In Debita

Глава 4. О вреде игнорирования, формах обращения и том, как профессор Снейп чуть не расхохотался впервые за двадцать лет После того как Гермиона надела помаду и перестала бояться собственного отражения, в её жизни наступила короткая, но прекрасная эпоха. Она ходила на занятия, получала высшие баллы (честно, на этот раз честно), целовалась с Роном в укромных уголках и, главное, не думала о Малфое. Вообще. Ни секунды. Она вычеркнула его из сознания с такой решительностью, с какой обычно вычеркивала неправильные ответы на экзаменах. Когда он проходил мимо в коридоре — она вдруг начинала очень пристально рассматривать трещину в стене. Когда он садился за столом Слизерина напротив неё — она вдруг вспоминала, что ей срочно нужно сказать что-то Лаванде Браун. Когда он произносил её имя — она вдруг оглохла на то ухо, которое было к нему ближе. Рон был счастлив. Гарри был насторожен. А Драко Малфой, этот ходячий пирсинг с претензией на проклятие рода, начал заметно мрачнеть. Сначала он просто смотрел. Затем его взгляды стали тяжелее, дольше, холоднее. Он перестал улыбаться в чашку. Он перестал вообще улыбаться. Краска для век теперь лежала на его лице как военная раскраска индейца, который потерял скальп, но не гордость. Прошло пять дней. На шестой день, после обеда, Гермиона шла по коридору третьего этажа, где висели портреты старых целителей, которые, как известно, сплетничали ещё хуже, чем свитера миссис Уизли. И тут из ниоткуда, как всегда, появился он. — Грейнджер, — сказал Драко, преграждая ей путь. Она сделала шаг влево. Он сделал шаг влево. Она вправо. Он вправо. Это напоминало танец, который никто не заказывал, но оба танцора делали вид, что это их лучшая партия в жизни. — Пусти, Малфой, — сказала она тоном, которым разговаривают с надоедливыми совами. — Я с тобой не разговаривал пять дней, — произнёс он. Голос был тихим, но в нём звенело что-то опасное. — Ты меня игнорируешь. — Замечательно. Ты заметил. Теперь пропусти. — Нет. Она подняла на него глаза. Он был бледным (ещё бледнее обычного), подведённые глаза сверкали, как у бешеного хорька, которому отказали в третьей порции огневиски. Татуировка на шее — череп с крыльями — пульсировала в такт его дыханию. — Ты не можешь просто взять и игнорировать меня, Грейнджер, — сказал он, и в его голосе вдруг прорезалась настоящая злость. — Не после всего. Не после того, как я оплатил твоих родителей, спас твой грёбаный зачёт и научил тебя краситься так, что ты перестала выглядеть как библиотечная мышь на антидепрессантах. — Ты запретил мне встречаться с Роном, — спокойно ответила она. — А я всё равно с ним встречаюсь. Значит, либо ты ничего не можешь сделать, либо твои угрозы пусты. Я выбрала верить в первое. Драко медленно выдохнул. Потом шагнул к ней так близко, что она почувствовала запах мятного табака. — Ты ошибаешься, — прошептал он. — Мои угрозы никогда не пусты. Просто я выбирал быть милым. Но милый — не мой жанр. Он отошёл на шаг, поправил мантию, из которой вылезала руна на обнажённом предплечье (татуировки, как назло, лезли даже туда, куда не надо). — Ты проигнорировала меня, Грейнджер. Это неуважение. А неуважение к кредитору… — он щёлкнул языком, и пирсинг на языке блеснул, — …карается. — Чем? — Она скрестила руки на груди. — Ты снимешь баллы с Гриффиндора? Пожалуешься Снейпу? Отправишь сову моей маме снова о трюфелях? Драко улыбнулся. Это была не его обычная пафосная улыбка. Это была улыбка человека, который только что придумал что-то настолько мерзкое, что сам себе аплодировал в душе. — Нет, — сказал он. — Я приказываю тебе обращаться ко мне на «вы». И называть меня «мистер Малфой». С этого момента. При всех. Пока я не решу, что ты достаточно выучила урок уважения. Гермиона рассмеялась. Искренне, громко, с вызовом. — Ты сошёл с ума. Никто не может приказать мне… — Кредитор может, — перебил он, сверкнув глазами. — Хочешь проверить, насколько серьёзны мои намерения? Попробуй ослушаться. Посмотрим, как быстро твои родители получат письмо о том, что их дочь — неблагодарная выскочка, а швейцарская клиника, к слову, имеет привычку выставлять штрафы за преждевременное расторжение договора. Я оплатил год вперёд. Но я могу и отозвать платёж. Она замолчала. Внутри всё кипело, но она знала — этот ублюдок способен на всё. — Вы чудовище, — сказала она тихо. — Мистер Малфой. Его глаза блеснули. — Вот так-то лучше. А теперь иди, Грейнджер. И помни: при людях. При всех людях. Начиная с сегодняшнего ужина. Он развернулся — мантия взметнулась, открывая вид на чёрную метку, которая, казалось, шевелилась в предвкушении — и ушёл. Гермиона осталась стоять в коридоре, сжимая кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Она поклялась себе, что это последний раз, когда она подчиняется Малфою. И что она найдёт способ отплатить ему. Так, чтобы он пожалел о дне своего рождения. --- Часть вторая, в которой слизеринцы становятся свидетелями, а Грейнджер учится импровизировать За ужином всё пошло не по плану. Гермиона собиралась сесть за стол Гриффиндора, сделать вид, что ничего не случилось, и доесть свой картофель в гордом молчании. Но Малфой, сидевший на другом конце зала, вдруг поймал её взгляд и медленно, подчёркнуто покачал головой. А затем указал пальцем на свою тарелку. Жест был красноречивее любых слов: «Ты ещё не поздоровалась». Гермиона стиснула зубы. Рядом с ней Рон что-то рассказывал про квиддич, Гарри кивал, не слушая. Она могла бы проигнорировать. Могла бы сделать вид, что не заметила. Но в голове зазвучал голос Малфоя: «посмотрим, как быстро твои родители получат письмо». Она встала. — Ты куда? — спросил Рон. — Отлить, — соврала она с каменным лицом и пошла не в сторону выхода, а в сторону стола Слизерина. Рон поперхнулся картошкой. Стол Слизерина был похож на рассадник рептилий в дорогих костюмах. Панси Паркинсон рассматривала свои ногти, Блейз Забини что-то шептал Теодору Нотту, а Крэбб и Гойл, как два горных хребта с низким IQ, жевали пироги. Все они подняли головы, когда тень Грейнджер упала на их идеально выскобленную поверхность. — Малфой, — сказала Гермиона громко, чётко, стараясь не взорваться. Драко медленно отложил нож и вилку. Вытер губы салфеткой. Посмотрел на неё с таким видом, будто она была насекомым, которое приползло на его королевский приём. — Вы хотели что-то сказать, Грейнджер? — спросил он. Акцент на «вы» был таким же острым, как его пирсинг. Панси открыла рот. Блейз замер с ложкой у рта. Гермиона проглотила гордость. Это было похоже на глотание кактуса. — Простите, что помешала, — сказала она, и каждое слово давалось ей как вырывание зуба без обезболивания. — Мистер Малфой. Тишина за столом Слизерина стала абсолютной. Крэбб перестал жевать. Гойл уронил пирог. — Вот так, — кивнул Драко, и его подведённые глаза сузились в довольные щёлочки. — Примите мои извинения за то, что отвлёк вас от ужина, мисс Грейнджер. Можете идти. Гермиона развернулась и пошла обратно. Она чувствовала на себе взгляды слизеринцев — любопытные, насмешливые, восхищённые (восхищённые? ей показалось?). Панси Паркинсон, кажется, начала что-то подозревать, потому что её глаза сузились до размера игольных ушек. — Что это было? — спросил Рон, когда она рухнула на место. — Ничего, — сказала она. — Я просто вежливая. — Ты назвала Малфоя «мистером Малфоем» и сказала ему «вы»? — Это называется хорошие манеры, Рональд. Тебе бы не помешало. Гарри посмотрел на неё, потом на Драко, который на другом конце зала поднимал свой бокал в шутливом тосте, и понял: здесь что-то нечисто. Но, как истинный гриффиндорец, решил пока не лезть. --- Часть третья, в которой профессор Снейп становится свидетелем и едва не ломает лицо Самый страшный удар Малфой приберёг на утро вторника. Урок зельеварения. У Снейпа. Худшее место для унижений, если ты не слизеринец. Гермиона рассчитывала просидеть тихо, сварить идеальное зелье, получить свои законные баллы и забыть о существовании Драко Малфоя как минимум на час. Но судьба, которая, как известно, имеет специфическое чувство юмора, решила иначе. — Сегодня вы будете варить Усыпляющее зелье, — прошелестел Снейп, разгуливая между столами. — В паре с тем, с кем сидите. Я не принимаю возражений. Гермиона сидела с Роном. Гарри — с Невиллом. А Драко Малфой, который обычно работал с Крэббом (и получал за него двойки), сегодня почему-то уселся за соседний стол в полном одиночестве. Но это было только начало. — Грейнджер, — сказал Снейп, остановившись прямо перед ней. — Вы сегодня особенно… красны. Красное лицо — признак волнения. А волнение на уроке зельеварения ведёт к взрывам. Я бы рекомендовал вам взять себя в руки. — Да, профессор, — ответила Гермиона, стараясь не смотреть в сторону Малфоя. И тут Драко, который делал вид, что режет корень мандрагоры, поднял голову и произнёс: — Профессор Снейп, могу я попросить мисс Грейнджер передать мне измельчённую змеиную кожу? У меня закончилась, а её стол — ближайший, где есть запас. Снейп перевёл взгляд с Драко на Гермиону, и в его глазах мелькнуло что-то опасное — интерес хищника, который заметил, что две мыши ведут себя странно. — Что ж, Грейнджер, — сказал он, — передайте мистеру Малфою змеиную кожу. И будьте добры, не заставляйте его ждать. Гермиона сглотнула. Она взяла баночку с кожей, подошла к столу Малфоя, протянула руку и произнесла тем голосом, каким говорят в присутствии палача: — Держите. Мистер Малфой. Драко не торопился брать баночку. Он смотрел на неё, наслаждался её унижением, а потом медленно, с гадкой улыбкой сказал: — Благодарю вас, мисс Грейнджер. Вы очень любезны. Он взял баночку, и его пальцы — чёрные ногти, тату — на секунду коснулись её пальцев. Она отдёрнула руку, как от огня. Снейп, стоявший за их спинами и наблюдавший за этой сценой, вдруг издал звук. Сначала никто не понял, что это. Рон подумал, что у профессора случился спазм. Гарри — что кто-то взорвал котёл. Но потом звук повторился, и до всех дошло: профессор Снейп усмехнулся. Усмехнулся. Открыто. С явным удовольствием. Это было так же неожиданно, как если бы статуя Салазара Слизерина вдруг станцевала мазурку. — Продолжайте, — сказал Снейп, и его голос почти не дрожал. — Мистер Малфой, вы закончили? Не отвлекайте мисс Грейнджер от работы. У неё и так достаточно сложная задача — учить варить зелья того, с кем она сидит. Рон подавился воздухом. Снейп только что назвал его импотентом в зельеварении. Но он не успел обидеться, потому что Гермиона, вернувшись на место, смотрела прямо перед собой с выражением лица «я никого не убью, я просто очень сильно подумаю». А через минуту, когда все отвернулись, она переглянулась с Драко. Это был долгий, тяжёлый, сложный взгляд. В нём было: «ненавижу тебя», «ты ещё пожалеешь», «почему ты это делаешь» и, что самое страшное, крошечная, ничтожная искра чего-то, что она не хотела признавать даже в мыслях. Драко чуть склонил голову. Кольцо в брови блеснуло. Его подведённые глаза стали мягче на долю секунды. Он кивнул — едва заметно — и вернулся к своему котлу. Профессор Снейп, который видел всё, усмехнулся ещё раз, но уже про себя. И поставил обоим — Гермионе и Драко — по баллу за «правильное взаимодействие». Рон проварил зелье, и его котел взорвался, окатив всех остаточным снотворным. Лаванда Браун заснула лицом в учебник. Крэбб уронил голову в котёл. А Гарри, который единственный из всех видел переглядывание, закрыл глаза и подумал: «Я в этом не участвую. Я просто учусь. Я белый и пушистый, как снежный барс в состоянии отрицания». Зельеварение закончилось. Но осадочек остался. --- Часть четвёртая, в которой Гермиона думает о мести, а Драко — о чём-то совсем другом Вечером, сидя в гостиной Гриффиндора, Гермиона писала письмо родителям. Она писала его уже четвёртый раз, потому что первые три заканчивались фразами вроде «этот Малфой — исчадие ада» или «когда я его убью, вы не волнуйтесь, я сделаю это чисто». В итоге она написала стандартное: «У меня всё хорошо, учусь на пятёрки, Рон передаёт привет». — Ты сегодня странная, — сказал Рон, садясь рядом. Он смотрел на неё с беспокойством. — Ты назвала Малфоя «мистером» три раза. Один раз при слизеринцах, один раз при всех и один раз при Снейпе. Это не нормально. — Это игра. — Какая игра? — Долгая, — сказала она. — И я в ней выиграю. Она поцеловала его в щёку, чтобы он отстал, и поднялась в спальню. В спальне, перед зеркалом, она смотрела на своё лицо — с остатками макияжа, который когда-то подарил Малфой. Помада вишнёвого цвета почти стёрлась, но губы всё ещё казались ярче обычного. — Ты не победишь, — прошептала она своему отражению. — Никто не победит. А где-то в подземельях Слизерина Драко Малфой сидел на своей кровати, перебирал в руке маленький флакон — такую же помаду, как у Гермионы, запасную — и улыбался в темноту. — Не победит, — согласился он с кем-то невидимым. — Но игра будет прекрасной. Он положил помаду в ящик тумбочки, рядом с чёрной меткой на предплечье, которая, казалось, пульсировала в такт его сердцу. И подумал о том, что цена, которую он назначит, будет не в галлеонах. И даже не в унижениях. Она будет в чём-то, что он сам боялся себе признать. Но об этом — ни звука. Даже чёрной метке. Так закончилась четвёртая глава. Кто-то учился унижаться с достоинством, кто-то — усмехаться впервые за двадцать лет, а кто-то — понимать, что обращение на «вы» может звучать как поцелуй, если достаточно долго вслушиваться. Но это, конечно, слишком романтично для нашей истории. Или нет? Решим позже.