо того чтобы дать его мне?!       — Хвост сказал: «Рому поменьше». Он не уточнял, в каком виде.       — Вы… вы… — он задохнулся от возмущения.       — Клещ, — подсказала она, — в бриджах. Вы это уже говорили. Лежите уже.       Эйвери закончила перевязку быстро и ловко — пальцы её, ещё недавно не умевшие держать ничего тяжелее пера, теперь двигались уверенно. Затянула последний узел, отстранилась и оглядела свою работу.       — Готово. До утра продержится.       Сириус выдохнул и откинулся на подушку. Плечо всё ещё ныло, но уже не горело. Он повернул голову и посмотрел на неё.       — Вы могли бы стать хирургом, мисс Эйвери. Если бы не ваше призвание перевоспитывать капитанов.       — Это одно и то же, — сказала она. — Хирург режет и лечит. Я только лечу. Резать предоставляю вам.       — Очень великодушно.       — Я знаю.       Шарлотта поставила кувшин на стол и устроилась на капитанской койке поудобнее — насколько это вообще было возможно, — подгнула ноги и повернулась на бок. Глаза её, уже привыкшие к полумраку, скользнули по торсу Сириуса: по линии ключиц, по плечам, по предплечьям, где в лунном свете, просачивавшемся сквозь кормовое окно, угадывались очертания татуировок и шрамов. Их было много. Больше, чем она думала.       Сириус лежал с закрытыми глазами, но не спал. Явно не спал.       — Капитан, — позвала она.       — М-м-м?       — Откуда у вас этот шрам? — она осторожно, едва касаясь, провела пальцем над его ключицей, где белела тонкая неровная линия.       Он приоткрыл один глаз.       — Вы теперь ещё и мои шрамы будете изучать?       — Вы сами просили рассказать что-нибудь. Я рассказывала, ну а теперь ваша очередь.       Он вздохнул, но в этом вздохе не было раздражения. Скорее… смирение.       — Абордаж, — сказал он. — Лет семь назад, голландский флейт. Капитан у них оказался шустрый, с саблей обращаться умел. Полоснул меня, пока я его первого помощника укладывал. Неглубоко, но крови было много. Флинт потом сказал: «Если бы он целился лучше, ты бы сейчас не лежал, а кормил рыб». Научил меня не отвлекаться на мелочи, пока крупная рыба не поймана.       Она медленно перевела взгляд ниже — на его предплечье, где кожу пересекал длинный, зазубренный шрам.       — А этот?       — Рифы, — ответил он коротко. — У Сан-Педро. Ночью был шторм, видимости никакой. Меня попросту смыло за борт. Пока выплывал, распорол руку о кораллы, — он помолчал. — Если бы не Лунатик — он тогда уже был у штурвала, — меня бы унесло в открытое море. Он «Мародёр» так развернул, что кормой меня чуть не переехал, но выловил.       — Значит, вы обязаны ему жизнью?       — Я ему многим обязан, — Сириус снова закрыл глаза. — Только вы ему не говорите, он и так знает.       Шарлотта перевела взгляд на его правое предплечье — туда, где под смуглой кожей вилась сложная вязь чернильных линий. Она потянулась и почти коснулась пальцем рисунка, но замерла.       — А татуировка? Можно?       Он открыл глаза, скосил их на неё и кивнул.       Эйвери легко провела пальцем по линиям. Узор был странный: сплетение волн, звёзд и ещё чего-то, похожего на компасную розу.       — Это моя первая, — сказал он. — Набил в Порт-Ройяле, когда мне исполнилось шестнадцать. Флинт сказал: «Если хочешь быть моряком — должен носить частицу моря на себе». Я и набил. Волны, чтобы всегда возвращаться. Полярная звезда, чтобы не сбиться с пути. Компас, потому что без него никуда.       — А вот это? — она указала на буквы, вплетённые в узор. Латынь. Почерк был вычурный, готический.       — «Dum spiro, spero», — прочитал он. — «Пока дышу — надеюсь». Флинт предложил. Он вообще много чего предлагал. Я тогда злился на весь мир, хотел набить что-нибудь… не знаю. Про месть, смерть какую-нибудь, а он сказал: «Месть — это тупик, а надежда — это курс. Выбирай». — Сириус усмехнулся. — Я выбрал.       Шарлотта молчала, всё ещё глядя на татуировку. Пальцы её замерли на его предплечье.       — А здесь? — она коснулась шрама чуть выше локтя — круглого, похожего на ожог.       — Пуля навылет, — сказал он. — Три года назад от королевского, мать его, патруля. Я тогда чуть не потерял руку. Хвост штопал — трясся, как осиновый лист, но справился.       — А здесь? — её пальцы переместились на плечо, где белел ещё один шрам — старый, почти выцветший.       — Упал с мачты, — нехотя признался он. — В первый год на «Мародёре». Полез ставить парус, чтобы покрасоваться перед остальными, сорвался, пролетел полпути и зацепился за снасти. Плечо вывихнул, кожу содрал, но жив остался. Флинт сказал: «Зато теперь ты знаешь, что море не прощает понтов. Урок усвоен?». Я усвоил.       Шарлотта тихо засмеялась. Не над ним, а над этой историей, над Флинтом, который, кажется, знал о жизни всё, над мальчишкой, который полез на мачту, чтобы покрасоваться, и стал капитаном.       — У вас, — сказала она, — каждый шрам как запись в судовом журнале. Вся жизнь на коже.       — А у вас? — спросил он, не открывая глаз. — У вас есть шрамы?       — Только на запястьях, — ответила она. — От той ночи. И ещё один на левой руке, от абордажа. Помните? Когда я полезла спасать Билли.       — Помню, — он чуть сжал пальцы на её ладони. — Я тогда орал на вас.       — Вы всегда на меня орёте.       — Вы всегда даёте повод.       Они — не опять, а снова! — замолчали. Её пальцы всё ещё лежали на его предплечье, а его ладонь всё ещё сжимала её руку.       — Вы идиот, — сказала Шарлотта.       — Спасибо, в курсе.       Чарли фыркнула и хотела добавить что-то ещё, но промолчала. Капитан лежал с закрытыми глазами, но на губах его играла та самая ленивая полуулыбка, которая всегда появлялась, когда ему удавалось вывести её из себя. Затем Сириус заговорил снова, но уже другим, более спокойным тоном.       — Нам нужно пополнить припасы. Порох, провизия, кое-что из такелажа. Думаю, зайдём на Тортугу.       — На Тортугу? — Лотти приподняла голову. — Это же пиратский порт?       — Он самый, — Блэк открыл глаза и посмотрел на неё. — Удивлены, что пираты заходят в пиратский порт?       — Я удивлена, что там вообще есть порт. Я думала, это… Ну, легенда. Как Остров Сокровищ.       — Остров Сокровищ — это вымысел. А Тортуга вполне себе место. Ужасно шумное, поверьте на слово, грязное, пропахшее рыбой и ромом. Но там, — он поднял палец, — цены ниже, чем где бы то ни было. Парадокс, мисс Эйвери: самое популярное место среди пиратов и одновременно самое дешёвое. Потому что все знают: если задерёшь цену, тебе просто сожгут лавку. Так что рыночная экономика там работает на удивление честно.       — Вы говорите как купец.       — Я капитан, мне приходится считать деньги, нравится мне это или нет, — он помолчал. — К тому же нам по пути. Зайдём на пару дней, затаримся и дальше. Никаких подвигов и авантюр, просто припасы.       — Вы и без авантюр? — Шарлотта скептически приподняла бровь. — Верится с трудом.       — Я меняюсь, — заявил Сириус с таким видом, будто это была величайшая уступка в его жизни. — Вот, даже повязку сменил.       — Это я сменила.       — Под вашим чутким руководством. Считается.       Эйвери закатила глаза, но спорить не стала. А потом заметила — не сразу, потому что была увлечена разговором, — что его правая рука больше не лежит вдоль тела. Она лежала на её плече. И он сам, кажется, этого не заметил — просто закинул руку, как делают во сне или в минуты, когда забывают о дистанции. Говорил про Тортугу, про припасы, про цены на порох — а сам тем временем приобнял её… Естественно, как будто так было всегда.       Но не было. Никогда не было.       Шарлотта замерла. Сердце пропустило удар, потом другой, потом забилось быстрее, догоняя. Она лежала, прижавшись плечом к его боку, чувствуя тепло его кожи сквозь тонкую ткань рубашки, смотрела в потолок и думала. Вернее, вспоминала.       Вчера, в этой же каюте, его руки лежали на её спине. Его голос шептал ей на ухо: «Тише, маленькая… Всё. Я здесь». Сириус прижимал её к своей голой груди и гладил по спине, пока она плакала. Называл маленькой. Шептал, что никто не тронет её, пока он жив.       А теперь его рука снова лежала на её плече. И это было не для защиты или утешения. Просто так… Потому что ему захотелось.       — Мисс Эйвери? — его голос вырвал её из воспоминаний. — Вы меня слушаете?       — Да, — сказала она, не двигаясь. — Тортуга, припасы, цены, дня через два…       — Три. Может, четыре. Зависит от ветра, — он помолчал. — Вы чего затихли? Обдумываете, как бы меня ещё оскорбить?       — Нет, — ответила она, и голос её был тише, чем обычно. — Просто слушаю.       Сириус не стал допытываться. Только пальцы его, лежащие на плече Шарлотты, чуть сжались — едва заметно, почти невесомо, — и остались там. А она не сбросила их. И он не убрал.