Шаг назад

Эдди

Прошло два дня. Два дня Эдди просыпался, отвозил Криса в школу, возвращался в пустой дом и делал вид, что всё нормально. Он варил кофе, проверял почту, перебирал бумажки, которые давно пора было выкинуть. Один раз даже попытался читать, но через пять минут понял, что не помнит ни строчки из прочитанного, и захлопнул книгу. Мысли всё равно возвращались к одному и тому же — к тому, как Бак стоял в гараже и ждал, как его голос дрогнул, когда он позвал его по имени, как сам Эдди развернулся и ушёл, не сказав ни слова. И к тому сообщению, которое он так и не отправил. Он всё ещё помнил те три строчки, которые стёр прошлой ночью. «Крис спрашивал, почему ты не заходишь» — трусость. «Нам надо поговорить» — слишком тяжело, слишком похоже на начало конца. «Прости за тот вечер» — не то, что он хотел сказать на самом деле. Ни одно из них не подходило, и Эдди злился на себя за то, что не может выдавить из себя простые, чёрт возьми, слова. А потом случилась та смена. ДТП на перекрёстке, и Бобби, который то ли случайно, то ли нарочно поставил их в пару. Эдди до сих пор не понимал, как они смогли сработаться так гладко — двадцать минут бок о бок, и ни одного лишнего взгляда. Только «давай», «отойди», «медленнее». Но когда они вытащили парня и Бак вытер пот со лба грязной перчаткой по старой привычке, Эдди вдруг понял, что не может просто уйти. Не в этот раз. Он сказал «Ты хорошо сработал» и сам испугался того, как это прозвучало — не как похвала напарнику, а как что-то большее. Что-то, что он не имел права говорить. Бак ответил «Ты тоже», и Эдди ушёл, пока не ляпнул ещё что-нибудь. После смены он не поехал домой сразу. Ему нужно было проветрить голову, поэтому он зарулил на заправку — заодно захватить молока и хлеба, потому что дома, кажется, закончилось и то, и другое. Заправка была почти пустая в этот час, только пара машин у колонок, и внутри магазинчика горел холодный белый свет, от которого слегка резало глаза. Эдди взял корзину и пошёл между стеллажами, механически оглядывая полки — молоко, хлеб, какие-то консервы на всякий случай. Он заметил их, когда сворачивал в отдел с напитками. Двое парней стояли у холодильника, выбирая газировку, и делали это так буднично, что Эдди сперва даже не понял, почему засмотрелся. Один из них — повыше, в дурацкой бейсболке козырьком назад — держал дверцу холодильника открытой и что-то втолковывал второму, пока тот мотал головой и смеялся. А потом тот, что пониже, потянулся и поправил воротник на куртке высокого. Просто взял и поправил, даже не глядя, как делают люди, которые знают друг друга очень давно и очень близко. И высокий поймал его руку на секунду — просто коснулся, никакой демонстрации, ничего лишнего, — и отпустил. Эдди стоял как вкопанный. Он чувствовал себя полным идиотом, пялящимся на незнакомых людей в магазине заправки в десять вечера, но не мог отвести взгляд. В груди что-то сжалось — не злость, не отвращение, а тоска. Острая, почти физическая. Они просто стояли там, эти двое, выбирали чёртову газировку и были... нормальными. Обычными. Счастливыми. И никто не смотрел на них косо, никто не читал им проповедей, и мир не рушился от того, что один поправил другому воротник. Высокий парень вдруг обернулся и перехватил его взгляд. Эдди тут же отвёл глаза, чувствуя, как горят щёки, и резко развернулся к полке с хлебом. Сердце колотилось где-то в горле, и ладони вспотели. Он схватил первую попавшуюся буханку, бросил в корзину и почти бегом направился к кассе. «Почему они могут, а я нет?» Мысль вспыхнула и тут же погасла, раздавленная привычным: «Потому что это неправильно. Потому что я не такой. Потому что...» Он не смог закончить даже мысленно. Расплатился, не глядя на кассира, вышел на улицу и остановился у машины, тяжело дыша. Прохладный ветер трепал волосы и немного отрезвлял, но дрожь в пальцах не проходила. Он стоял так минуту, две, три, сжимая ключи в кулаке и глядя на огни заправки, отражающиеся в мокром асфальте. Потом сел в машину и поехал домой, но мысли о тех двоих не отпускали его всю дорогу. Дома его ждал сюрприз в виде старшей сестры. София сидела за кухонным столом, как у себя дома, и пила чай из его любимой кружки. Чемодан стоял в углу, а на столешнице лежала раскрытая коробка печенья — того самого, что они с Крисом пекли на прошлой неделе. Эдди замер в дверях кухни, всё ещё держа в руке пакет с молоком и хлебом, и несколько секунд просто смотрел на неё, пытаясь переключиться. Заправка, те двое, мысли о Баке — всё это всё ещё крутилось в голове, а теперь ещё и сестра. Как будто вселенной было мало. София была старше его на три года. В детстве она таскала его за ухо, когда он лез в драку, и учила испанскому, который он потом забыл, а потом заново вспомнил в армии. Когда-то они были близки, но с годами это прошло — церковь, семья, разные жизни по разные стороны страны сделали своё дело. Она приезжала раз в полгода, не чаще, и каждый её приезд был похож на проверку: всё ли у младшего брата в порядке, не сбился ли он с пути. Эдди не видел её с прошлого Рождества и, честно говоря, не планировал видеть прямо сейчас. — Ты хоть предупредила? — спросил он, ставя пакет на стойку и стягивая куртку. — Я писала, — ответила она, делая глоток чая. — Вчера. Ты не ответил. Эдди достал телефон и пролистал сообщения. Действительно, вчера вечером от неё пришло: «Буду в ЛА проездом, заеду на пару дней, если не против». Он не ответил, потому что просто не заметил — все его мысли были заняты другим. — Извини, заработался. — Я заметила, — София посмотрела на него поверх кружки, и взгляд у неё был точь-в-точь как у их матери — внимательный, цепкий, ничего не упускающий. — Ты выглядишь ужасно, Эдди. Как будто не спишь который день. — У нас сложные смены, — соврал он и начал убирать молоко в холодильник. — Дело не в сменах, — отрезала она, и он услышал, как кружка стукнула о стол. — Крис сказал, что ты сам не свой последние дни. Молчишь всё время, почти не выходишь из дома, когда не на работе. И Бак не заходит. Что происходит? Эдди замер, так и не закрыв холодильник. Имя Бака, произнесённое сестрой, ударило под дых — он даже не ожидал, что это будет так ощутимо. Он медленно закрыл дверцу и выпрямился, но не обернулся. — Ничего не происходит, — сказал он ровно, всё ещё стоя спиной к ней. — Эдди, я тебя знаю с рождения. Не ври мне. Он взял кружку с кофе — благо кофемашина ещё не остыла — и сел за стол напротив неё, но смотрел не на сестру, а в окно, туда, где за стеклом темнело небо и качались пальмы на ветру. Где-то вдалеке шумела магистраль, но здесь, на кухне, тишина стояла такая, что звон в ушах. — Я облажался, — сказал он наконец, и слова вышли тяжёлыми, будто он тащил их из самой глубины. — В чём? Вы поругались? — Нет, — он усмехнулся, но усмешка вышла горькая. — Хуже. Я сделал кое-что, и теперь не знаю, как это исправить. И он не знает. И мы просто застряли в этом дерьме. София отставила кружку и сложила руки на столе. Её лицо стало серьёзным, почти строгим — так она смотрела на него в детстве, когда он приходил домой с разбитым носом и не хотел говорить, кто это сделал. — И что же ты сделал? Эдди помотал головой, глядя в кружку с кофе. Слова застряли в горле. Он просто не мог произнести это вслух. Не ей. — Я не могу тебе рассказать. — Почему? — Потому что ты не захочешь этого слышать. Повисла пауза. Долгая, тяжёлая. София не сводила с него глаз, и её взгляд постепенно менялся — беспокойство уступало место чему-то другому. Настороженности. Может быть, даже подозрению. — Эдди, — начала она медленно, и её голос прозвучал иначе — холоднее, жёстче. — Вы с Баком... что происходит между вами? — Ничего. — Вы просто друзья? Эдди поднял на неё взгляд и ничего не ответил. Он просто смотрел на неё, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел. И этого молчания оказалось достаточно. София медленно выпрямилась на стуле, и её лицо изменилось — ушло беспокойство, ушла мягкость. Осталось только напряжение и холод. — Понятно, — сказала она тихо, но в этом «понятно» было столько всего, что Эдди захотелось провалиться сквозь землю. — Ничего тебе не понятно, — ответил он глухо. — Мне понятно достаточно, — отрезала она. — Эдди, о чём ты думаешь? Ты вообще понимаешь, что ты делаешь? — Я не делал ничего такого, что... — Ничего такого? — перебила она, и её голос стал резче. — Ты сам сказал, что облажался. Что всё сложно. Что вы застряли. И ты думаешь, я не могу сложить два плюс два? Эдди встал из-за стола и прошёлся по кухне, останавливаясь у окна. Он уперся руками в столешницу и стоял так, спиной к сестре, глядя на тёмную улицу. Сердце колотилось где-то в горле, и он ненавидел этот разговор каждой клеткой своего тела. — Это не то, что ты думаешь, — сказал он, не оборачиваясь. — А что я думаю? — её голос прозвучал почти резко. — Что мой брат ввязался во что-то, о чём потом будет жалеть? — Я не жалею, — вырвалось у него прежде, чем он успел подумать. Тишина. Гробовая, абсолютная тишина. Эдди замер, осознав, что только что сказал. А потом услышал, как София медленно встала со стула. — Не жалеешь, — повторила она, и в её голосе не было ни тепла, ни понимания — только холод и разочарование. — Эдди, ты понимаешь, как это звучит? — София... — Ты знаешь, чему учит церковь, — она не дала ему договорить. — Ты знаешь, что сказали бы папа и мама. Ты знаешь, что это грех, и ты всё равно... Она замолчала на полуслове, будто не могла заставить себя произнести это вслух. Но Эдди и так знал, что она хотела сказать. «Ты всё равно сделал это. Ты всё равно этого хотел». И от того, что она не договорила, было только хуже — как будто само слово было настолько отвратительным, что его нельзя произносить вслух. Он повернулся к ней лицом. София стояла у стола, скрестив руки на груди, и смотрела на него с выражением, которое он слишком хорошо помнил с детства. Разочарование. Страх. И чувство собственной правоты, от которого не спрятаться. — Я ничего не делал, — сказал он, хотя сам не верил своим словам. — Я не... это не то. — Тогда что? — она прищурилась. — Объясни мне, раз я такая глупая и ничего не понимаю. Что у вас происходит? Эдди молчал, потому что объяснять было нечего. Вернее, было что, но он не мог. Не ей. Не сейчас. Может быть, никогда. — Я так и думала, — сказала София после долгой паузы, и её голос прозвучал почти устало. — Знаешь, я не хочу лезть в твою жизнь. Ты взрослый мужчина, ты сам решаешь, как тебе жить. Но я не буду притворяться, что меня это не волнует. Потому что меня волнует. Ты мой брат, и я не хочу, чтобы ты запутался. Чтобы ты погубил свою душу. — София, — Эдди покачал головой, чувствуя, как внутри закипает злость вперемешку с усталостью. — Я не просил тебя читать мне проповедь. — А я и не читаю, — ответила она холодно. — Я просто говорю тебе то, что ты сам знаешь. И если ты думаешь, что это ерунда, которая сама рассосётся, то ты ошибаешься. Такие вещи не рассасываются. Они разрушают семьи. — Какие «такие вещи»? — Эдди повысил голос. — Ты даже не знаешь, что случилось! — А ты расскажи, — она шагнула к нему ближе, и её глаза сверкнули. — Расскажи мне прямо сейчас. Что ты сделал? Что такого, о чём ты не можешь рассказать собственной сестре? Эдди открыл рот и тут же закрыл. Он смотрел на неё и понимал, что не может. Не потому что не доверяет, а потому что знает — она не услышит. Для неё всё уже решено. Что бы он ни сказал, она уже знает, что это неправильно. И он сам, чёрт возьми, думает так же. В этом-то и проблема. — Я пойду спать, — сказал он наконец, отворачиваясь. — Эдди. — Я сказал, я пойду спать. София замолчала, но он чувствовал её взгляд на своей спине — тяжёлый, осуждающий. Она не сказала больше ни слова, но ему и не нужно было. Эдди вышел из кухни, поднялся по лестнице и закрыл за собой дверь спальни, чувствуя себя так, будто из него выжали все соки. Он сел на кровать, упёр локти в колени и закрыл лицо руками. «Ты знаешь, что это грех». «Ты погубишь свою душу». «Что сказали бы папа и мама». Слова сестры крутились в голове, как заезженная пластинка, и самое паршивое было то, что он не мог их выкинуть. Потому что он сам так думал. Он сам говорил себе то же самое каждый чёртов день после того поцелуя. Грех. Неправильно. Ты не должен. А потом он вспомнил, как Бак смотрел на него в гараже — уставший, напряжённый, с этой дурацкой копотью на лбу. Как его голос дрогнул, когда он позвал Эдди по имени. Как он ждал ответа, а Эдди просто ушёл. Эдди поднял голову и посмотрел на телефон, лежащий на тумбочке. Прошло несколько минут. А потом София постучала в дверь, и он услышал её голос через дерево — сухой, почти безэмоциональный, как будто она докладывала о погоде: — Эдди, кстати. Пока тебя не было, заходил какой-то парень. Высокий, кудрявый. Я так понимаю, это и был твой Бак. Спросил, дома ли ты. Я сказала, что ты вышел. Он развернулся и ушёл, даже не попрощался толком. Странный он какой-то. Эдди замер. Он медленно поднял голову и уставился на дверь, за которой только что стихли шаги сестры. Бак был здесь. Бак пришёл сам, пришёл к нему, впервые за все эти дни — и его не было дома. И дверь открыла незнакомая женщина, которая, судя по всему, даже не представилась. А теперь Бак сидит где-то у себя и думает, что Эдди... что? — Блядство, — выдохнул он, проводя ладонью по лицу. Он схватил телефон и открыл чат с Баком. Сообщений не было с того самого вечера — только короткое «Я подъезжаю!», отправленное ещё до всего. Экран подсвечивал его лицо в темноте спальни, и Эдди долго смотрел на пустую строку ввода, прежде чем начать печатать. «София сказала, ты заходил. Жаль, что я тебя не застал». Перечитал. Сухо, официально, как деловая записка. Но он не мог добавить ничего больше — не после разговора с сестрой, не после того, как её слова всё ещё звенели у него в голове. «Ты знаешь, что это грех». «Ты погубишь свою душу». И всё же он нажал «Отправить», прежде чем передумать. Потому что молчать было ещё хуже. Он отложил телефон и уставился в потолок. Сердце колотилось где-то в горле, а в голове крутилась одна мысль: Бак пришёл. Не написал, не позвонил, а пришёл сам. И его не было дома. И теперь Бак наверняка думает, что Эдди его избегает, что ему плевать, что всё это было ошибкой. А это была не ошибка. Это было самое честное, что Эдди сделал за последние годы, и именно это пугало его до чёртиков. Телефон завибрировал. Эдди вздрогнул и схватил его быстрее, чем хотел бы признаться. Сообщение от Бака. Короткое: «Да! Решил тебя не ждать. Увидимся на смене!». И всё. Ни злости, ни обиды, ни вопросов. Просто «увидимся». Эдди отложил телефон и закрыл глаза. Он не знал, что будет дальше — может быть, всё станет только хуже, может быть, ему придётся жить с этим чувством вины и страха до конца своих дней. Но Бак ответил. И этого, чёрт возьми, было достаточно, чтобы не сдаваться.