In Debita

В той вселенной, где разворачивается наша история, существует одно негласное правило: если чудо случилось, не копайся в нём слишком глубоко. Оно похоже на вязаный свитер от миссис Уизли — тёплое, уродливое, но греет. И если ты начнёшь распускать нитки в поисках скрытого смысла, то останешься голым посреди зимы. Гермиона Грейнджер, разумеется, начала распускать нитки на следующий же день. — Они не могут просто взять и поправиться, — сказала она Гарри за завтраком, пододвигая к себе овсянку и не глядя на неё. — Магическая регенерация костей черепа требует индивидуального подбора зелий. А в Швейцарии используют методику Мерлин знает какого года… — Прошлого, — лениво заметил Драко Малфой, проходя мимо их стола с чашкой чёрного кофе, от которого пахло так, будто его варили из обожжённых надежд. — Методика тысяча девятьсот девяносто второго. Аккуратная, с ювелирной точностью. Твоему отцу уже сняли отёк мозга, а мать вчера пошутила с медсестрой по поводу швейцарского шоколада. — Он сделал глоток и сощурил подведённые глаза. — Если хочешь, я могу присылать тебе ежедневные отчёты. У меня там свои люди. — Не надо, — отрезала Гермиона. — Ах да, цена, — Драко хлопнул себя ладонью по лбу с таким видом, словно вспомнил, что забыл купить молоко. — Я всё ещё её не назвал. Сладких кошмаров, Грейнджер. Он ушёл, оставляя за собой шлейф дорогого одеколона и запах нервного срыва. — Он издевается, — сказал Рон, откусывая от пирожка так злобно, что из него вывалился джем. — Чего он добьётся? — выдохнул Гарри. — Он сам сказал, что не придумал цену. Может, он вообще лжёт. — Он не лжёт, — тихо сказала Гермиона. — Он наслаждается. Это для него как опера — он смотрит, как я дёргаюсь. Рон отодвинул пирожок и посмотрел на неё так, будто увидел впервые. Или будто наконец-то перестал видеть в ней просто «Грейнджер, которая вечно задирает руку». — Ты не дёргаешься, — сказал он. — Ты злишься. Это другое. Гермиона подняла на него глаза — уставшие, красные, но в них вдруг мелькнуло что-то, похожее на крошечную искру. Не благодарности, нет. Удивления. — Спасибо, Рон. — За что? — За то, что не предложил мне занять денег у твоей мамы. Он хмыкнул. — Мама заняла бы. Но потом мы бы всю жизнь отдавали долг пирожками. И честно? Я бы не выдержал ещё один пирожок с клубникой. Гарри посмотрел на них, потом на свой стакан с тыквенным соком, и внезапно понял, что он здесь третий лишний. Интересно, бывает ли магический тест на «вычисли момент, когда надо уйти»? И есть ли в этом чёртова тесте положительная оценка? --- Часть первая, в которой учёба идёт своим чередом, а мозги — своим В Хогвартсе всё шло как обычно: полтергейст Пивз забрасывал первокурсников мелом, профессор Снейп снимал баллы за само дыхание, а профессор Макгонагалл смотрела на всё это с выражением лица женщины, которая сто раз пожалела, что не стала разводить кошек профессионально. На уроках ЗОТИ новый преподаватель (какой-то сутулый тип с моноклем, который утверждал, что лично знаком с Грин-де-Вальдом, хотя Грин-де-Вальд сидел в Нурменге с 1945-го) рассказывал про теоретическую защиту от порталов, ведущих в места с низкой гравитацией. Никто не слушал. Даже Гермиона. Она сидела на задней парте и читала свиток от швейцарских целителей. Родители, как ни странно, шли на поправку. Более того, вчера отец потребовал у медсестры газету «Financial Times» (непонятно зачем, он был стоматологом), а мать спросила, нельзя ли записать её в очередь на магический маникюр, потому что «обычный лак в Швейцарии не держится на мёртвых ногтях, если ты только что воскресла». Гермиона перечитала это предложение пять раз и решила, что всё идёт хорошо. Возможно, даже слишком хорошо. — Ты читаешь это в пятый раз за час, — шепнул Рон, сидевший рядом. Он подвинул к ней коробочку со сливочным пирожным. — Ешь. Ты худая как вобла. — Вобла — это рыба, Рон. — Я знаю. У воблы хотя бы есть жир. У тебя нет. Она не улыбнулась, но взяла пирожное. Потом посмотрела на него. — Ты стал заботливым. — Я стал голодным. А когда я голодный, мне кажется, что все вокруг тоже голодные. Это эмпатия. — Ужасная эмпатия. — Зато честная. И в этот момент между ними, прямо через парту, над остывшим чаем и куском пергамента с медицинским счётом, проскочило что-то. Не молния. Скорее, тепло. Как от камина, который вдруг затопили в комнате, где раньше был только сырой камень. Рон вдруг покраснел. Гермиона отвела глаза. — В конце, — сказала она, — я должна буду заплатить Малфою. — Заплатим, — поправил Рон. — Вместе. Я придумал план. — Поделишься? — Я пойду на его дурацкие рождественские вечеринки и буду есть его еду до тех пор, пока стоимость съеденного не покроет долг. Гермиона тихо засмеялась. Впервые за три недели. Этот звук был похож на треснувший колокольчик, но он был. На другом конце стола Гарри вздохнул с облегчением и мысленно поставил крестик в календаре («День, когда Грейнджер не повесилась, — можно жить дальше»). --- Часть вторая, в которой швейцарская клиника оказывается лучше любого отеля, а родители Грейнджер ведут себя неподобающе Много лет спустя никто не расскажет правду о лечении Монро и Джин Грейнджер. Правда была слишком пошлой: они просто отлично проводили время. — Дорогая, — писал отец Гермионе (совой, потому что в швейцарских Альпах магия работала с перебоями), — мы тут начали играть в скрабл. Мама выигрывает. У неё открылся талант к слову «энтеровирус». Ты бы гордилась. — Моя девочка, — писала мать, — перестань переживать. Нам здесь сделали массаж. Магический. Я теперь понимаю, почему люди становятся колдунами. Это не ради палочек. Это ради массажа. Они не спрашивали, откуда деньги. Гермиона солгала — впервые в жизни, и ложь была чудовищной: «стипендия за особые успехи в трансфигурации». Она ждала, что Макгонагалл проболтается (профессор всегда писала её родителям похвальные письма), но Макгонагалл, к счастью, была слишком занята: её кошка сбежала в Выручай-комнату, и котёнок освоил заклинание невидимости. Когда в мире всё идёт наперекосяк, даже кошки начинают издеваться. --- Часть третья, в которой Рон и Гермиона почти целуются, но вмешивается Малфой с пирсингом и уставными глазами Это случилось на восьмой неделе. Родители должны были вернуться через десять дней. Гермиона впервые за долгое время спала больше четырёх часов, и это сделало её опасной — она начала шутить. — Ты знаешь, — сказала она Рону за ужином, — у Драко теперь столько татуировок, что если наложить их на карту звёздного неба, можно найти путь к Сортировочной шляпе. — Не смешно, — беззлобно ответил Рон, но улыбнулся. — Я стараюсь. — Старайся дальше. Они вышли из Большого зала после ужина, когда хогвартские коридоры были пустынны, а факелы горели ровным, чуть ехидным светом. Гермиона несла стопку книг по истории магической медицины (потому что она не переставала быть собой). Рон нёс её сумку, потому что у него были большие руки, а ему было неловко, если он ничего не нёс. — Слушай, — сказал он, когда они остановились перед портретом, который изображал старую ведьму, вяжущую свитер, который никогда не заканчивался. — Ты... как ты вообще? — В каком смысле? — В смысле — внутри. Ты там держишься? Она посмотрела на него. Рон Уизли, который обычно не задавал таких вопросов, потому что слова были слишком острыми, как плохо нарезанный хлеб. Сейчас он стоял, весь рыжий, неловкий, с шишковатыми коленями, которые торчали из-под мантии, и смотрел так, будто его собственная душа была размером с суповую тарелку, и он готов был вылить её всю перед ней. — Держусь, — сказала Гермиона тихо. — Родители живы. Малфой пока не потребовал мою почку. Учёба идёт. — Она помолчала. — Ты спрашиваешь потому, что я тебе нравлюсь? Рон подавился воздухом. Портрет старой ведьмы отложил спицы и уставился на них с откровенным интересом человека, который не видел мыльных опер уже лет двести. — Я... А? Что? — Ты так на меня смотришь последнее время, — сказала Гермиона, и её голос дрогнул, но она не отвела взгляд. — Как будто я хрустальная. Или как будто я уже треснула, и ты ждёшь, когда я развалюсь. — Не хрустальная, — выдохнул Рон. — И не треснула. Ты... ты просто. — Он замолчал, дернул себя за ухо (старая привычка). — Ты огонь, Гермиона. Просто ты горела слишком ярко, а потом затухла. И я не хочу, чтобы ты тухла дальше. — Он вдруг зло добавил: — И этот хрен с пирсингом пусть идёт лесом. — Какой пирсинг? — Весь. Она засмеялась. Настоящим смехом. И шагнула к нему. Рон выронил сумку. Книги грохнули на пол — «Магические травмы и их последствия», «Первая помощь при разрыве временных петель», «Свидания с привидениями: как не наступить на то, чего нет». Портрет ведьмы затаил дыхание. — Я хочу, — сказала Гермиона, — чтобы если он попросит меня заплатить, ты был рядом. Просто стоял. И, может быть, держал за руку. — Руки я держать умею, — прохрипел Рон. — У меня шесть братьев. Если кто-то не умеет держать, он теряет пальцы на втором круге монополии. — Это странный комплимент. — У меня нет других. Она поцеловала его. Сначала в щёку — просто чтобы попробовать. Потом в уголок губ. Потом в губы, потому что первый вариант показался недостаточно глупым. Рон не ответил сразу — он думал три долгие секунды, что вообще происходит, а потом его мозг, наконец, получил сигнал от губ, и он поцеловал её в ответ. Неловко, зубасто, но честно. Как будто он всю жизнь учился целоваться на учебниках, а тут пришёл экзамен — и он решил, что лучше получить «Тролля», чем не попробовать. Ведьма на портрете заплакала от умиления. — Через тридцать лет, — сказала она сквозь слёзы, — вы будете вспоминать этот момент и думать «какие же мы были идиотами». — Мы всегда будем идиотами! — крикнул Рон, не отрываясь от Гермионы. И тут из-за поворота, с подведёнными глазами, татуировками, пирсингом и лёгкой улыбкой человека, который только что выиграл джекпот, не выходя из дома, вышел Драко Малфой. Он нёс в руке леденец на палочке — кислотно-зелёный, блестящий — и лениво облизывал его, наблюдая за сценой. — О, — сказал Драко. — Какая трогательная безвкусица. Грейнджер, ты выбрала рыжего. Я бы сказал, что удивился, но женщины всегда выбирают тех, кто не может связать двух слов без помощи шахматной доски. — Он сделал паузу, облизал леденец. — Цена растёт. Гермиона отстранилась от Рона. Её щёки горели, губы были припухшими, но в глазах зажёгся старый, опасный огонь. — Ты видел, как я целуюсь, Малфой. Теперь ты знаешь обо мне всё. Какова следующая цена? Твоя подпись в моём дневнике? Драко усмехнулся. Кольцо в ноздре сверкнуло. — Хорошо, что ты спросила. — Он сунул леденец в рот, достал из кармана какой-то свиток и небрежно бросил его ей под ноги. — Счёт из клиники. Полный. Оплачен. Ах да, и ещё: твоя мать сегодня сказала медсестре, что доктор Малфой (это я) очень заботливый мальчик. Передаёт привет и просит не забывать про витамины. Он развернулся и ушёл. Леденец оставлял в воздухе кислотно-зелёный след. Рон смотрел ему вслед с выражением человека, который только что понял, что его девушку только что «поздравили» привидением с пирсингом. — Я его убью, — сказал он спокойно. — Не надо, — ответила Гермиона, поднимая свиток. — Он не стоит твоего судилища. И вообще... — она вдруг быстро, по-деловому поцеловала Рона в щёку, — сегодня я уже получила достаточно сюрпризов. Пошли заниматься. У меня сдача эссе по трансфигурации через три дня. — Ты — чудовище, Грейнджер. — Знаю. И они пошли. А через десять дней вернулись родители Гермионы — здоровые, загорелые и с подозрительно большим количеством швейцарского шоколада в багаже. Они обняли дочь, потом посмотрели на Рона (который топтался в дверях больничного крыла с букетом цветов, похожих на помесь маргариток и репы), и почему-то не спросили ни о каких стипендиях. А где-то в подземельях Слизерина Драко Малфой сидел перед зеркалом, красил глаза в изумрудный цвет и думал о том, что цена, которую он назначит, будет самой страшной из всех возможных. Свобода. Но об этом — в следующей главе. --- Так закончилась осень в Хогвартсе. Кто-то обрёл родителей, кто-то — девушку, а кто-то — смысл жить дальше, просто чтобы бесить первых двоих. Пирожки с джемом были съедены. Учебники прочитаны. Чёрная метка чесалась к погоде. И это тоже было нормально. Если, конечно, можно назвать нормальным мир, где Малфои раздают деньги бедным гриффиндоркам, а бедные гриффиндорки целуют рыжих парней на глазах у портретов, которые потом разносят сплетни по всему замку быстрее, чем сова доставляет «Пророк». В общем, жизнь продолжалась. Абсурдная, нелепая, иногда — почти добрая. Как вязаный свитер от миссис Уизли. Тёплый, уродливый, но свой.