In Debita

Глава 5. О прожигающих взглядах, прогулах и королевских родственниках, которые всё усложняют После урока зельеварения Гермиона поняла одну важную вещь: Малфой смотрит на неё. Не так, как смотрел раньше — с издёвкой, с превосходством, с ленивым любопытством кота, который нашёл мышку, но пока не решил, играть с ней или съесть. Теперь он смотрел иначе. Он смотрел так, будто она была книгой, которую он читал на неизвестном языке, но отказывался откладывать, пока не переведёт каждое слово. Он смотрел на неё в Большом зале, когда она ела овсянку. В коридорах, когда она шла на трансфигурацию. На квиддичном поле, когда она случайно проходила мимо тренировки (она не случайно проходила, она искала Рона, но это неважно). И каждый раз, когда его взгляд — тяжёлый, с изумрудным отливом поверх чёрной подводки — касался её, внутри Гермионы что-то загоралось. Не любовь. Не похоть. Не ненависть. Что-то более примитивное. Например, пожарная сигнализация, или чувство самосохранения, или тот самый инстинкт, который заставляет кролика бежать, когда над ним нависает тень ястреба. Она убегала. В первый раз — просто быстро пошла. Во второй — почти побежала. В третий — спряталась в женском туалете на третьем этаже и просидела там десять минут, глядя на своё отражение в зеркале и шепча: «Ты Грейнджер, ты лучшая ученица века, ты не боишься никаких Малфоев». Зеркало не ответило. Но выглядело скептически. — Ты чего? — спросил Гарри, когда она вышла из туалета с видом человека, который только что пережил землетрясение и потерю кошелька. — Ничего, — ответила она. — Просто… воздух спёртый. — В Хогвартсе спёртый воздух только в подвалах Снейпа, — заметил Гарри. — Ты выглядишь так, будто тебя преследуют. — Меня не преследуют. — Малфой смотрит на тебя уже третью неделю, — сказал Гарри спокойно, как констатацию факта. — Я посчитал. В среду он смотрел семнадцать раз за завтраком. Это в среднем раз в две минуты. — Ты считал?! — Мне скучно на завтраках. Рон жуёт с открытым ртом, а ты смотришь в тарелку. Кто-то же должен следить за обстановкой. Гермиона закрыла лицо руками. — Я не могу, Гарри. Я не могу, когда он так смотрит. У меня всё горит. Я чувствую себя… я чувствую себя куском драконьего мяса на сковородке. — Романтичное сравнение. — Это не романтика! Это какой-то магический пожар, который непонятно как тушить. Гарри вздохнул с видом человека, который уже всё понял, но говорить не будет, потому что ему ещё жить. — Может, перестанешь убегать? — предложил он. — Поговори с ним. Скажи: «Малфой, прекратите на меня смотреть, это мешает моему пищеварению». — Он скажет, что это моя проблема. — Так и есть. Гермиона фыркнула и ушла в библиотеку. Где, само собой, Малфой не мог на неё смотреть, потому что мадам Пинс выгоняла любого, кто смотрел не в книгу, а в сторону. Но на следующий день был совместный урок ЗОТИ. И она не пошла. Просто не пошла. Сказала Рону, что плохо себя чувствует, и осталась в спальне, листая учебник по трансфигурации. Мысль о том, что Малфой будет сидеть в двух рядах от неё и сверлить её взглядом, вызывала такое внутреннее напряжение, что она боялась, что её палочка выстрелит сама собой. Она прогуляла и следующий совместный урок. И ещё один. На четвёртый раз, когда она уже собралась свернуть в сторону спальни вместо лестницы к классу Истории магии (где Малфой тоже присутствовал, потому что даже Пожиратели смерти не освобождаются от гоблинских восстаний), из-за угла вынырнула чёрная мантия, и чья-то рука с чёрными ногтями и татуировкой на фалангах схватила её за локоть. — А-а, — сказал Драко, и его голос был сладким, как сироп, в который добавили мышьяка, — наша Грейнджер решила, что образование — это для нищих. Прогул четвертый за неделю. Я слежу. — Отпусти, — она дёрнула руку, но он держал крепко. — Нет. — Он развернул её к себе. Вблизи его глаза казались ещё более огромными — подводка делала их бездонными. — Ты что, маленькая девочка, которая боится, что на неё посмотрят? Ты Грейнджер, мать твою, лучшая ученица за последние сто лет. А ведёшь себя как первокурсница, которую застукали за кражей сладких перьев. — Я не боюсь, — соврала она. — Мне просто не нравится… — Что? Мой взгляд? — Он наклонил голову, и пирсинг в брови сверкнул. — Ах, Грейнджер. Ты даже не представляешь, что я могу делать взглядом. Например, я могу заставить котёл взорваться, просто посмотрев на него с неприязнью. Я практиковался на Уизли. — Рон не котёл. — Рон — ходячий котёл, который иногда разговаривает, — парировал Драко. — Но не отвлекайся. Мы говорим о твоих прогулах. Он отпустил её локоть, но не отошёл. Наоборот — скрестил руки на груди и уставился на неё сверху вниз, как строгий преподаватель, который застал студента за курением в туалете. — Ты, Грейнджер, не имеешь права прогуливать уроки. — Голос его стал низким, почти отеческим, но с той же ядовитой ноткой. — Твоя жизнь, какой бы никчёмной она ни была в моих глазах, держится на трёх китах: знания, долги и моё настроение. С знаниями ты можешь что-то сделать. Без знаний ты — ничто. Просто девочка с накрашенными губами и кучей проблем. — Как пафосно, — выдохнула она. — Пафосно, но верно. — Он шагнул ближе. — Ты думаешь, я трачу на тебя время, потому что мне нечем заняться? Я мог бы сейчас пытать маглов в подвалах или писать письмо Тёмному лорду о том, как проходят мои успехи в убийстве невинных. Но вместо этого я стою здесь и читаю тебе лекцию о важности образования. Знаешь почему? — Почему? — голос её дрогнул. — Потому что, — он почти прошептал, — когда придёт время платить, ты должна быть в лучшей форме. Тупой должник — это скучно. А мне, Грейнджер, не нужна скука. Мне нужна ты — умная, злая, с горящими глазами. Не эта тряпка, которая прячется от моих взглядов по туалетам. Она молчала. Внутри у неё действительно всё горело, но теперь это был другой огонь — не страх, а что-то вроде стыда, смешанного с яростью. — Ты поняла? — спросил Драко. Гермиона кивнула. — Словесно, Грейнджер. — Поняла, мистер Малфой, — процедила она. — И что ты будешь делать? — Ходить на уроки. — Все? — Все. Он улыбнулся. Удовлетворённо, как удав, который только что проглотил кролика и теперь переваривает его с наслаждением. — Умница, — сказал он, и это слово прозвучало почти ласково. — А теперь иди. У тебя через десять минут ЗОТИ. Опоздаешь — я скажу Снейпу, что ты списывала на зельях. — Ты сам дал мне ответы! — Докажи. — Он развернулся и ушёл, не оглядываясь. Гермиона пошла на урок. И просидела всё занятие, чувствуя на себе его взгляд. Но теперь она не убегала. Она сидела ровно, сжимая перо так, что оно трещало, и думала о том, что ненавидит его. Ненавидит так сильно, что это почти похоже на… ну, на что-то другое. Но она не давала этому названия. --- Часть вторая, в которой совы приносят новости, а Дамблдор радуется как ребёнок Через три дня после этого разговора Хогвартс гудел. Гудел так, как может гудеть только замок, полный подростков, которые узнали, что к ним едут иностранные студенты. Но не простые студенты. Из Франции. Дальние родственники Малфоев по материнской линии. Принц и принцесса. Не в смысле «так их называют за красоту». В прямом смысле. Их отец был каким-то дальним отпрыском древнего королевского рода, который правил кусочком Франции, пока кто-то не отрубил им головы во время Революции. Но титулы остались. И деньги. И очень странные имена. Филип и Меланхолия де ла Кур. — Меланхолия? — переспросил Рон, когда Гарри прочитал это в «Ежедневном пророке». — Кто называет ребёнка в честь грусти? — Французы, — пожал плечами Гарри. — Или Малфои. Хотя одно и то же. — Они учатся в Бобатоне, но решили провести семестр в Хогвартсе, — прочитала Гермиона из официального письма Макгонагалл. — По личному приглашению Дамблдора. Говорят, Филип — гениальный зельевар, а Меланхолия — лучшая на своём курсе по защите от тёмных искусств. — О Мерлин, — простонал Рон. — Ещё один Малфой? Нам и одного хватало. — Двоих, — поправил Гарри. — Брат и сестра. Значит, два Малфоя плюс наш Драко. Итого три. — Я не переживу, — сказал Рон и зарылся лицом в пирожок. Гермиона ничего не сказала. Она думала о том, как отреагирует Драко на приезд родственников. И почему-то ей было не по себе. --- Принц Филип оказался высоким блондином с аристократической бледностью и вечной лёгкой улыбкой, которая не касалась глаз. Он был красив той пугающей красотой, которая обычно бывает у статуй в заброшенных часовнях. Никакого пирсинга, никаких татуировок — только безупречный костюм и палочка из грушевого дерева, которую он крутил в пальцах как фокусник. Принцесса Меланхолия носила своё имя как платье — с достоинством и лёгкой обидой на мир. У неё были длинные тёмные волосы, огромные серые глаза и привычка смотреть на всё так, будто она только что узнала о смерти любимого хомячка. Она была красивой, но печальной, и эта печаль притягивала взгляды (в основном мальчиков, которые думали, что смогут её развеселить; никто не смог). Их встречали в Большом зале в пятницу вечером. Дамблдор был в мантии с золотыми звёздами и явно пребывал в хорошем настроении. Профессор Макгонагалл выглядела так, будто её заставляли участвовать в детском утреннике. Снейп стоял в углу, скрестив руки, и его лицо было непроницаемым, как врата Азкабана. — Добро пожаловать, дорогие гости! — провозгласил Дамблдор, и его голос разнёсся по залу, заглушая шёпот. — Филип и Меланхолия де ла Кур! Для нас большая честь принимать потомков древнего рода в стенах Хогвартса. Я уверен, что их пребывание здесь будет… просветительным для всех нас. — Особенно для нас, — прошептал Рон, — потому что мы узнаем, как это — жить с людьми, у которых есть собственный герб. — Рон, заткнись, — шикнула Гермиона. Она украдкой посмотрела на Драко. Он сидел за столом Слизерина, прямой как палка, и его лицо было каменным. Ни улыбки, ни радости. Когда Филип, подходя к нему, похлопал его по плечу, Драко чуть заметно поморщился. Когда Меланхолия села рядом и что-то прошептала ему на ухо, его скулы напряглись. Ужин был шикарным. Даже по меркам Хогвартса. Золотые тарелки (обычно они появлялись только на пирах), блюда, которых никто никогда не видел — улитки в чесночном соусе, жареные каштаны с трюфелями, какое-то розовое желе, которое мурлыкало, если его долго не есть. Эльфы выложились по полной. Дамблдор произнёс длинную речь, в которой были и шутки про горгулий, и намёки на древние пророчества, и даже один анекдот про волшебника, который потерял свою палочку в банке с огурцами. Никто не понял, смеяться или нет. Засмеялся только Филип — вежливо, но с лёгким оттенком превосходства. Меланхолия не улыбнулась. И в самый разгар пиршества, когда все уже наелись и начали перешёптываться, Снейп поднялся из-за стола, медленно, как похоронный кортеж, и подошёл к почётным гостям. В руке он держал чёрный конверт. Никаких украшений. Никакой надписи. Просто чёрная бумага, которая, казалось, впитывала свет. — Месье, мадемуазель, — произнёс Снейп низким голосом. — Позвольте вручить вам небольшой подарок от лица… некоторых обитателей Хогвартса. Он протянул конверт Филипу. Тот принял его с лёгким поклоном, но его пальцы чуть заметно дрогнули. Меланхолия подалась вперёд, в её печальных глазах мелькнул интерес — первый за весь вечер. — Нам не открыть его сейчас? — спросил Филип, пытаясь заглянуть внутрь (конверт был запечатан чёрной сургучной печатью без знаков). — Это было бы… неосмотрительно, — ответил Снейп. — Откройте в своей гостиной. Наедине. И он вернулся на место, оставляя за собой шлейф напряжения. Зал загудел с новой силой. Что в конверте? Деньги? Угроза? Приглашение на чай с отравленными печеньями? Заклятие, которое убьёт их через три дня? Снейп был способен на всё. — Ставлю пять галлеонов, что там слеза феникса, — сказал Гарри. — Десять, что там инструкция, как не бесить его на уроках, — ответил Рон. — Сто, что там ничего нет, — прошептала Гермиона. — Пустой конверт. Чтобы они мучились. Гарри и Рон посмотрели на неё с уважением. А Драко, сидевший за столом Слизерина, вдруг перехватил взгляд Гермионы. На этот раз он не смотрел на неё с насмешкой. Он смотрел с предупреждением. «Будь осторожна», — говорил его взгляд. «Это только начало». Гермиона отвела глаза. Но внутри снова загорелось. На этот раз не от его взгляда. От чёрного конверта, который лежал теперь на столе перед принцем и принцессой, и от того, что никто, абсолютно никто не знал, что в нём. Даже Дамблдор, когда провожал гостей, мельком взглянул на Снейпа с любопытством, которого не скрыл. «Хогвартс становится страннее», — подумала Гермиона. И поняла, что это ещё не предел. --- Часть третья, в которой никто не спит, а чёрный конверт не даёт покоя В гостиной Гриффиндора до полуночи гадали, что же в конверте. Лаванда предполагала любовное письмо от Снейпа (её тут же закидали подушками). Невилл думал, что там редкое семя какого-то растения, которое Снейп хочет, чтобы они вырастили. Симус Финниган утверждал, что конверт заминирован. Гермиона молчала. Она смотрела на гобелены, изображающие подвиги Годрика Гриффиндора, и думала о другом. О том, как Малфой предупредительно смотрел на неё. О том, как его пальцы сжимали вилку, когда Филип сел рядом. О том, что в этой игре появились новые фигуры, и она понятия не имеет, кто они. — Ты чего? — спросил Рон, садясь рядом. — Выглядишь так, будто у тебя внутри война. — Война, Рон. Именно. Он обнял её. Она прижалась к нему, но почему-то чувствовала не тепло, а холод. Как будто её настоящее место было не в этих объятиях, а в другом — холодном, опасном, с подведёнными глазами и чёрными конвертами. Она отогнала эту мысль, поцеловала Рона в щёку и пошла спать. Но ей снился чёрный конверт, который открывался сам собой, и оттуда вылетала стая чёрных бабочек, которые садились на лицо Малфоя и превращались в татуировки. А наутро выяснилось, что Филип и Меланхолия переводятся на их курс. И что Филип будет сидеть рядом с Драко на зельях. А Меланхолия — с Гермионой на ЗОТИ. Потому что мир, как известно, любит иронию. Так закончилась пятая глава. Кто-то получил чёрный конверт, кто-то — новых родственников, а кто-то — очередной повод для бессонницы. И только профессор Снейп, сидя в своём подвале, перебирал сушёных жаб и тихо усмехался. В конверте лежала фотография. Старая, чёрно-белая. Два мальчика и девочка на фоне заброшенного поместья. Один из мальчиков был очень похож на Драко. Другой — на Филипа. А девочка, которая стояла между ними, улыбалась так, будто уже знала, что умрёт первой. Но это, конечно, не имеет значения. Или имеет?