Нулевой километр

Пятница, семь вечера. Джухун сидел за ноутбуком с кружкой зелёного чая и смотрел на чертёж, который должен был отправить заказчику до полуночи. Лестница не лезла ни в какие ворота. Он уже пересчитал ступени три раза, проверил углы наклона, полез в справочник по нормам безопасности — и всё равно что-то было не так. Картинка не складывалась. Пальцы застыли над клавиатурой. Джухун отхлебнул чай, поморщился — остыл. Поставил кружку на стол, потёр переносицу. Голова гудела. Зачем я согласился на эту подработку? — подумал он в сотый раз. — Какой идиот заказывает проект у студента, а потом требует переделывать его четыре раза? Он снова уткнулся в экран, поправил одну линию, потом другую, потом удалил всё и сделал откат. В половине восьмого за стеной заиграла музыка. Сначала Джухун не обратил внимания — Мартин всегда включал что-то по вечерам, и это уже стало частью звукового фона. Но через пять минут к музыке добавились голоса. Не один, не два — несколько. Кто-то громко смеялся, кто-то передвигал мебель, раздался звон посуды — или стекла. Тусовка, — понял Джухун. Он откинулся на спинку стула и посмотрел на стену слева так, будто она была в чём-то виновата. Видимо, у Мартина сегодня были гости. В пятницу у него по расписанию тусовки. Джухун уже заметил эту закономерность: раз в две недели, в пятницу или субботу, квартира 23-303 превращалась в филиал бара. Не слишком громко — Мартин явно соблюдал негласные правила приличия, — но достаточно, чтобы раздражать. Перетерплю, — сказал он себе. — Максимум до двенадцати. Потом они уйдут. Он натянул наушники, включил белый шум — монотонное «ш-ш-ш», которое обычно помогало отсечь внешние звуки. И снова уставился в чертёж. Белый шум работал ровно до девяти. Потому что в девять за стеной начали петь. Не просто орать под музыку — нет. Кто-то взял гитару, и начался настоящий караоке-баттл, судя по звукам. Один голос, потом второй, потом третий, и все они врали в разные стороны. Джухун снял наушники — в ушах звенело, а через стену доносилось нечто, отдалённо напоминающее песню из какого-то старого фильма. Он встал, прошёлся по комнате. Сжал кулаки, разжал. Не обращай внимания. Это просто шум. Ты умеешь игнорировать шум. В десять вечера пение стихло, но голоса стали громче. Кто-то явно спорил о чём-то — Джухун разобрал отдельные слова: «аккорд», «нет, там не так», «да пошёл ты». Судя по интонации, спор был дружеским, но очень эмоциональным. В одиннадцать Джухун сдался. Чертежи не лезли в голову, он уже трижды ошибся в расчётах, а заказчик всё равно не примет работу до утра. Он сохранил файл, выключил ноутбук, почистил зубы и лёг в постель. Завтра я ему выскажу, — подумал он, глядя в потолок. — Всё выскажу. И про шум, и про тусовки, и про то, что он вообще... Джухун не договорил, потому что не знал, что «вообще». Мартин не делал ничего запрещённого. Он просто жил. Просто иногда был громким. Просто иногда оставлял под дверью чай. Дурак, — подумал Джухун о себе и закрыл глаза. За стеной вполголоса заиграла гитара — уже не песня, просто перебор струн, почти колыбельная. Джухун заснул под эту музыку. Опять. И опять не надел беруши. В половине первого ночи его разбудил звук. Не музыка, не шаги — звук, от которого он подскочил на кровати как ужаленный. Кто-то долбил в его дверь. Не стучал — долбил, с такой силой, что глазок дребезжал и штукатурка сыпалась с косяка. — Мартин! — орал пьяный голос. — Открывай. Я знаю, ты дома! Джухун сел, сердце колотилось где-то в горле. Секунду он просто сидел и смотрел на дверь, не веря в происходящее. Потом звук повторился — удар, ещё удар, и голос: — Мартин, бля, ты че усё? А у нас тут... мы тут без тебя... полная жопа... Это не Мартин, — понял Джухун. — Кто-то из его гостей перепутал двери. Он мог бы не открывать. Мог бы надеть беруши, лечь и сделать вид, что ничего не слышит. Но голос за дверью не унимался — он уже не долбил, а бился в дверь всем телом, судя по глухим ударам. — Открывай, я тебе гитару принёс! Дорогую! Я её... я её нашёл... ну, не нашёл, но выиграл. В карты. Нет, в напёрстки. Короче, открывай! Джухун встал, натянул домашние штаны, подошёл к двери. Глазок показывал расплывчатое пятно — парень лет двадцати, в джинсовой куртке, с тёмными растрёпанными волосами и гитарой в руках. Стоял, широко расставив ноги для устойчивости, и пялился на дверь мутными глазами. Джухун открыл. Парень замер. Посмотрел на Джухуна, потом на номер квартиры (Джухун мысленно поблагодарил табличку «302» прямо на уровне глаз), потом снова на Джухуна. Его лицо вытянулось в недоумении. — Ты не Мартин, — сказал он обиженно. — Догадливый, — ответил Джухун ледяным тоном. — Мартин — слева. Ты ошибся дверью. — Ошибся? — Парень вытянул шею, заглядывая в коридор за спиной Джухуна. — А чё у тебя свет горит? А у Мартина не горит. — Потому что он спит. Или не спит, но это не твоё дело. Убирайся. — Слышь, ты че такой грубый? — Парень шагнул вперёд, и Джухун инстинктивно отступил на полшага. От гостя разило так, что можно было бы вешать топор: соджу, перегар, дешёвое пиво и что-то сладкое — может быть, ликёр. Он поставил гитару на пол (та издала жалобный звон) и опёрся о косяк. — Мы, бля, отмечаем. У Мартина др? Нет, у Мартина не др. У нас просто пятница. А ты кто вообще? — Сосед, — Джухун скрестил руки на груди. — Который хочет спать. — А, сосед, — парень кивнул, будто услышал что-то очень мудрое. — Мартин про тебя рассказывал. Говорит, ты классный. Только колючий. — Что? — Ну, колючий. Как ёжик. — Парень улыбнулся во весь рот, и Джухун разглядел в тусклом свете коридора, что у него не хватает одного зуба. Или зубы были на месте, но в темноте всё казалось страшнее. — А ещё он говорит, что ты чай пьёшь. Дорогой. И лестницы рисуешь. Я тоже люблю рисовать. Но не лестницы. Я... — он запнулся, почесал затылок. — Я не помню, что я люблю рисовать. Но точно не лестницы. — Послушай, — Джухун старался говорить спокойно, хотя внутри всё кипело. — Мартин — слева. Твоя гитара — на полу. Возьми её и иди туда, откуда пришёл. — А ты не хочешь с нами? — вдруг спросил парень, и его глаза загорелись какой-то детской надеждой. — У нас весело. Мартин поёт, Чанхо на басу, а я на гитаре. Мы круто играем. Только иногда фальшивим, но это потому что мы пьяные. А ты выпьешь? У нас есть кола. И сок. И ещё... — он задумался, почесал нос. — Ещё, кажется, соджу есть. Но ты не пьёшь, да? Мартин говорил, ты не пьёшь. — Умный мальчик твой Мартин, — процедил Джухун. — Иди. — А чай? У Мартина есть чай. Он специально для тебя купил. Говорит, дорогой, листовой. Ты любишь листовой? Я люблю пакетированный. Его удобно заваривать. Пакетик кинул — и готово. А листовой надо... там ситечко, заварник, это всё сложно. Джухун закрыл глаза на секунду. Сделал глубокий вдох. Открыл. — Сейчас ты возьмёшь гитару, — сказал он, чеканя каждое слово, — повернёшься налево и пойдёшь к двери, которая находится в трёх метрах от моей. Если ты не сделаешь это в ближайшие десять секунд, я вызову полицию и скажу, что ты пытался вломиться и угрожал мне гитарой. — А гитара не угрожает, — возразил парень. — Гитара любит, когда на ней играют. Хочешь, я сыграю? — Нет. — Жалко. У неё звук, бля, космос. Я её... я её нашёл. Ну, не нашёл, но это не важно. Мартин оценит. — Он наклонился, поднял гитару, чуть не уронил её снова, но удержал за гриф. — Ладно, пойду я. Ты противный. Мартин говорил, что ты противный, но я не верил. А ты правда противный. — Спокойной ночи, — процедил Джухун и уже собрался захлопнуть дверь, когда в коридоре раздались быстрые шаги. Из квартиры 23-303 вылетел Мартин. В чёрной футболке, растерянный, с мокрыми волосами — видимо, только что вышел из душа. Под глазами — тени, на щеке — след от подушки. Он посмотрел на Джухуна (мрачного, со скрещёнными руками), потом на парня с гитарой (шатающегося, но гордого), и его лицо вытянулось смесью ужаса и обречённости. — Минджун, ёлки палки, — сказал Мартин, подходя к ним и хватая гостя за плечо. — Ты куда пропал? Я тебя обыскался. Полчаса искал, думал, ты упал где-нибудь или уснул в ванной. — Я к соседу, — гордо ответил Минджун, кивая на Джухуна. — Думал, это ты. А он не ты. И он противный. И дверь у него не та. Мартин перевёл взгляд на Джухуна. В его глазах плескалось что-то между извинением, стыдом и желанием провалиться сквозь землю вместе с Минджуном. — Извини, — сказал он. Голос был хриплым — то ли от пения, то ли от усталости. — Я не уследил. Он обычно не такой... ну, он обычно не перепивает до такой степени. Но сегодня... — Мне плевать, какой он обычно, — перебил Джухун. — Забери его. И сделай музыку тише. У меня завтра чертёж, и я хочу спать. — Сделаю, — кивнул Мартин. — Честно. Уже всё выключил, почти все разошлись. Этот, — он тряхнул Минджуна за плечо, — последний. — Почему последний? — обиделся Минджун. — Я хочу ещё. У нас песня не допета. — Она никогда не будет допета, — устало сказал Мартин. — Иди в квартиру, там диван. И не вздумай снова выходить. Он развернул Минджуна и поволок в сторону своей двери. Парень упирался, но слабо — скорее для виду. — Мартин, а у тебя есть чай? — спросил он по дороге. — Тому, соседу, чай надо передать. Он же пьёт. Дорогой, листовой. — Заткнись и иди, — Мартин толкнул дверь и втолкнул гостя внутрь. Перед тем как закрыть, он обернулся. Посмотрел на Джухуна — и улыбнулся. Не своей обычной широкой улыбкой, а виноватой, какой-то неловкой, почти детской. — Спокойной ночи, ёжик. Джухун ничего не ответил. Захлопнул дверь, повернул замок, повернул второй замок, потом этот чёртов ригель. Прислонился к косяку лбом и простоял так минуту. — Идиоты, — прошептал он. — У них там идиот на идиоте. Он лёг, но сон не шёл. Не потому, что было шумно — за стеной действительно стало тихо. Мартин, видимо, выключил музыку, и гости, кроме того Минджуна, разошлись. Джухун слышал только приглушённые голоса — Мартин с кем-то говорил, потом хлопнула дверь, потом ещё одна. А он лежал и смотрел в потолок. Почему я вообще открыл? — думал он. — Мог бы не открывать. Вызвать полицию. Или просто сделать вид, что сплю. Но он открыл. И стоял в дверях, и слушал пьяный бред какого-то чужого человека, и даже не выругался нормально. Только сказал «убирайся» и «я вызову полицию». Как школьный учитель, которого достали на уроке. И Мартин потом прибежал. Сонный, виноватый, с мокрыми волосами. И сказал «извини». И улыбнулся этой своей дурацкой улыбкой. Не надо было открывать, — повторил Джухун, переворачиваясь на бок. Кровать была тёплой, одеяло — мягким, за окном — тишина. Но он не мог заснуть. В голове крутилась сцена с пьяным гостем, потом лицо Мартина, потом снова гость. — Считать овец, что ли? — прошептал Джухун в темноту. Овец он считать не стал. Вместо этого он встал, прошёл на кухню, налил стакан воды. Выпил залпом, глядя в окно на огни Нокпёна. Вернулся в постель. Посмотрел на телефон — половина второго. Закрыл глаза. Ничего. Он пролежал так, наверное, час. Прислушиваясь к звукам за стеной. Там было тихо — может быть, Мартин тоже не спал, но не подавал признаков жизни. Или спал. Или ушёл договариваться с остальными гостями. В какой-то момент Джухуну показалось, что он слышит гитару. Очень тихо, едва различимо — не мелодию, а просто перебор струн, как дыхание. Он не был уверен, что это не игра воображения. Если это он, то пусть играет, — подумал Джухун. — Всё равно не усну. Он уснул под утро. И не надел беруши. И не злился на себя за это. --- Утром, около десяти, Джухун вышел из квартиры с мусорным пакетом. Голова была тяжёлой — он спал меньше четырёх часов, и чувствовал себя так, будто его переехали, а потом забыли поднять. Соседняя дверь была закрыта. За ней — тишина. Джухун бросил мусор в шахту, вернулся, нажал кнопку лифта. Двери открылись — и внутри стоял Мартин. В старой толстовке с капюшоном, с гитарным чехлом на плече и бумажным стаканчиком кофе в руке. Волосы спутаны, глаза красные, вид — как у человека, который вчера пел до двух ночи, потом укладывал спать пьяных друзей, а сегодня встал ни свет ни заря. — О, ёжик, — сказал Мартин. Голос сиплый, почти шёпот. — Не спится? — Спится, — буркнул Джухун, заходя в лифт и становясь в противоположный угол. — Но мусор сам себя не выбросит. Лифт поехал вниз. Джухун смотрел на дверь, Мартин — в потолок. Молчание длилось секунд десять. — Слушай, — начал Мартин, — за вчерашнее извини ещё раз. Минджун — он хороший парень, просто когда пьёт, у него отключаются мозги. Я с ним поговорю. — Можешь не разговаривать. Просто держи его подальше от моей двери. — Это обещаю, — кивнул Мартин. — Он больше не перепутает. Я нарисую ему стрелку маркером. Джухун фыркнул — не то чтобы засмеялся, но что-то похожее. — Стрелку? — Ну да. Типа «сосед слева». Или «туда не ходи». Может, сработает. — Твой друг не умеет читать. — А я картинку нарисую. Ёжика. Чтобы знал, где живёт главный колючий человек в доме. Джухун хотел сказать что-то едкое, но лифт остановился, двери открылись. Мартин вышел первым, придержал дверь рукой. — А чай, — сказал он, обернувшись. — Я тебе положил утром. Ты ещё не видел? — Не видел. — Ну, посмотри. Я положил новый. Тот, листовой, с травами. Ты вроде такой любишь. Мартин кивнул и пошёл к выходу из подъезда. Джухун вышел следом, но не за ним — свернул к мусорным бакам. Когда он вернулся в квартиру, на коврике у двери действительно лежал небольшой бумажный пакет. Внутри — пачка зелёного чая, точно такая же, как две предыдущие. И записка. Корявым почерком, с пятном от кофе на уголке. «Ёжик. Это не от Минджуна. Это от меня. За вчерашнее. Он больше не придёт, я ему объяснил, где твоя дверь. Чай — чтобы ты не злился. И спи лучше. Мартин». Джухун прочитал записку дважды, потом сунул в карман штанов. Третья пачка, — подумал он, заходя в квартиру. — У меня теперь три пачки чая. На год хватит. Он открыл шкафчик на кухне. Там уже стояли две пачки — предыдущая (наполовину полная) и та, что до неё (пустая). Джухун поставил новую пачку рядом, так, чтобы они стояли в ряд — как солдатики. Как напоминание о том, что сосед слева — идиот, который не умеет следить за своими гостями, но почему-то компенсирует это чаем. Джухун заварил кружку из старой пачки — не из новой, потому что зачем открывать новую, если есть старая? — и сел на диван. На столе лежали чертежи. Заказчик ждал их ещё вчера. Но сегодня было воскресенье, и Джухун решил, что воскресенье — святой день. Никаких лестниц. Только чай и тишина. За стеной заиграла гитара. Тише обычного, почти не слышно. Как будто Мартин извинялся. Джухун не обратил на это внимания. Или сделал вид, что не обратил. И глотнул чай — горьковатый, с травяными нотками. Тот самый. Ничего не значит, — сказал он себе. — Просто чай. И просто сосед, у которого гости путают двери. Но он не выбросил записку. Положил на стол. Рядом с тремя другими.