Нулевой километр

Четверг тянулся бесконечно. Джухун вышел из института в шесть, полтора часа трясся в автобусе до подработки, где тупая заказчица по имени Ким Хаён полчаса объясняла ему, почему её кафе нужна не такая вентиляция, как он начертил, а «совсем другая, вы же понимаете, тут важна эстетика, трубы не должны быть видны, клиенты не хотят смотреть на трубы, они хотят смотреть на кофе». Джухун понимал одно: заказчица — идиотка. Но деньги нужны, поэтому он кивал и говорил «да, конечно, переделаю». Домой он вернулся разбитым. Скинул куртку, кроссовки — ровно, носки к носкам. Прошёл на кухню, достал из холодильника банку с кимчи, рис (сваренный ещё вчера), яйцо. Сделал себе быструю поджарку, съел стоя у окна, глядя на тёмные дома напротив. За окном моросил дождь — не сильный, но мерзкий, тот самый, который насквозь пропитывает всё за несколько часов. Посуду он вымыл сразу — терпеть не мог, когда грязные тарелки оставались в раковине. Вытер руки, присел за ноутбук. На экране — чертёж вентиляции для кафе. Джухун открыл его, посмотрел, закрыл. Глаза слипались. Надо поспать хотя бы час, — подумал он. — Потом переделаю. Он лёг на диван, накрылся пледом и выключил свет. В половине десятого его разбудил звук. Тяжёлый, глухой, похожий на то, как если бы кто-то уронил мешок с мокрым цементом прямо над головой. Джухун вздрогнул, сел. Потолок дрожал — люстра качнулась раз, другой, третий. — Что за... — прошептал он. Сверху раздался топот. Не обычные шаги — бег. Кто-то носился по квартире этажом выше, будто играл в салки. Потом — ещё удар, потом скрежет мебели, потом тишина. Джухун выждал минуту. Ничего. Он уже собрался снова лечь, когда услышал капание. Сначала он подумал, что это дождь за окном усилился. Но звук шёл не с улицы. Он шёл из прихожей. Джухун встал, прошлёпал босиком в коридор. В тусклом свете, проникающем из комнаты, он увидел на стене тёмное влажное пятно. Оно росло прямо на глазах — медленно, но верно, расползаясь вширь, как чернила на промокашке. — Только не это, — сказал Джухун. Он замер на секунду, потом метнулся на кухню, схватил пустую кастрюлю, поставил под начавшую капать струйку. Вода была чистой, без запаха — значит, не канализация. Просто вода из крана или из бачка. Но от этого легче не становилось. Он выбежал в подъезд, влетел на лестницу, взбежал на один пролёт. Квартира 403. Дверь обита дерматином, номер приклеен криво, на звонке — слой пыли. Джухун нажал кнопку. Ни звука внутри. Нажал ещё раз, забарабанил кулаком. — Откройте! У вас трубу прорвало! — крикнул он. Тишина. За дверью — ни шагов, ни голосов, ничего. — Да чтоб тебя, — выругался Джухун и бросился к консьержке. Консьержка в этом доме была женщиной лет пятидесяти пяти, с лицом, которое видело всё: и пьяных жильцов, и упавшие лифты, и скандалы, и кражи велосипедов из подвала. Звали её Ким Ёнсук. Джухун пару раз здоровался с ней, но ближе не общался — не любил болтать с незнакомыми. Сейчас он влетел в её комнатку на первом этаже, где пахло старыми газетами и растворимым кофе. — Квартиру 403 заливает, — выпалил он. — Вода уже у меня на стене. Хозяина, похоже нет дома. Дайте ключи от щитка, я перекрою. Ёнсук сняла очки, посмотрела на него спокойно, как на ураган, который пришёл и сам уйдёт. — Ключи у мастера, — сказала она. — А мастера нет до завтра. — Как нет? Это авария! У меня квартира тонет! — Тонуть не тонет, — возразила она спокойно. — Если вода течёт по стене, это не авария, это протечка. Авария — когда потолок рушится. Джухун стиснул челюсть. Считал про себя до пяти. — Дайте номер аварийной службы. Я сам вызову. — Номер на щите в подъезде, — она пожала плечами. — А я вам ничем не могу помочь, молодой человек. У меня ключей от квартир нет, это не моя зона ответственности. Он вылетел обратно, набрал номер, который нашёл на первом этаже на щитке с объявлениями. Долгие гудки, потом автоответчик: «Вы позвонили в аварийно-диспетчерскую службу. Время работы — с 9 до 18. В нерабочее время обращайтесь в Единую диспетчерскую по телефону...» Дальше он не слушал. Побежал на свой этаж. Вода уже не капала — лилась. Стена вздулась, с неё свисали мокрые клочья обоев. На полу в коридоре образовалась лужа, которая медленно подбиралась к порогу комнаты. Джухун заметался — тряпки, полотенца, вёдра, тазики. Он тыкал их под струи, отжимал, снова ставил, но вода прибывала быстрее, чем он успевал убирать. Через пятнадцать минут он понял, что проигрывает. В коридоре стояла вода по щиколотку. Она просочилась в кладовку, намочила коробки с книгами, потекла под дверь в комнату. Он стоял посреди этого кошмара, мокрый по колени, с тряпкой в руке, и чувствовал, как внутри поднимается тошнотворное отчаяние. Не потому, что потоп. А потому, что он был один. Никого рядом. Никто не придёт. Консьержка бесполезна. Сосед сверху — сволочь или придурок. А сам он не справлялся. Всё, — подумал он. — Это конец. Сейчас весь пол вздуется, потом придёт плесень, потом хозяин квартиры выставит счёт, а у меня нет денег на ремонт. В дверь постучали. Громко, требовательно, с каким-то раздражающе ритмичным стуком — три удара, пауза, ещё три. Джухун открыл. На пороге стоял Мартин. Он был в серых домашних штанах, футболке и резиновых тапках — как будто собрался не помогать, а мыть полы. В одной руке он уже держал большое оранжевое ведро, в другой — швабру и пакет с какими-то тряпками. Волосы растрёпаны, лицо озабоченное, но без паники. — Я слышал топот по лестнице и звонки, — сказал он, заглядывая через плечо Джухуна. — И вода у меня под дверью. Сверху залили? — Да, — выдавил Джухун. — Никого нет. Службы не берут трубку. — Понятно, — Мартин шагнул внутрь, не спрашивая разрешения. — Щиток где? — В конце коридора, за железной дверью. Но у меня нет ключа. — А у меня есть, — сказал Мартин и достал из кармана связку. — Консьержка дала на всякий случай, когда вселялся. Сказала, пригодится. — Почему мне не дала? — Потому что ты не спрашивал. — Мартин уже развернулся и пошёл к щитку. — Перекрою, потом разбиремся. Джухун стоял и смотрел, как Мартин колдует с вентилями, как вода сначала слабеет, потом перестаёт течь совсем. Потом Мартин вернулся с ключами, отдал их Джухуну. — Это для 403. Завтра вернёшь. А сейчас давай убирать, пока не развалилось всё. Они работали два часа. Мартин вычерпывал воду ведром и выливал в унитаз — там слив работал. Джухун тряпками отжимал пол и носил мокрые полотенца в ванную, вешал сушиться. Работали молча, без лишних слов — только иногда перекидывались короткими: — Ведро подай. — Держи. — Там под плинтусом ещё. — Вижу. К двенадцати ночи вода была убрана. Пол оставался влажным, но луж уже не было. Обои на стене пришлось содрать — они намокли и повисли лохмотьями, но это уже было не страшно. Страшное — потоп — закончилось. Джухун выпрямился, потёр поясницу. Всё тело болело. Он посмотрел на Мартина — тот сидел на корточках у стены, собирал мокрые обрывки бумаги в мусорный пакет. Мокрый, с влажными волосами, но спокойный. — Спасибо, — сказал Джухун. Слово далось с трудом — горло сжалось от усталости и странного чувства, похожего на благодарность, но более острого. — На здоровье, — ответил Мартин, не поднимая головы. — Но это не всё. Спать тебе сегодня у себя не получится — слишком сыро. Переночуешь у меня, диван свободен. — Я на полу постелю. — На полу тем более. Ещё плесень заведешь — потом не выведешь. — Мартин поднял голову, посмотрел ему прямо в глаза. — Не спорь, ёжик. Я устал спорить. Ты устал спорить. Пошли. Джухун хотел возразить, но не нашёл сил. Кивнул. Он перешёл в квартиру Мартина с сухой подушкой и сменной футболкой (на всякий случай). Мартин постелил ему на большом угловом диване чистое бельё, бросил плед. — Полотенце чистое висит в ванной. Если хочешь душ — иди, я сплю в комнате. Не стесняйся. — Я не стесняюсь, — Джухун присел на край дивана, огляделся. Квартира Мартина осталась все таким же уютным хаосом. Гитара в углу, на стене — плакаты групп, которых Джухун не знал. Стол завален нотами, черновиками, пустыми кружками. На подоконнике — засохший кактус (тот, что в прошлый визит стоял на балконе). На полу — пара кроссовок и стопка книг про звукозапись. — Ты как хочешь, а я спать, — Мартин зевнул, пошёл в комнату, прикрыл за собой дверь. — Спокойной ночи. — Ага, — ответил Джухун в пустоту. Он не ложился сразу. Сидел, смотрел на чужую комнату, слушал, как где-то за окном шумит ночной Сеул. Дождь кончился. Тишина стояла такая, что уши закладывало. Он думал о том, что Мартин пришёл. Не потому, что позвали, или попросили — просто пришёл. Потому что увидел свет в коридоре и услышал беготню. Потому что у него были ключи от щитка. Потому что он не прошёл мимо. Он лёг, укрылся пледом. Запах от пледа был знакомый — стиральный порошок и что-то сладкое, может быть, ваниль. Мартин, видимо, любил ароматизаторы для белья. Или просто купил первое попавшееся. Джухун закрыл глаза и провалился в сон почти сразу — без мыслей, без сновидений, в пустоту. Проснулся он от того, что кто-то возился на кухне. Запах жареного лука и яиц заполнял квартиру, смешиваясь с запахом свежесваренного кофе. Джухун сел на диване, потёр лицо. Часы на стене показывали начало девятого. Мартин стоял у плиты в чистой футболке и домашних штанах, волосы ещё влажные после душа. Увидел, что Джухун проснулся, кивнул. — Доброе утро. Ты спал как убитый. Я не стал будить. — Который час? — Почти девять. Яичницу будешь? — Буду, — сказал Джухун, и это «буду» вырвалось само собой, без привычного «нет» и «отстань». Мартин усмехнулся, но ничего не сказал. Просто положил на тарелку яичницу с беконом и луком, добавил пару ломтиков помидора, поставил перед Джухуном. Они ели молча — не потому, что не о чем было говорить, а потому, что оба были ещё не до конца проснувшимися и слова были лишними. Потом Мартин вымыл посуду (Джухун хотел помочь, но Мартин сказал «сиди, гость»). Потом Мартин собрал грязные тряпки из квартиры Джухуна и загрузил их в свою стиральную машину — сказал, что вернёт к вечеру. — Стена сохнуть будет дня три, — сказал он, вытирая руки. — Обои сними полностью, дай бетону дышать. Потом купим грунтовку и покрасим. Я помогу. — Я справлюсь, — привычно ответил Джухун. — Знаю, что справишься. — Мартин посмотрел на него, и в его взгляде не было ни насмешки, ни жалости. Просто уверенность. — Но я всё равно помогу. Потому что мне не сложно. Джухун хотел сказать что-то колкое — типа «я не просил», — но в горле застряло. Потому что он не просил. А Мартин пришёл сам. И сделал больше, чем любой другой сосед на его месте. — Ладно, — сказал Джухун. — Поможешь. Мартин кивнул, улыбнулся, и эта улыбка была не победной, а какой-то тёплой, почти домашней. Они вышли в коридор. Джухун открыл свою дверь, зашёл проверить влажность. Пол был ещё мокрый, но луж не было. Стена без обоев выглядела печально, но хотя бы не текла. Всё было не смертельно. — Через пару дней высохнет, — сказал Мартин из-за плеча. — Ты не переживай. — Я не переживаю, — ответил Джухун. И понял, что это почти правда. Мартин пошёл к себе, но на пороге обернулся. — Джухун. Если что — стучи. В любое время. — Спасибо, — сказал Джухун. Во второй раз за утро. И это не было сложно. Он закрыл дверь, прислонился к косяку спиной и простоял так минуту, слушая, как за стеной Мартин включает гитару — тихую, утреннюю, почти неслышную. Не песню, просто перебор струн, звуковой фон для нового дня. Вот так и живём, — подумал Джухун. — Потихоньку. Он заварил чай, сел за ноутбук и открыл чертёж вентиляции для кафе. Заказчица Ким Хаён всё ещё была дурой, но сегодня это не бесило так сильно. Потому что за стеной играла гитара. И Джухун не надел наушники.