Нулевой километр

Джухун заметил, что соседа нет, только к вечеру третьего дня. И то случайно. Вернулся с подработки, скинул кроссовки у порога, прошлёпал на кухню — включил чайник. Пока вода грелась, приоткрыл окно: вентиляционная шахта гудела ровно, с улицы тянуло сырым октябрьским воздухом. Обычный вечер. Ничего особенного. Чайник щёлкнул, Джухун заварил кружку зелёного чая — того самого, подаренного, листового, который он теперь пил каждое утро и каждый вечер, потому что вкус въелся в привычку быстрее, чем он успел сказать «нет». Сел на диван, включил ноутбук. На экране — дурацкая лестница, которую заказчик в третий раз просил переделать. Джухун поправил одну линию, потом другую. Работа не шла. Он откинулся на спинку, сделал глоток и прислушался. Тишина. Да, обычно в это время за стеной что-то происходило. Шаги, гитара, иногда голос — Мартин напевал под нос, когда работал над новым треком. Но сейчас — ничего. Ни шороха, ни ударов, ни приглушённого кашля. — Ну и хорошо, — сказал Джухун вслух и снова уткнулся в чертёж. Он поправил линию за линией, потом сохранил файл и выключил ноутбук в одиннадцатом часу. Почистил зубы, лёг в постель, выключил свет. Беруши не надел — зачем, если и так тихо? Заснул почти сразу. Спал без снов. Утром встал, ушёл на учёбу, не глядя на соседнюю дверь. И ничего не почувствовал. Ни раздражения, ни облегчения. Просто пустота за стеной — и всё. На следующий день он снова заварил чай, снова сел за ноутбук — на этот раз смотреть документалку про бетонные конструкции. Диктор говорил монотонно, картинка перетекала из одного серого здания в другое. Джухун пил чай, смотрел и понемногу клевал носом. В половине девятого он поймал себя на том, что слушает. Тишина. Всё та же. Он встал, подошёл к стене, прижал ладонь к холодным обоям — дурацкий жест, словно он мог так почувствовать чужое присутствие. Ничего. За стеной — бетон и пустота. Он отдёрнул руку и вернулся на диван. Включил телевизор — какой-то канал показывал кулинарное шоу. Женщина в переднике радостно резала лук и приговаривала: «Главное в этом рецепте — терпение!» Джухун смотрел, как она режет лук, и думал о том, что терпения у него всегда было больше, чем у большинства людей. Он умел ждать. Он всю жизнь ждал — когда закончится школа, когда съедет из общаги, когда заживёт своей тихой жизнью. И вот дождался. Почему же тогда тишина кажется ему слишком громкой? Он выключил телевизор на середине выпуска, лёг спать. Беруши не надел. Долго ворочался, сбивал подушку, перекладывал одеяло. В два часа ночи встал, налил воды, выпил и снова лёг. Перед глазами — потолок, за окном — огни Нокпёна. За стеной — ничего. Он уехал, — понял Джухун. — И не предупредил. Потому что не должен. Он закрыл глаза и наконец-то уснул — под утро, тяжёлым, мутным сном, в котором кто-то играл на гитаре, но мелодия всё время ускользала, как только он пытался её запомнить. В субботу Джухун проснулся поздно — почти в полдень. Голова гудела, во рту — вкус вчерашнего чая и усталость. Он спустил ноги с кровати, прошлёпал на кухню, щёлкнул выключателем. Ничего. Щёлкнул ещё раз. И ещё. — Чёрт, — сказал он в темноту. Лампочка на кухне перегорела. Третья за два месяца. Дешёвая фигня из магазина у метро, но другого рядом нет — только этот, с вечно сонным продавцом и пыльными коробками на полках. Джухун открыл ящик стола, где обычно хранил запасные лампочки. Пусто. Последнюю он вкрутил неделю назад, и она сдохла быстрее, чем он успел выбросить чек. — Отлично, — проворчал он. — Просто отлично. Он закрыл ящик, выглянул в коридор. Дверь 23-303 была закрыта, свет не горел — Мартина всё ещё не было. Джухун вернулся на кухню, включил свет в комнате — тот работал, слава богу, — и перенёс туда чайник. Заварил чай при тусклом торшере. Смотрел на пар, поднимающийся над кружкой, и думал: надо сходить в магазин. Купить лампочку. И, наверное, риса. И ещё яйца. Он натянул джинсы, накинул куртку, вышел в подъезд. Лифт спустился на первый этаж с привычным жужжанием. Джухун пересёк вестибюль, толкнул тяжёлую дверь — и попал под холодный дождь. — Твою мать, — процедил он, глядя на тёмное небо. Зонт он забыл дома. Возвращаться не хотелось. Магазин был в двух минутах ходьбы, но дождь лил как из ведра, и Джухун промок уже на полпути. Он заскочил в магазин, быстро нашёл лампочки, схватил самую дорогую — нафиг экономию, — расплатился и вылетел обратно. На улице дождь усилился. Джухун бежал до дома, перепрыгивая лужи, и когда наконец заскочил в подъезд, был мокрым до нитки. В лифте он стоял и смотрел на своё отражение в мокром стекле — растрёпанный, злой, с пакетом, в котором лежала одна-единственная лампочка. — Дурак, — сказал он себе. — Надо было зонт брать. Дома он стянул мокрую куртку, повесил её на спинку стула, залез на табуретку и вкрутил новую лампочку в кухонный светильник. Щёлкнул выключателем — загорелось. — О, — выдохнул Джухун. — Работает. Он спрыгнул с табуретки, сунул коробку в мусорное ведро и пошёл сушить волосы. Всё. Проблема решена. Сосед не нужен. И никогда не был нужен. К вечеру субботы дождь кончился. Джухун сидел на диване, листал ленту в телефоне — какие-то дурацкие фотографии знакомых, реклама чехлов для телефонов, котик в коробке. Где-то в половине десятого он услышал звук в коридоре. Ключи. Поворачиваются в замке. Громко, с лязгом — как будто человек очень устал и плохо попадает в скважину. Потом скрип двери, шаги — тяжёлые, с волочением. И голос — тихий, хриплый, явно разговаривает по телефону: — Да, приехал. Всё нормально, завтра скину демку... Да, знаю. Слушай, я спать хочу, ладно? Потом. Короткий смешок, и дверь закрывается. Вернулся, — констатировал Джухун. Он не обрадовался. Не испытал облегчения. Просто отметил факт: сосед снова за стеной. Звуковой фон восстановится. Шаги, гитара, случайный стук — всё вернётся на круги своя. Он подумал об этом секунд десять, потом убрал телефон и включил телевизор. Какой-то фильм, где парень бежал от полиции по крышам. Джухун смотрел на погоню и вслушивался в звуки за стеной. Не специально — просто так совпало. Час. Два. Три. За стеной возились — Мартин, судя по звукам, переставлял вещи, грел еду, говорил по телефону (уже без голоса, что-то неразборчиво). В двенадцать ночи всё стихло. Джухун выключил телевизор, почистил зубы, лёг. За стеной — тишина. Мартин, видимо, тоже лёг. Джухун закрыл глаза. Заснул почти сразу. В два часа ночи он проснулся от того, что его мучила жажда. Встал, налил воды на кухне, выпил. Посмотрел на потолок, на стену, за которой спал сосед. И вдруг вспомнил: в его лампочке на кухне не было ничего особенного, но она была новой и дорогой. А у Мартина — он рассказывал в лифте — была целая упаковка светодиодных, двенадцать штук. И одна из них, может быть, на пару ватт мощнее, чем нужна, но это неважно. Мне не нужна его лампочка, — подумал Джухун. — У меня своя есть. Он снова лёг. Закрыл глаза. Открыл. В голове крутилась дурацкая мысль: «А вдруг у Мартина закончился рис? Он же говорил, что мама присылает, но это было давно. Или не говорил. Или говорил, но не про рис, а про кимчи». Ты выдумываешь, — сказал он себе. — Ложись и спи. Он не спал. Лежал, смотрел в потолок и чувствовал, как внутри нарастает раздражение. Не на Мартина. На себя. Потому что повода встать и пойти к соседу не было. Совсем. Ни одного разумного повода. Но что-то мешало ему просто взять и закрыть глаза. — Ладно, — прошептал он в темноту и сел на кровати. — Ладно. Он натянул штаны, вышел в коридор, встал перед дверью 23-303. Постоял секунд тридцать. Потом постучал — негромко, костяшками. Тишина. Он постучал громче. — Мартин, — позвал он. — Ты не спишь? Шаги. Приглушённый кашель. Дверь открылась — Мартин стоял на пороге, щурясь от света, который падал из квартиры Джухуна. Светлые волосы спутаны, на щеке — след от подушки, футболка мятая, домашние штаны сбились в одну штанину. Вид был сонный и одновременно настороженный — как у человека, который только что вынырнул из глубокого сна и ещё не понял, реальность это или нет. — Ёжик? — Мартин потёр глаза. — Который час? — Два. — Два часа ночи? — Он посмотрел на часы на руке, потом снова на Джухуна. — Ты чего? Пожар? Джухун сжал губы. Он не подготовил речь. Не придумал нормальное объяснение. Просто стоял и смотрел куда-то в район плеча Мартина, потому что смотреть в глаза было невыносимо. — Лампочка, — наконец выдавил он. — Что? — Лампочка. У меня на кухне перегорела. — Он сделал паузу, прокашлялся. — Ты хвастался, что купил целую упаковку. Мартин моргнул. Помолчал. Потом уголки его губ дрогнули — сначала чуть-чуть, потом расплылись в широкой, усталой улыбке. — Ты разбудил меня в два часа ночи из-за лампочки? — спросил он. Голос звучал не зло, а скорее с недоверчивым восхищением. — Во-первых, я не знал, что ты спишь. Ты только что приехал, мог ещё не ложиться. Во-вторых, — Джухун замялся, — я не хотел идти в магазин в такую погоду. Погода была нормальная. Дождь давно кончился, и Джухун знал это. Но Мартин... — Мартин, кажется, не заметил подвоха. — Лампочка, значит, — протянул он. Почесал затылок, зевнул. — Ну ладно. Заходи, дам. — Не надо заходить. Вынеси сюда. — Упрямый ёжик, — вздохнул Мартин, но не спорил. Он скрылся в глубине квартиры, и Джухун услышал, как он шуршит пакетами, открывает ящики, что-то роняет (судя по звуку — пустую банку). Через минуту Мартин вернулся с белой коробкой в руках. — Держи, — сказал он, протягивая. — Светодиодные. Не сдохнут через неделю, даже если будешь включать по двадцать раз на дню. Джухун взял коробку. Пальцы на секунду коснулись пальцев Мартина — тёплых, сбитых на костяшках (видимо, гитарные струны оставляют следы). — Спасибо, — сказал Джухун глядя в пол. — Пожалуйста, ёжик. — Мартин прислонился плечом к косяку и скрестил руки на груди. Он не улыбался уже — просто смотрел, устало и спокойно. Они помолчали. В коридоре было тихо — только гулко гудела вентиляция где-то далеко в шахте. — Ладно, — Джухун развернулся. — Я пойду. — Ну иди, — согласился Мартин. — Спокойной ночи. — Ага. Джухун прошёл к себе, закрыл дверь, прислонился к ней спиной. В руках — коробка с лампочками. Только сейчас он заметил, что их там не одна, а четыре штуки. Перебор, — подумал он. — Зачем мне четыре лампочки? Он прошёл на кухню, вкрутил одну вместо старой. Щёлкнул выключателем — кухня залилась ровным белым светом. Всё работало. Джухун выключил свет и вернулся в комнату. Лёг. Закрыл глаза. За стеной — тишина. Мартин, наверное, снова уснул. Или нет — но это уже не важно. Джухун выдохнул и почувствовал, как напряжение, которое он не замечал последние полчаса, понемногу отпускает. Не потому, что сосед вернулся. Не потому, что лампочка теперь есть. А просто потому, что всё стало на свои места. Звуковой фон восстановился. Порядок. Ничего не значит, — сказал он себе, засыпая. — Просто лампочка. Но утром, когда он вышел в коридор, чтобы выбросить мусор, на коврике лежал пакет. Маленький, бумажный. Внутри — пачка зелёного чая. Листового, дорогого. Без записки. Джухун постоял с пакетом в руках, потом зашёл в квартиру, открыл шкафчик на кухне — там уже стояла банка того же чая, подаренная раньше. Он поставил новую рядом. Теперь две, — подумал он. — Зачем мне две пачки? Закрыл шкафчик. Ушёл на учёбу. И ни разу не подумал о Мартине до самого вечера. Ну, почти ни разу.