is the flicker of a streetlight

***

Боже милостивый, Руки Майка всё ещё гудят, будто их ударило током. Будто он сунул вилку в розетку, и ток так и не перестал идти. Это Ты? Это наказание? Они кажутся неправильными. Не просто холодными. Исчезнувшими. Будто нервы выскребли и заменили статикой. Он сгибает пальцы, и движение ощущается отстранённым, запоздалым, будто они принадлежат кому-то другому. Ему это не нравится. Ему не нравится не чувствовать свои руки. Потому что если он не чувствует своих рук, он не сможет проверить, холодны ли руки Уилла. Он не сможет переплести их пальцы и убедиться, что там всё ещё есть тепло. Всё ещё жизнь. Всё ещё пульс. Это ли Ты забираешь у него? Вот что случается, когда врёшь и поёшь слова, которые не имеешь в виду? Когда притворяешься, что веришь? Когда хочешь того, чего Ты не одобряешь? Может, дело в холоде. Может, дело в — Рация снова трещит, прежде чем Мюррей успевает что-то сказать. — Майк? — Джонатан, теперь ближе. — Чувак, серьёзно, где ты? Уилл залез наверх минут пять назад. — Что? — говорит он слишком быстро, голос срывается. — Уже? — Ага, — отвечает Джонатан, голос приглушён шумом ветра и криками на фоне. — Сказал, что подождёт у вершины. Мы двигаемся. Можешь притащить эти провода сюда сейчас? Майк выдыхает так сильно, что почти больно. — Да — да, иду. — Он кладёт бомбу под сиденье, в безопасное место. Ветер съедает остаток. Он распахивает дверь фургона, прежде чем кто-то успевает сказать что-то ещё, и ветер сразу же бьёт в него, когда он хватает ближайшую коробку с катушками, металл лязгает, и он срывается с места к основанию вышки. Земля скользкая, грязь чавкает под его ботинками, когда они скользят. Майк чуть не роняет катушки, прижимая их к груди, но продолжает бежать. Шторм становится громче. Не просто гром, а низкий, непрекращающийся стон чего-то массивного, движущегося далеко, над миром. Воздух пахнет неправильно. Гнилью, солью и дымом, смешанными в уродливом ушибленном супе. Он достигает вышки и не замедляется, просто бросает коробку к ногам Джонатана. Стив и Дастин одаривают его неодобрительными взглядами. В ответ раздаются крики, потерянные в ветре. Майк хватается за первую перекладину и начинает карабкаться, поднимаясь по лестнице через две ступеньки. Кассета в кармане бьётся о колени. Ветер щиплет уши, треплет его шапку, пока она наконец не срывается с его лба и не исчезает в темноте. Его уши чувствуют холод, когда волосы взлетают дикими кудрями, сильно оттянутыми назад порывами, растягивая кожу головы так, что он чувствует себя снова двенадцатилетним, слишком быстро съезжающим на велосипеде с холма. Майк карабкается быстрее. Его руки горят. Пальцы немеют, металл, за который он держится, холодный. И чем выше он поднимается, тем хуже становится шторм. Вышка дрожит под ним, металл гудит, вибрирует сквозь его кости. Гром гремит так громко, что кажется, будто он внутри его груди. Майк затаскивает себя на верхнюю платформу и — Уилл. Он здесь. Небрежно облокотившись на край, локти на металлических перилах, смотрит вниз. На нём нет куртки. Но рукава его рубашки развеваются на ветру, волосы двигаются мягко, но не неистово, будто даже ветер в Изнанке действует на него иначе. Или, может, это просто волосы в бурю. Трудно сказать. Уилл не оборачивается. Его руки на перилах, розовые от холода. Они не костлявые. Не неправильные. Никаких лиан, никакой крови. С ним всё в порядке. Слава Богу — если такой существует — с ним всё в порядке. Он в порядке. Облегчение обрушивается на Майка так сильно, что почти причиняет боль, будто что-то внутри его груди отцепляется всё сразу и оставляет его пустым. Он давит это в себе, заставляя своё лицо выглядеть не так, будто он вот-вот заплачет или вырвет, или упадёт на колени на решётку из металлолома. Вместо этого он подходит ближе. Ветер здесь жестокий, бушует вокруг вышки, дёргает его джинсы, гремит конструкцией под их ногами низким металлическим стоном. Гром снова грохочет, и волосы Уилла всё ещё не двигаются неправильно, когда он наконец поворачивается. Его глаза карие с зеленцой. Просто карие с зеленцой. На секунду лёгкие Майка отказывают, и он заставляет себя двигаться! Не бежать, не хватать, не кричать имя Уилла, как разорванную пополам молитву. Чёрт, он такой идиот. Гром гремит почти прямо над головой, вибрируя сквозь вышку, под его глупыми холодными ногами и вверх по его тонким костям, но, эй. По крайней мере, рядом никого нет. — Привет, — говорит Уилл, будто это нормально. Будто они не стоят в центре апокалипсиса на радиовышке в мёртвом мире. — Привет, — слишком быстро отвечает Майк, голос всё равно почти срывается. Уилл снова смотрит вниз сквозь дождь. Далеко внизу Джойс крепко обнимает Хоппера, лбом прижавшись к его груди. Эл и Кали ждут у фургона, силуэты в грозе. — Они скоро уйдут, — быстро, тихо говорит Майк. — Я знаю, — говорит Уилл. Молния снова вспыхивает, обесцвечивая мир на долю секунды и освещая лицо Уилла, и Майк ненавидит, как сильно ему хочется, чтобы это продолжалось, только чтобы он мог продолжать доказывать себе, что этот Уилл настоящий. Что этот Уилл здесь. Что этот Уилл в порядке. Ему хочется спросить: это я виноват? Вместо этого выходит — — Прости. Уилл моргает. У него всегда были длинные ресницы. — Что? — Я — не за то, что ты сказал. Это прозвучало неправильно. Я имею в виду — Майк проводит рукой по мокрым волосам, пальцы цепляются, дыхание сбивается. Слова нагромождаются за зубами, тяжёлые и бесполезные. — Я должен был быть рядом — с тобой! «И меня не было, и —» «И я продолжаю думать, что если бы я просто обращал больше внимания, если бы я не был таким — таким эгоцентричным, то, возможно, тебе не пришлось бы проходить через всё это одному». «Я должен был замечать такое», — сдавливает Майк, глотая так сильно, что почти болит надгортанник. — «Я должен был!» Гром гремит над головой, достаточно близко, чтобы почувствовать, будто Бог захлопывает дверь перед его лицом. «А я не заметил». Вышка содрогается под их ногами, металл стонет под новым весом. Потому что, несмотря на все правила, которым его когда-либо учили, произнесённые как заповеди с кресла-трона, или высеченные в какой-то пыльной книге, оставленной гнить на журнальном столике, всё ещё существуют низкие, настойчивые голоса, эхом отдающиеся в запертых углах сознания Майка. И когда вышка снова стонет, он точно знает, где сейчас эти голоса: в больнице, окружённые стерильными простынями. Его отец далеко внизу, обездвиженный. Тед распластан на кровати, как тело, уже тренирующееся для могилы. Руки Теда сложены. Рот Теда открыт. Тед, отдыхающий под люминесцентными лампами вместо всемогущего Солнца, в этой трупно-неподвижной манере, от которой Майку становится жестоко, тошнотворно легче. Слишком далеко внизу, чтобы какой-либо «святой дух» мог до него дотянуться. — Прости, — снова говорит Майк, тише на этот раз, будто повторение достаточное количество раз может превратить это в белого голубя, несущего правильное послание. — Кажется, я продолжаю извиняться, потому что если нет, то — я чувствую себя идиотом. Гром гремит, так громко, что вышка вибрирует под ними, сквозь его рёбра, прямо в гнилую, грешную часть его груди, помеченную как мораль. — Прости, — шепчет Майк на этот раз. Уилл смотрит на него долгий момент. В этом есть что-то нереальное, в том, как он стоит там на фоне рваного неба, свет сочится вокруг него, красивые светлые русые кудри поднимаются ветром, который, кажется, не касается Майка так же. Он чувствует себя, внезапно, будто смотрит на что-то, что ему не позволено видеть. Что-то запретное. И каким-то образом это ощущается ближе к вере, чем всё, чему его когда-либо учили. — Тебе не нужно извиняться, — говорит Уилл. Майк отрывает взгляд, смотрит на свои большие пальцы, теребящие манжеты рукавов. На что угодно безопаснее лица Уилла. — Ты не идиот, — шепчет Уилл, так нежно. — Ты не идиот. Молния мерцает далеко теперь, отдалённая и мягкая. Такая нежная, как вспышка камеры Джонатана, фотографирующая их, когда им было двенадцать. — Я сам не понимал этого долгое время, — продолжает Уилл. Его голос спокоен, будто шторм не бушует вокруг них. Он держит лицо повёрнутым к ветру, и Майк гадает, как это вообще возможно. — Я думаю.. так должно было случиться. Мне нужно было самому найти выход. — Но важно то, что ты здесь сейчас. Ещё один вдох, мягче. — И ты всё ещё думаешь, что мы можем быть друзьями. «Что?» Вышка шатается. И внезапно слово «друзья» ощущается как что-то, у чего не хватает части. Будто «лучшие» оторвали спереди, как пластырь, и бросили в бурю. «Я имею в виду —» «Не надо». Это не просто покачивание, вышку начинает тянуть, будто сам мир смещается в сторону, будто небо вот-вот упадёт на них. «Пожалуйста. Не говори так». Разрыв в небе — больше не рана, это поражение, линии травмы расходятся наружу, повреждение стало постоянным, и хотя Уилл не боится, Майк боится. «Я не умею как ты». Его руки трясутся, и голос звучит не как его собственный. Майку хочется убежать совсем, но некуда идти. Ему хочется кричать, хочется орать, но даже его череп знает лучше. Мальчики не плачут. «Я не могу просто говорить», — говорит он, будто если заставит слова вести себя правильно, всё остальное тоже будет. — «Извини». — Добавляет он бесполезно. — «У меня это — проблема, я знаю. Я ужасно разговариваю». О трёт лицо. — «Что я пытаюсь сказать, так это —» он смотрит вниз на металлическую решётку, потому что не может вынести вида реакции Уилла на это. Потому что смотреть на Уилла — это как стоять слишком близко к чему-то святому, когда ты ещё грязный. — «Что заставило тебя думать, что мы не будем друзьями?» Наступает пауза. Достаточно долгая, чтобы Майк понял, что Уилл ничего не сказал. На самом деле, Уилл не смотрит на него. Он смотрит мимо него. Вверх. На небо. Не с благоговением. Не со страхом. С сосредоточенностью. Будто слушает что-то, что Майк ещё не может слышать. Будто вселенная прошептала «испытай меня», и Уилл обдумывает предложение. Горизонт широко раскрывается. Светящаяся рана раскалывает небеса, изливая свет, будто другая вселенная истекает кровью в их. Рай и ад наконец признают, что они одно и то же место. Небо начинает сворачиваться само в себя, и Уилл поднимает подбородок, будто может встретить его. Будто может сражаться с ним. Будто может протащить их обоих сквозь огонь и всё равно потребовать спасения на другой стороне. Доказать миру, что они заслуживают рая. Или проклясть рай полностью без них. Гром снова гремит. Затем останавливается. Ветер затихает. Молния раскалывает небо в последний раз. Громче, хватаясь за перила. Вышка скрипит, глубокий, раскалывающийся стон. Затем — статика. Голос Джойс оживает из рации в кармане Майка, резкий и срочный, разрезая ту хрупкую вещь, которая начала формироваться между ними. Внимание Уилла мгновенно переключается на неё. Будто щёлкнул переключатель. Будто небо никогда и не имело значения. Он не смотрит на Майка. Ни разу. Майк сильно прикусывает язык, чувствуя вкус железа. Почти произнесённые слова сворачиваются внутрь себя, отступая в то место, которое не даст ему погибнуть. Внизу Лукас и Дастин быстро карабкаются вверх, силуэты на фоне умирающего света. Остальные не отстают. --- Майк не видит. Не слышит. И на одну застывшую секунду он чувствует только тепло. Солнечный свет, возможно. Нет, просто нежные руки на его лице. — Майк? — мягкий голос. Уилла. Он моргает. Он над ним, ореол из желтизны бездны, золото льётся за его головой, будто рай наконец соизволил появиться. Его руки обхватывают челюсть Майка, большие пальцы тёплые на его щеках, глаза идеальные и настоящие, и сияющие чем-то несправедливо добрым. Иногда Майк думает, что не заслуживает этого видеть, и уж кто-кто, а он не должен иметь возможность ценить такой прекрасный момент. Возможно, этот момент вовсе не реален. Может, это смерть, и он умер в реальном мире, и попал в загробную жизнь, где рай — это не жемчужные врата, а лицо Уилла. Увы, его желудок сводит судорогой. Майк дёргается в сторону и его выворачивает. Что-то густое, тёмное и неправильное выходит наружу, отвратительное, красно-чёрное, нитевидное, как полусвернувшаяся кровь. Оно падает на бледную, пыльную поверхность мира-Бездны у его ног с влажным звуком, от которого его снова выворачивает. — Ох — боже — давится Майк, вытирая рот тыльной стороной ладони. На вкус как нечто древнее. Металлическое. Как ржавая кровь и последний вздох старика. Его горло горит. Лёгкие чувствуются выскребанными наждаком, будто он дышал густой жидкостью вместо воздуха, будто он плыл по чужой крови, позволяя забрать его автономию — Он видит чью-то руку, вытаскивающую из земли, как зомби, и — Это Джонатан. Стив держит его за руки, вытаскивая его вверх через разрыв из земли внизу. Майк смотрит налево, туда, где всё ещё Уилл, рядом с ним. Позади него цепляется Джойс, руки крепко сжимают его плечи, пока Нэнси и Робин оглядываются вокруг, куда они приземлились. Майк смотрит на свои руки. Они размазаны тёмным остатком, который уже сползает, растворяясь в пыли, будто он не принадлежит этому миру не больше, чем сам Майк. Уилл выглядит нормально. Нетронутым. Даже не трясётся. Не кашляет. Просто стоит на коленях перед ним, одежда влажная и липкая, прилипает к коже, одна рука всё ещё парит возле его плеча, глаза мягкие. — Ты в порядке? — спрашивает он. Майк слабо смеётся. — Ага. Он пытается подняться и сразу же шатается, будто гравитация забыла о нём ещё в детстве. Уилл двигается к нему мгновенно, рука скользит ему на спину, поддерживая его в вертикальном положении. Вес Майка валится на него, сильнее, чем он хотел. Он знает, что жалок. Остальные уже идут впереди, голоса затихают, как эхо в другой комнате. — Я в порядке, — автоматически бормочет Майк, колено всё равно угрожает подогнуться. — Абсолютно — Он не в порядке. Земля здесь песчаная и потрескавшаяся, как выбеленные кости, как инопланетное кладбище. Пыль парит в воздухе медленными, ленивыми спиралями, как духи, шепчущие секреты на языках, которые он не должен понимать. Зубчатые скальные образования скручиваются вверх, неестественные формы и уродливые оттенки грязи. Майк запрокидывает голову, пытаясь не дать пыли попасть в глаза. Небо здесь окрашено в ржаво-красный и фиолетовый цвета, с полосами медленно движущихся облаков, которые больше похожи на газ, чем на пар. Ни солнца. Ни луны. Просто свет, источник неясен. И гравитация здесь кажется опциональной. Он переступает с ноги на ногу и почти парит. Каждый шаг легче, чем должен быть, как ходьба по дыму. Как будто земные правила гравитации, вины и послушания здесь не действуют. Майк заставляет свои мысли вернуться в строй, вместо того чтобы думать о последнем вопросе, который он задал Уиллу. У них есть задание. «Убить Векну». — Всё будет хорошо, — быстро говорит Майк, потому что Уилл замолчал и замедлил шаг, будто он не против отстать от остальных, но не может вынести, чтобы отстал Майк. — Э-м — мы знаем, что делаем, да? Майк моргает, вытирая мелкую пыль из глаз, но она продолжает лезть, надоедливая и настойчивая. Уилл не отвечает сразу. Он сканирует горизонт. Влево, вправо, вверх и вниз. Порывистый ветер шевелит тени, будто что-то движется на границе видимости. Впереди голос Нэнси разрезает ветер. — Поторопитесь! Уилл молчит. Он всегда был тихим, да, но теперь это ощущается иначе. Подвешенным, будто сам мир задерживает дыхание, ожидая, когда что-то сломается, пока Майк хочет говорить. Это душит — никогда не иметь правильных слов или правильного времени. — Уилл? — настаивает Майк, паника покусывает его голос. Он гадает, не одарит ли его какое-нибудь волшебное существо храбростью подхватить нить их разговора раньше. Уилл замедляется. Едва заметно. Достаточно, чтобы Майк уловил слабейший изгиб его рта. Тот изгиб, который должен казаться утешительным, но теперь ощущается отстранённым, недосягаемым, как воспоминание, которое ему не позволено трогать. — Ох, — говорит он наконец, голос низкий, почти личный, будто они снова делят бинбэг в подвале, спрятанные от всего, но звук проглатывается ветром, растянутый и искажённый. Затем голос Робин разрезает дюны. — Эй! — Она машет им, кричит через дюны. Майк щурится, моргая против пыли, замечая очертания чего-то массивного, движущегося на горизонте. Башнеподобная, искривлённая форма, смутно драконья в своих очертаниях, расползающаяся по линии горизонта, как кошмар. Взгляд Уилла скользит к ней. — Убить Векну, да? Слова едва покидают его рот, как мир взрывается. Яростный порыв ветра обрушивается на них, разрывая песок в облака, дёргая ноги Майка, будто он всего лишь тряпичная кукла. Тело Уилла поднимается прямо с земли, горизонтальное и безвольное. Его руки висят, как нитки сломанной марионетки. — Вот чёрт! — Майк бросается вперёд, пальцы впиваются в одну из парящих ног Уилла. — Уилл! Земля сотрясается под ними, глубокий, раскатистый толчок, и само небо, кажется, отвечает, складываясь и искажаясь с силой. Впереди остальные заметили. Они бегут назад, голоса кричат сквозь бурю, пока пальцы Майка скользят по ботинку и икре Уилла, изо всех сил пытаясь стянуть его вниз. — Уилл! Это он? Тело Уилла парит там, почти безвольное. Вдали вырисовывается искривлённый силуэт логова монстра, его паукообразная структура из костей, камня, дуги его ног стремятся пронзить небо, наполовину загораживая умирающий свет. На расстоянии оно выглядело спящим. Вблизи выглядит так, будто оно ждёт, когда кто-то со сверхспособностями придёт сражаться с ним. Ветер усиливается, едва сдвигая Майка с места, где он вкопал ноги в землю, но Уилл резко дёргает шеей вверх, тело неподвижно. Майк смотрит, как его тело парит, подвешенное подобно тому, как в MAC-Z, будто сам воздух заявил на него права. Но он не выглядит испуганным. Он даже не потеет! Нет, Уилл выглядит решительным сейчас, и он что-то говорит, только не Майку. Не кому-то снаружи. Его голос низкий, резкий, злой, проносящийся сквозь порывистый ветер, будто он чего-то требует, требует, чтобы Генри слушал. Джойс и остальные бегут назад к ним, лица напряжённые от тревоги. Она и Джонатан останавливаются, широко раскрыв глаза от парящей позы Уилла. — Уилл — Майк — что происходит?! Руки Майка всё ещё сжимают ногу Уилла, всё ещё пытаются стянуть его вниз. — Я думаю — я думаю, он говорит с ним, — говорит он, голос едва слышен над ветром. Джойс медленно кивает, глаза сужаются. — Ладно, ладно, хорошо. Ты сражайся с ним здесь, а мы подберёмся поближе к этой — штуке. Впереди логово монстра шевелится. Его искривлённые, паучьи ноги сдвигаются, раскалывая песок под ними, когда они поднимаются, стоя как часовые. Майк даже не знает, что это, собственно, такое. Только что оно живое и теперь осознаёт их присутствие. — Чёрт! — Внезапно Уилл падает с воздуха, и Майк ловит его как раз вовремя, удерживая Уилла от падения лицом вперёд в грязь. Его тело слегка валится на него, и облегчение вспыхивает в груди Майка. Они полностью в порядке! Уилл стонет, руки на голове. — Он вышвырнул меня. — Ты в порядке, продолжай пытаться проникнуть в его голову. Я понесу тебя — просто… не делай этого парящего трюка. — говорит Майк, уже уводя их дальше от этой гигантской паукообразной твари. Остальные могут сражаться с ней вблизи, Джейн, Кали и Макс сделают свою работу, спасут детей, а он и Уилл могут остаться здесь, пытаясь взломать разум Векны — Уилл хрипло смеётся, и Майк внезапно замечает мокрые полосы на его щеках. Он вытирает их, пока остальная часть группы разделяется на пары или тройки, рассредоточиваясь стратегически по песку. Вдалеке он видит, как Лукас толкает Дастина с дороги, когда одна из массивных ног монстра обрушивается вниз, вонзаясь, как живое копьё. Нэнси стреляет из винтовки, выстрелы врезаются в песок, пока Стив кричит какой-то план поверх ветра. Майк не слушает; его работа — Уилл. Он перепроверяет свои карманы. Кассета всё ещё там, провода торчат, целые. Взмах ног монстра отвлекает его внимание, внезапное движение, земля снова дрожит даже там, где они. И затем он видит это: песок взрывается в воздух, крошечная фигура вылетает из разрыва в Бездне. Она — полоса ярости, прыгающая прямо к разинутой пасти зверя, толкающая с невероятной силой против его надгортанника, кричащая, когда наносит удары. Она принадлежит миру, в котором Майк никогда не смог бы существовать. Её храбрость, он понимает теперь, была тем, чем он никогда не мог быть. Затем монстр визжит, сырым, почти человеческим звуком боли или ярости, эхом разносящимся по дюнам. Выстрелы трещат над головой; Нэнси и Лукас пытаются замедлить его, не дать ему добраться до Уилла, но Майк не замечает их. Не совсем. Его взгляд прикован к Уиллу. Уилл, который задыхается, внезапно хватаясь за грудь, падая в песок. — Что случилось?! — кричит Майк, паника раздирает его горло; он клянётся, что оно уже покрыто пылью. Он никогда не позволял себе кричать рядом с Уиллом. Не с двенадцати лет, но это всё равно вырывается наружу, потому что Уилл вцепился ему в плечи, будто боится, что ветер или Векна похитят его. Майк прижимает его вверх, пальцы впиваются ему в плечи в ответ, чувствуя, как песок кружится вокруг них. Почему-то пыль больше не летит ему в глаза. — Я в его воспоминаниях, — хрипит Уилл, глаза светятся жутким белым, голос низкий, с жаром, который не принадлежит ветру, но, кажется, повелевает им. Песок поднимается выше вокруг них, кружась, будто они стоят в центре торнадо, который ещё не сформировался. Майк сжимает хватку на плечах Уилла, приземляя его. — Ладно — ладно. Говори, что видишь. Хорошая новость в том, что Уилл не парит над землёй. Плохая новость в том, что его глаза выбелены, мерцают, как сломанная лампочка. Такого раньше не случалось, но Уилл один раз кивает, и этого достаточно Майку, чтобы убедиться, что он в порядке. — Мне тоже нужно знать, что здесь происходит. — Тон Уилла становится резче. — Да. Да, конечно — Сердце Майка колотится так сильно, что его зрение пульсирует. Он смотрит на утёс, где происходит большая часть «битвы». — Эл только что появилась. Она сражается с этой штукой. Она — она пошла прямо на неё. — Его голос тонкий. — Она у неё во рту или что-то вроде того. При звуке её имени что-то пробегает по лицу Уилла. Складка. — Векна может быть внутри? — спрашивает Уилл, его руки больше не держат Майка за плечи. — Да, наверное. — Майк сканирует хаос. — Остальные стреляют в неё. Твой брат с Нэнси — с противоположных сторон, стреляют по её ногам. Пытаются замедлить её. Как по команде, одна из массивных ног твари обрушивается на край утёса с гулким треском! Не случайно. Намеренно. Скала раскалывается. Край разрушается. — Лукас! — инстинктивно кричит Майк. Лукас ближе всех к утёсу, где Бездна обрывается в царство Изнанки. Земля, на которой они стоят, как тектоническая плита, и она уступает кусками, отделяя его крошечную фигуру от Робин и Джойс, когда монстр преднамеренно вгоняет свою конечность в камень и толкает. Земля-бездна раскалывается между ними. Робин отступает назад. Джойс хватает её. Лукас поворачивается, кричит что-то, чего Майк не слышит отсюда, затем встаёт твёрдо и стреляет, решительный, пытаясь отвлечь внимание монстра от Нэнси, которая отступает слишком близко к другому разрушающемуся краю. Голова твари дёргается. Её легко отвлечь. Слишком легко. Майк продолжает говорить, потому что если он остановится, Уилл может уйти туда, куда он не сможет последовать. — Джойс и Робин отделились от Лукаса — они по другую сторону разлома. Стив и Дастин дальше, копья наготове? Я не знаю, какой у них план, но э-э, — Он делает дрожащий выдох. — Эл всё ещё сражается, кажется. — Она побеждает? — спрашивает Уилл. Это слишком тихо. Слишком осторожно. Майк продолжает крепко держать Уилла за рубашку, будто если ослабит хватку хотя бы на дюйм, Уилл может испариться. — Не знаю. Она сильная, хорошо? У неё всё получится. — Это звучит менее убедительно вслух. — У неё должно получиться. Челюсть Уилла сжимается. Его глаза мерцают, больше белой статики, жужжащей, мерцающей за ними. — Что ты видишь сейчас? — Что ты видишь? — возражает Майк, голос теперь мягче, умоляющий. — Скажи мне. Ветер меняется. Мир наклоняется. — Генри, — говорит Уилл. Его голос меняется, немного громче, но глубже каким-то образом, растянутый усилием. — Он ребёнок. Открывает портфель. Внутри что-то есть. Похоже на оранжевую пыль, превращающуюся в чёрный дым. — Его лицо искажается, будто что-то ползает за его глазами. — Оно тянется к нему. Земля Бездны содрогается. Монстр полностью разворачивается на краю утёса, колоссальный и паукообразный, его массивное тело вздымается, будто оно внезапно осознало гравитацию. Его массивное тело раскачивается, будто оно только что поняло, что перед ним — пустой воздух. Один неверный шаг — и оно упадёт в Изнанку к внезапной смерти. Голова Уилла резко поворачивается к нему. — Нет! — Крик вырывается из него. — Эл — — ЭЛ?! — Голос Майка разрывается полностью. Паника царапает его горло. — Что происходит? Что с ней происходит?! Выражение лица Уилла искажается — боль, ужас — его рот открывается, будто он вот-вот закричит, а затем — Что-то встаёт на место. Его глаза больше не яркие. Не божественные. Они светятся, но глубоким, болезненным светом, будто что-то гниющее за витражом. Уилл смотрит прямо на него. — Он схватил её. Голос слоёный. Накладывающийся, полый. В нём нет тепла. Нет мягкости вообще. «Что?» — Он схватил её, — ровно повторяет Уилл. — Она пыталась. — Его рот слегка хмурится, будто он описывает дождь. Как плохую погоду, которая вот-вот станет хуже. — Он сломал ей шею. Нет. Эл не мертва. Она не может быть. Она выживала и в худших ситуациях. Она всегда выживает. Майк знает это так же, как знает своё собственное имя. Песок хлещет ему в лицо. Майк яростно трёт глаза, взбешённый жжением. Это просто пыль. «Уилл —» «Майк». Это не Уилл. «Она мертва». «Нет — нет. Она нет». Уилл вздрагивает, едва заметно, волосяная трещина, но Майк видит это. Его рот дрожит, будто что-то хрупкое пытается прорваться, что-то мягкое и опасное, правда, разбухающая, как пузырь, который лопнет, если до него дотронуться. На мгновение Майк думает, что он скажет это. Затем лицо Уилла закрывается. Жёстко. Захлопывается. — Ты всегда выбираешь её. Вердикт. «Уилл, перестань, это не —» «Почему мы вообще ещё друзья?» — рявкает Уилл, и на этот раз это звучит почти как он, но жестче. Что-то горькое и злое скалывается по краям. «Ты смотришь на меня и видишь что? Дело для благотворительности? Кого-то, кого нужно жалеть?» «Что — нет. Уилл, конечно нет. Ты знаешь, что это не —» И как живот Майка раньше, земля содрогается. Невидимая сила бьёт его в грудь, как белый фургон Мюррея, резко поворачивающий за углом, и он отброшен назад, спина ударяется о песок достаточно сильно, чтобы выбить воздух из лёгких. Белый свет вспыхивает перед его глазами, и на секунду он не может дышать. Горячая, электрическая тошнота поднимается, тот отвратительный контур обратной связи между мозгом и желудком, где страх становится химией. Его горло сжимается. Слюна заливает рот. Его тело готовится вырвать, и каждый нерв от позвоночника до живота стреляет одновременно! Уилл больше не в его хватке. Песок яростно хлещет ему в лицо теперь. Пыль жалит, как шрапнель, и проникает прямо в глаза, в рот, в нос, и жжёт. Майк скребет по глазам, задыхаясь. Он не плачет. Определённо не потому, что Уилл отвернулся от него. Определённо не потому, что Майку приходится смотреть, как его собственные руки царапают его лицо, пальцы впиваются в кожу, будто он пытается что-то содрать, будто на нём маска, вросшая в него, и он не может дышать под ней. Будто если он будет рвать достаточно сильно, он сможет добраться до того, что под ней, а Майк слишком далеко, чтобы прижать его к раковине или среагировать так, будто кто-то нажал большую красную кнопку экстренной остановки, прежде чем — Голос мерцает, превращаясь во что-то жестоко-печальное. «Всё кончено». Взгляд Уилла, затем не Уилла, затем снова Уилла. Как радио, перескакивающее между станциями. Майк вскакивает на ноги и бросается к нему. В тот момент, когда его пальцы касаются рукава Уилла, Уилл отшатывается, будто его прикосновение — кислота, и отбрасывает его руку. Это больнее, чем толчок, который следует за этим. Майк просто стоит там секунду, сердце колотится о рёбра, как что-то пойманное в ловушку и неистовое, колотящее по прутьям теперь, когда одна из дверей клетки открылась. Его тошнит, и это не Уилл. Это должен быть Векна. Это должен быть он. Потому что нет другого объяснения. Нет вселенной, где Уилл смотрел бы на него так и имел это в виду. Нет другой причины, по которой Уилл должен плакать или так отталкивать его. Нет мира, где Уилл повысил бы на него голос. Нет мира, где Уилл Байерс звучал бы так, будто ненавидит его. Что-то толкает ботинок Майка. Он смотрит вниз. Круглая форма лениво катится по пыли и ударяется о его обувь. Другая следует за ней. Они переворачиваются, поворачиваются и смотрят на него снизу вверх; пара глаз, отрезанных и катящихся в песке. Достаточно влажных, чтобы зёрна прилипали к их поверхности, как соль. Карие с зеленцой. Майк немедленно игнорирует их. Он знает, что они ненастоящие. — Это не ты, Уилл. — Он выдавливает слова сквозь панику, сквозь песок, лезущий в нос. — Он играет с тобой. Плечи Уилла вздрагивают. Он делает судорожный вдох, который звучит как рыдание, задушенное на полпути. — Просто прекрати, Майк. — Он делает ещё шаг назад. Создавая дистанцию между ними, будто там безопаснее. Майк открывает рот. Ничего не выходит. Всё, что ему нужно сказать, сворачивается вокруг его горла, ничего не проходит мимо зубов. Его живот скручивается, и он чувствует поднимающуюся желчь, резкую и металлическую, будто все слова, которые он подавлял годами, поднимаются разом. Он чувствует их вкус на языке и его выворачивает. Уилл смеётся, маленький разбитый звук, которому не место в этой ситуации. Ветер завывает между ними, заполняя тишину, которую Майк не может заполнить, обвивая его ноги и волосы, заставляя стучать зубами, о которых он не подозревал, что они сжаты. — Тебе не обязательно ничего говорить, — говорит Уилл, голос истончается, истирается по краям, как медицинский пластырь, натянутый слишком сильно. — Я понимаю. Когда он поворачивается, его глаза мерцают, становятся белыми, а затем чёрными. — Ты думаешь, я лгун, только потому что сказал, что любовь всей твоей жизни мертва. Майк замирает. Мир сужается до этого предложения. — Она не мертва, — хрипло говорит он, шагая вперёд, даже не осознавая, что движется. Его колени слабые, желудок кислый, язык скребёт о нёбо. — Он в твоей голове. Взгляд Уилла отводится в сторону, затравленный и яростный. — В том-то и дело, Майк. Его голос падает, как полотенце, выжатое слишком много раз, мокрое, но никогда не сухое. Оно сдалось в своей задаче и было брошено на дерьмовую кафельную плитку с неровными линиями затирки и пятнами облупившейся белой краски, загибающейся, чтобы обнажить старые слои желтовато-бежевого цвета под ними, каждый чуть отличающегося оттенка казённых «белых». Он говорит достаточно тихо, что Майк почти пропускает это сквозь рёв ветра и песка. «Он нет». БУМ. У утёса скалы взрываются наружу фонтаном крошащейся породы и пыли. Огромный кусок откалывается, обрушивается вниз и падает в Изнанку. Стив что-то кричит, Дастин тоже кричит, оба размахивают копьями, чтобы остальные бежали в другую сторону. Монстр визжит. Высоко, яростно, удивлённо? Одна из его ног соскальзывает в трещину, царапая пустой воздух. Его тело опасно наклоняется. На секунду почти кажется, что оно может добровольно упасть в Изнанку. Должен же быть такой план, да? Но остальные ноги с силой опускаются, впиваясь в край утёса, вонзаясь в камень, чтобы удержать себя вертикально. Нэнси и Джонатан продолжают стрелять по оставшимся конечностям. Тварь снова завывает, наклоняясь в сторону, и Майк знает. Он знает. Эл всё ещё там. Она не мертва. И это не его Уилл.