In Debita

(В прошлой главе было упоминание запрещенной на территории РФ организации, я против это, история и все персонажи вымышлены и просто шутят так) СТРОГО 18+ Глава 7. О французской песне, магии без учебников и тайне, которую нельзя рассказывать даже под пытками Луна поднялась выше, озеро потемнело, а звёзды высыпали на небо как рассыпанные галлеоны — кому-то повезло, а кому-то нет. Валерио, который до этого момента ограничивался шутками про член и попытками поймать ртом виноград, вдруг стал серьёзным. Он встал, отряхнул брюки и отошёл к воде. — А теперь, — сказал он, — я спою вам кое-что. Не потому, что вы просили, а потому, что ночь слишком хороша, чтобы не добавить в неё немного французского позора. — Ты не поёшь, — заметил Драко лениво. — Ты издаёшь звуки, похожие на крик раненого феникса. — Сегодня я пою. Заткнись и слушай, кузен. Мел вздохнула, но с улыбкой. Она достала откуда-то из-под пледа маленькую деревянную шкатулку, открыла её — и оттуда полилась музыка. Не заклинание, не звук с магнитофона, а что-то живое. Струны, которых не было в воздухе, но которые звучали так, будто невидимый оркестр затаился в каждой травинке. Гермиона никогда не слышала такого. В Хогвартсе музыка была либо хором на Рождество, либо Филчем, который бил в колокол. Валерио закрыл глаза. Его голос — низкий, чуть хриплый — поплыл над озером, смешиваясь с лунным светом. Он пел на французском, и Гермиона понимала слова (спасибо маме, которая заставила её учить язык в детстве, «на всякий случай, если мы поедем в Диснейленд»). Он пел о свободе. Не той, которую дают законы, и не той, которую можно отнять. Припев врезался в неё как нож в сливочное масло — остро и сладко одновременно: «L'amour n'a pas de chaînes, Pas de nom, pas de honte. Il est le vent qui brise les portes, Il est le feu qui les franchit.» («У любви нет цепей, Нет имени, нет стыда. Она — ветер, ломающий двери, Она — огонь, который их перешагивает.») Он повторил припев дважды, и второй раз — громче, почти вызывающе, глядя почему-то на Мел, а потом на Гермиону. Его глаза в свете луны казались почти прозрачными, и в них было что-то, отчего Гермиона поняла: он поёт не просто так. Он поёт о себе. О них. Когда песня закончилась, музыка в шкатулке затихла. Валерио поклонился — шутовски, с рукой на сердце — и рухнул обратно на плед. — Ну как? — спросил он, заправляя за ухо выбившуюся прядь. — Оценивай строго, я не для тебя старался, я для вечности. — Это было... — Гермиона не могла подобрать слово. — Я никогда не слышала такой магии. Музыка из шкатулки… она была живая. Это не заклинание. Я не читала о таком ни в одной книге. — Потому что об этом не пишут в книгах, — сказал Валерио просто. — Есть вещи, Герми, которые передаются по наследству не через пергаменты, а через кровь. Это магия моей бабушки. Она умела запечатывать музыку в предметы. Не заклинания — чувства. Вот, слышишь? Он поднёс шкатулку к её уху. И Гермиона услышала не мелодию, а то, что стояло за ней: тоску по несбывшемуся, горечь разлуки и надежду — тонкую, как паутина. — Это невероятно, — прошептала она. — Я должна это записать. Изучить. Возможно, есть теория... — Нет, — прервал её Валерио, и его голос вдруг стал твёрдым. — Не надо. Эта магия не для учебников. И не для любопытных умов. Она для тех, кто умеет чувствовать, а не только анализировать. Ты умеешь? — Он посмотрел на неё в упор. — Или ты вся — один большой аналитический ум, который боится признать, что некоторые вещи нельзя объяснить? Гермиона хотела обидеться, но не смогла. Потому что он был прав. — Я умею, — сказала она тихо. — Просто я привыкла, что у всего есть причина. — У любви нет причины, — вмешалась Мел. — У свободы тоже. Ты знаешь, почему ты здесь, с нами, а не в своей гриффиндорской башне с рыжим? — Потому что Драко наложил на меня чары, чтобы я не могла говорить с Роном. — Это причина, — кивнула Мел. — А настоящая — внутри. Ты хотела прийти. Ты устала быть правильной. Ты устала от того, что все ждут от тебя только правильных решений. А мы — неправильные. И тебе это нравится. Гермиона не ответила. Протянула руку и дотронулась до шкатулки. Та была тёплой. — Сладкая, — сказал Валерио, улыбнувшись. — Или как тебя называть? Персик? Я буду называть тебя Персик. У тебя цвет щёчек, когда ты смущаешься, точно как у персика. — Не называй меня Персик, — буркнула Гермиона, но уголки губ предательски поползли вверх. — Хорошо, Персик. Она закатила глаза. --- Часть вторая, в которой Гермиона задаёт вопрос и получает счёт за кофе Час спустя, когда вино окончательно выветрилось, а звёзды стали слишком яркими, а холод — слишком настойчивым, компания начала собираться в замок. Валерио и Мел шли впереди, обнявшись, и их дыхание сливалось в одно облачко пара. Драко и Гермиона — за ними, разделённые расстоянием в локоть, но каким-то магнитом друг к другу. — Что происходит между Валерио и Мел? — спросила Гермиона тихо, когда французы скрылись за поворотом. Лестница на четвёртый этаж была пуста, портреты притворялись спящими, свечи мигали как будто заговорщицки. Драко остановился. Повернулся к ней. Его глаза в полутьме казались чёрными, подводка смешалась с тенями. — Хочешь знать? — спросил он. — Я отвечу. Но за это ты кое-что сделаешь, Гермиона. — Что именно? — Каждое утро, перед завтраком, ты будешь приносить мне кофе. Кофе, а не эту бурду, которую эльфы варят для всех. Чёрный эспрессо, с пенкой, с двумя ложками сахара и сливками. Поставишь передо мной — и ничего не скажешь. Просто поставишь и уйдёшь. Она уставилась на него. — Это... это всё? Ты хочешь, чтобы я была твоей официанткой? — Я хочу, чтобы ты была рядом, — поправил он. — Каждое утро. Чтобы ты привыкла ко мне. Чтобы твой день начинался с меня. Это странное желание, я знаю. Но я Пожиратель смерти, мне положены странные желания. — А если я откажусь? — Тогда ты никогда не узнаешь, что происходит между Валерио и Мел. Будешь гадать. Домысливать. А это хуже, чем знать правду. Правду можно спрятать в дальний угол души и не смотреть на неё. А догадки будут есть тебя изнутри. Она молчала. Внутри боролись любопытство (огромное, как дракон) и гордость (тоже немаленькая, но уже потрёпанная). — Хорошо, — сказала она. — Я буду приносить тебе кофе. Но ты будешь пить его быстро, чтобы никто не заметил. И если кто-то спросит, я скажу, что проверяю, не отравил ли ты его. — Отравил, — усмехнулся Драко. — Сахаром. Она фыркнула. Он наклонился к ней (не поцеловать, просто так, для остроты момента) и прошептал: — Они любят друг друга. Валерио и Мел. Встречаются. Уже два года. Они брат и сестра. Родные, не приёмные. Общий отец, общая мать. И они спят вместе. Гермиона отшатнулась. Её лицо побелело — сначала от шока, потом от осознания. — Это... это инцест, — выдохнула она. — Это запрещено. Это неправильно. Это... — Осуждаемо, — закончил за неё Драко спокойно. — Да. Именно. Поэтому это секрет. Родители подозревают, но молчат — потому что Валерио их любимый сын чтобы люди меньше задавали вопросов). На самом деле он такой же крови де ла Кур, как и Мел. И они решили, что им плевать на законы. И на магию. И на всё. — Ты... ты тоже так считаешь? — прошептала Гермиона. — Я считаю, что не моё дело, — пожал плечами Драко. — Они любят друг друга. Не делают никому больно. Не хвастаются. Просто живут. Им тяжело, поверь. Никто не выбирает, в кого влюбиться. Даже если этот кто-то — твоя сестра. Он помолчал. — К тому же, они единственные, кто не предал меня. Когда мой отец попал в немилость у Тёмного лорда, именно Валерио и Мел прислали мне ту самую фляжку с вишнёвым огневиски, которую я пил в Выручай-комнате. Они приехали сюда не учиться. Они приехали поддержать меня. Потому что мы семья. Какая бы странная она ни была. Гермиона прислонилась к стене. В голове шумело. Слишком много информации за одну ночь: песня о свободе любви, тайная магия чувств, брат и сестра, которые... — Зачем ты мне это рассказал? — спросила она. — Потому что ты спросила. И потому что я хочу, чтобы ты знала: я не осуждаю. И если когда-нибудь ты сделаешь что-то, что другие назовут неправильным... я буду рядом. Не осуждать. — Грандиозное заявление для человека, который заставил меня бросить парня и носить ему кофе. — Я же говорил, я сложный, — Драко улыбнулся той улыбкой, которая почти была доброй. — Иди спать, Гермиона. Завтра в восемь утра жду кофе. Не опаздывай. Она пошла. Но на полпути обернулась. — Валерио попросит меня держать их тайну? Он же понял, что я догадалась. — Уже попросил, — кивнул Драко. — Пока вы шли, я шепнул ему, что ты знаешь. Он сказал передать: «Персик, если расскажешь хоть одной живой душе, я спою тебе песню про наш роман на утренней линейке. С аккомпанементом». Думаю, это намёк. Гермиона фыркнула. Но внутри что-то потеплело. Может, вино. Может, усталость. А может, то самое чувство, которое нельзя объяснить. --- Часть третья, в которой кофе становится утренним ритуалом, а Гермиона учится молчать На следующее утро она встала в семь тридцать. Умылась. Надела мантию. Спустилась в Большой зал, когда там было ещё пусто — только эльфы расставляли тарелки и Снейп пил свой неизменный чай, глядя в одну точку с видом человека, который уже пережил всё и даже больше. Гермиона подошла к столу Слизерина. Нашла место Драко — там, где он сидел всегда, лицом к дверям, чтобы видеть всех входящих. Поставила перед пустым стулом чашку. Чёрный эспрессо, две ложки сахара, пенка, сливки. Потом отошла к гриффиндорскому столу и села спиной к нему. Чтобы не видеть, как он придёт. Чтобы не видеть его лицо, когда он увидит чашку. Но через пять минут она всё равно обернулась. Драко сидел на своём месте. В руке — чашка. Он пил медленно, с удовольствием, прикрыв глаза. Когда она посмотрела, он открыл один глаз и подмигнул ей. Она отвернулась. — Ты чего красная? — спросил Гарри, садясь рядом с тостом. — На улице холодно, — сказала она. — Мы в замке. — Температура везде одинаковая, Гарри, отстань. Гарри посмотрел на неё, потом на Драко, который поднял чашку в шутливом тосте, и вздохнул. — Я уже ничего не понимаю, — сказал он. — Зато я понимаю, — сказала Гермиона. — И это самое страшное. Она не стала рассказывать ни про чары, ни про кофе, ни про тайну Валерио и Мел. Она просто сидела и ела овсянку, чувствуя на себе довольный взгляд серебристых глаз с другого конца зала, и думала о том, что её жизнь официально превратилась во французскую мелодраму с элементами чёрной магии и инцеста. И что ей это, чёрт возьми, нравится. Так закончилась седьмая глава. Кто-то пел о свободе любви, кто-то пил кофе по утрам, а кто-то нёс на своих плечах тайну, которая могла разрушить всё. Но пока что ноша не казалась тяжёлой. Потому что впервые в жизни Гермиона Грейнджер чувствовала себя не частью учебника, а частью настоящей, пусть и изуродованной, истории. А истории, как известно, не выбирают. Их просто проживают. Иногда с песней. Иногда с кофе. Иногда — с братом, который смотрит на сестру так, будто она — весь его мир. Это неправильно. Это осуждаемо. Но это — есть. И, возможно, в этом что-то есть.