In Debita

Глава 3. О запретах, шпаргалках и цвете помады, который меняет всё В Хогвартсе ночь была временем, когда замок наконец-то выдыхал. Картины притворялись спящими (хотя на самом деле подглядывали). Полтергейст Пивз затихал в своих тёмных углах, переваривая украденные сладости. Даже лестницы перестали двигаться, потому что даже лестницам иногда хочется просто постоять и подумать о вечности. Гермиона Грейнджер не спала. Она сидела в Выручай-комнате, превратив её в нечто среднее между библиотекой и комнатой ожидания в больнице. В воздухе пахло сушёной лавандой, старым пергаментом и отчаянием. Родители вернулись, но счета… счета были оплачены Малфоем, и это висело над ней как дамоклов меч, который зачем-то ещё и красил глаза. — Ты не спишь уже третью ночь, — сказал вдруг голос из темноты. Гермиона вздрогнула и уронила книгу. Из угла, где минуту назад была пустая стена, выступила фигура. Чёрная мантия, серебряная вышивка, блеск пирсинга и изумрудные глаза, которые в темноте казались двумя светлячками, съевшими что-то наркотическое. — Малфой, — выдохнула она. — Как ты… это Выручай-комната. Она не пускает слизеринцев после полуночи. — А я не просто слизеринец, — Драко сделал шаг вперёд, и его лицо оказалось в полосе лунного света. — Я тот, кто платит. Комнаты любят должников. У них есть чутьё. Гермиона встала. Между ними лежала раскрытая книга, и Драко небрежно перешагнул через неё, как через лужу. — Что тебе нужно? — Составить компанию. — Он сел на стул, который мгновенно материализовался под ним — мягкий, бархатный, явно не из школьного инвентаря. — Ты думаешь о цене. Я это чувствую. У тебя такое лицо, будто ты пересчитываешь свои внутренние органы и проверяешь, какой из них тебе наименее нужен. — Я думаю о родителях. — Лжёшь. Она замолчала. Драко достал откуда-то фляжку, отхлебнул. Пахнуло вишнёвым огневиски. — Я видел тебя сегодня с Уизли, — сказал он, будто невзначай. — Вы целовались у седьмого этажа. Он прижал тебя к стене так, будто боялся, что ты улетишь. Или что он упадёт. Честно говоря, я не понял. — Это не твоё дело. — Всё, что связано с моими инвестициями, — моё дело. — Драко подался вперёд, и лунный свет скользнул по татуировке на его шее — череп с распущенными крыльями. — Ты серьёзно, Грейнджер? Рональд Уизли? У него обаяние мокрой картошки, а его единственный талант — есть быстрее, чем его чувство собственного достоинства. Он тебя не достоин. — Это не тебе решать. — Конечно, не мне. — Он усмехнулся, и кольцо в брови блеснуло. — Я лишь наблюдатель. Но я же вижу. Ты с ним не потому, что он умный, или добрый, или вообще способен связать три слова без упоминания шахмат. А потому, что он — первый, кто не побоялся тебя поцеловать. И тебе это понравилось. Гермиона покраснела. До корней волос. Это было видно даже при луне. — Это не похоть, Малфой. — О, конечно. — Он откинулся на спинку стула, закинул ногу на ногу. — Это великая любовь, очищенная веками. Вы будете жить в норе с его мамашей, есть пирожки с клубникой и рожать рыжих детей с косичками. А через два года ты поймёшь, что тебе не о чем с ним говорить, кроме как о том, кто сегодня отправил сову. И ты начнёшь смотреть на других мужчин. Например, на тех, кто умеет платить чужие счета и не моргает. Гермиона сжала кулаки. — Ты не имеешь права… — Имею. — Драко встал. Он оказался рядом с ней быстрее, чем она успела моргнуть. Его пальцы — с чёрными ногтями и татуировкой «Mors Vincit» — легли на её подбородок, приподняли его так, чтобы она смотрела в его подведённые глаза. — Я запрещаю тебе с ним встречаться. — Ты не мой отец. — Хуже. Я твой кредитор. И если ты хочешь, чтобы цена оставалась справедливой, ты сделаешь так, как я скажу. — Он отпустил её, отступил на шаг. Голос стал тихим, почти ласковым. — Ты будешь мне благодарна потом. Поверь. Он исчез так же внезапно, как и появился. Выручай-комната снова стала тусклой и пустой. Только запах вишнёвого огневиски остался висеть в воздухе, как призрак непрошеного гостя. Гермиона стояла, чувствуя, как горит её подбородок в том месте, где его касались его пальцы. И проклинала себя за то, что не отшатнулась. --- Часть вторая, в которой зачёт по зельям становится театром военных действий Она всё равно продолжала встречаться с Роном. Потому что если ей кто-то что-то запрещает, её первая реакция — сделать наоборот. Это был инстинкт, такой же древний, как магия крови. Но стресс накапливался. Родители были здоровы, но счета — эти чёртовы счета — стояли перед глазами каждый раз, когда она закрывала веки. Малфой не напоминал о себе целую неделю, и это было хуже, чем если бы он маячил за каждым углом. Тишина давила. А потом случился зачёт по продвинутому зельеварению. Профессор Снейп, который, как известно, высасывал радость из жизни даже из такой крепкой субстанции, как жидкая удача, объявил в понедельник: «В пятницу вы будете варить противоядие от Оборотного зелья. Тот, кто не справится, будет отрабатывать в моём подвале до Рождества, чистя котлы с помощью языка». Гермиона готовилась. Она готовилась как проклятая. Но на третий день её мать прислала сову с очередным письмом: «Милая, доктор Малфой (ты только представь, он называет себя так в шутку) прислал нам корзину с трюфелями. Очень милый мальчик. Почему ты никогда о нём не рассказывала?» Гермиона сожгла письмо. Потом достала его из пепла и прочитала ещё раз. Потом снова сожгла. В пятницу утром она проснулась с ощущением, что её мозг заменили на мокрую губку. — Ты выглядишь как зомби, — сказал Рон на завтраке. — Сладкий зомби. — Спасибо, — ответила она безжизненно. — Лестно. — Я хотел сказать, что ты красивая даже когда вся зелёная. Ну, не буквально зелёная, но если бы ты была чуть-чуть более… живой… нет, я не то говорю. — Ты всегда не то говоришь, — прошептал Гарри, откусывая тост. Зачёт начался в десять утра. Гермиона сидела за своим котлом, смотрела на ингредиенты и слышала белый шум. Она забыла, в какой последовательности добавлять корень мандрагоры и измельчённый рог биркина. Это было базовое знание. Это было так же просто, как «репаро». Но её пальцы дрожали, а в голове крутилась одна фраза: «доктор Малфой прислал трюфели». — Время вышло, — сказал Снейп через сорок пять минут. Он прошёлся между котлами, заглянул в каждый, и его лицо оставалось каменным. До тех пор, пока он не дошёл до Гермионы. Он посмотрел в её котёл. Помолчал. Посмотрел на неё. — Мисс Грейнджер, — сказал он голосом, который мог заморозить ад, — я не знаю, что вы здесь намешали, но это не противоядие. Это, по-видимому, средство для чистки унитазов. С небольшой примесью взрывчатки. Ноль баллов. Тишина в классе стала такой плотной, что её можно было резать ножом. Гермиона побелела. Рон открыл рот, но Гарри пнул его под столом — сейчас не время. Она вышла из класса, не помня, как открывала дверь. В коридоре она села на подоконник и уставилась в окно. Снег падал на Хогвартс, и это было несправедливо красиво. Вечером она получила сову от Снейпа: «Пересдача в понедельник. Никаких поблажек. Ваша глупость поражает меня больше, чем ваши обычные умственные способности, что само по себе достижение». Всю субботу она просидела в библиотеке. Субботу — и воскресенье. Рон приносил ей пирожки и сидел рядом, но она почти не разговаривала с ним. Ей казалось, что если она отвлечётся хоть на секунду, то провалится в чёрную дыру собственных провалов. В понедельник утром она нашла на своей парте в классе зельеварения аккуратно сложенный пергамент. На нём не было имени отправителя. Только заголовок: «Ответы на пересдачу. Все варианты. Не тупи, Грейнджер». Она хотела выбросить его. Правда хотела. Но проклятое любопытство взяло верх. Она развернула пергамент и поняла, что это не просто ответы. Это было идеальное решение — с пометками на полях, с расчётами, которые она никогда бы не сделала сама. Почерк был мелким, острым, с наклоном влево — как будто писал человек, который привык скрывать правду даже в буквах. Она знала этот почерк. Она видела его на чеке из швейцарской клиники. — Ты что делаешь? — спросил Рон, заглядывая ей через плечо. — Ничего, — она быстро сунула пергамент в сумку. — Это шпаргалка? — Это… стратегическое пособие. — Грейнджер, ты серьёзно? Ты же никогда не списывала. — А сейчас я просто буду знать правильные ответы заранее. Это называется «подготовка». Отстань. Она списала. Впервые в жизни. Списывала и ненавидела себя. Но когда Снейп через час огласил результаты — «Высший балл, мисс Грейнджер. Видимо, угроза отработки подействовала на вас как бодрящее зелье», — она почувствовала такое облегчение, что чуть не расплакалась. Выйдя из класса, она столкнулась с Драко. Он стоял у окна с видом человека, который только что выиграл в карты душу ангела. — Поздравляю, — сказал он, не глядя на неё. — Высший балл. Впечатляюще. Особенно для той, кто в прошлый раз сварила средство для чистки унитазов. — Ты это подстроил. — Я? — Он наконец повернулся. Его глаза блестели. — Я всего лишь добрый самаритянин, который не хочет, чтобы его должница отчислялась с первого же провала. Ты мне в подвале Снейпа не нужна. Там холодно и пахнет жабами. — Зачем ты это делаешь? — прошептала она. — Ты сказал, цена будет. А сам помогаешь. Это нелогично. Драко наклонился к ней. От него пахло табаком и мятой, и чем-то ещё — горьким, как несвежая правда. — Может быть, — сказал он, — я хочу, чтобы моя должница была в хорошей форме. Когда придёт время платить. А может быть, мне просто нравится смотреть, как ты мучаешься от того, что принимаешь помощь от врага. — Ты не враг. — А кто же я? Она не ответила. Он усмехнулся и ушёл. Но в её сумке остался пергамент с ответами — и чувство, что она только что продала душу за высший балл. И что цена этой сделки будет выше, чем она думает. --- Часть третья, в которой косметика меняет всё а Гермиона красит губы в первый раз Через три дня после пересдачи, когда нервы немного отпустили, а родители прислали открытку из Швейцарии (они решили задержаться «ещё на недельку, тут такой вид на Альпы»), Гермиона обнаружила на своей кровати в гриффиндорской спальне небольшую шкатулку из чёрного дерева. Ни записки. Ни имени. Только гравировка на крышке: «Не всё, что красит, делает тебя слабой». Внутри лежало то, от чего у Гермионы перехватило дыхание — не от ужаса, а от неожиданного восторга. Помада цвета тёмной вишни. Подводка для глаз — чёрная, с лёгким изумрудным отливом. Тени: три оттенка — бронза, уголь и золото. Тушь в крошечном флаконе, похожем на пузырёк с зельем. И ещё что-то — румяна цвета утренней зари, настолько нежные, что их хотелось попробовать на вкус. — Это что? — спросила Лаванда Браун, заглядывая через плечо. — О Мерлин, Грейнджер, откуда у тебя это? Это же лимитированная коллекция от «Змеиного хвоста»! Там одна помада стоит как мой месячный карманный доход! — Не твоё дело, — отрезала Гермиона, закрывая шкатулку. Но вечером, когда все уснули, она встала, достала зеркало и начала пробовать. Сначала неуклюже. Линия подводки получилась кривой, как дорога в Запретном лесу. Тени она нанесла слишком густо и стала похожа на панду, у которой был тяжёлый день. Но потом, на третьей попытке, что-то щёлкнуло. Она смотрела в зеркало и не узнавала себя. Глаза, подведённые чёрным, казались больше. Губы цвета вишни — соблазнительнее. И вдруг она поняла, что улыбается. Впервые за долгое время не из вежливости, а потому что ей нравилось то, что она видела. — Нравится? — раздался голос из темноты. Драко Малфой сидел на подоконнике её спальни, скрестив ноги, с видом кота, который только что нашёл банку со сметаной. — Ты как сюда попал? — прошипела Гермиона, хватая палочку. — Это женская спальня! Там защитные чары! — Дорогая Грейнджер, — он спрыгнул с подоконника, — я прохожу через защитные чары с тех пор, как мне исполнилось двенадцать. Это вопрос не силы, а наглости. А у меня её больше, чем у всей твоей семьи стоматологических инструментов. Он подошёл к ней. Взял у неё из рук помаду, покрутил, посмотрел на свет. — Ты нанесла неправильно, — сказал он деловито. — Вишнёвый требует чёткого контура. Дай сюда. Прежде чем она успела возразить, он взял её за подбородок (опять этот жест, от которого у неё мурашки шли по всему телу) и кончиком пальца — чёрный ноготь, кольцо с черепом — провёл по её губам, поправляя линию. — Вот так, — сказал он, отстраняясь. — Теперь ты выглядишь как женщина, а не как заучка, которая забыла, что у неё есть лицо. Гермиона посмотрела в зеркало. Он был прав. Это было идеально. — Зачем? — спросила она тихо. — Зачем тебе это? Зачем ты даришь мне косметику? Зачем подкинул ответы на зачёт? Зачем ты вообще платил за родителей, если ты такой… такой… — Красивый? — подсказал Драко. — Такой сложный. Он засмеялся — низко, с хрипотцой, и в этом смехе не было издёвки. Только странная горечь. — Потому что, Грейнджер, — сказал он, — ты живёшь в мире чёрно-белых красок. Добро — зло. Рон — хороший, Малфой — плохой. Книги — умно, косметика — глупо. Я хочу, чтобы ты увидела, что есть оттенки. Много оттенков. — Он кивнул на шкатулку. — Вот тени. Три оттенка. И это только начало. Он развернулся и шагнул в темноту. — Малфой, — окликнула она. — Рон узнает. Он будет ревновать. — Пусть ревнует, — донёсся её ответ. — Может быть, тогда он отрастит себе хотя бы пол-яйца и научится делать комплименты не через пирожки с джемом. Он исчез. Гермиона осталась сидеть перед зеркалом с накрашенными губами и чувствовать, как внутри неё что-то медленно, но верно меняется. Это было похоже на то, как если бы в библиотеке вдруг заиграла музыка. Ненужно, неправильно, но так чертовски хорошо. --- Часть четвёртая, в которой последствия не заставляют себя ждать На следующий день Гермиона вышла к завтраку с лёгким макияжем. Ничего вызывающего — только тени (бронза), чуть-чуть туши и блеск для губ, почти прозрачный. Но Рон поперхнулся тыквенным соком. — Ты… ты что-то сделала с лицом? — спросил он. — Накрасилась, Рональд. Это называется «макияж». В маггловском мире женщины делают это уже лет пятьсот. — Зачем? — Потому что мне нравится. Он смотрел на неё так, будто она призналась, что хочет стать тёмной ведьмой. Гарри, сидевший напротив, тактично промолчал, но его брови уползли под чёлку. Он перевёл взгляд на дальний конец зала, где Драко Малфой, весь в чёрном, с подведёнными глазами и пирсингом, пил кофе и улыбался в чашку. Улыбался так, будто только что выиграл всё, что хотел. — Герми, — сказал Рон, понижая голос, — это из-за него? — Что — из-за него? — Ты красишься. Ты списала на зачёте. Ты стала другой. — Может быть, — ответила она, — я просто устала быть той, кем меня хотят видеть другие. Она взяла кусочек тоста, намазала его джемом и, впервые за долгое время, съела его с аппетитом. Гарри пнул Рона под столом. Тот не понял. Пнул сильнее. Рон всё равно не понял. Гарри вздохнул и подумал, что его жизнь — это бесконечный сериал, в котором он единственный зритель с нормальным зрением. А на другом конце зала Драко Малфой поднял свою чашку и тихо произнёс, ни к кому не обращаясь: — За новые оттенки. И никто, кроме, возможно, портрета старой ведьмы с вязаным свитером, не заметил, как в его подведённых глазах мелькнуло что-то, очень похожее на надежду. Но это, конечно, невозможно. Пожиратели смерти не испытывают надежду. У них для этого есть чёрная метка и хороший консилер. Так закончилась третья глава этой истории. Кто-то научился красить глаза, кто-то — не реагировать на чужие запреты, а кто-то — понимать, что цена долга иногда измеряется не галлеонами, а граммами туши. И это был самый дорогой макияж в жизни Гермионы Грейнджер. Но об истинной цене — в следующих сериях.