Нулевой километр

После потопа прошло четыре дня. Джухун успел высушить квартиру, содрать остатки мокрых обоев, обработать стену противогрибковой пропиткой (Мартин принёс, сказал, что осталась после ремонта у друга). Пол всё ещё был влажным, но уже не хлюпал под ногами. В углах стояли пластиковые контейнеры с силикагелем — Мартин тоже дал, сказал: «Это от сырости, у моей мамы такие всегда в шкафу». Джухун перестал сопротивляться помощи. Не потому, что сдался, а потому, что это было проще — и, чёрт возьми, эффективнее. Мартин знал, где купить грунтовку дёшево, у него была скидочная карта в строительном магазине и знакомый сантехник, который мог починить слив в ванной за полцены. — Ты прямо универсальный солдат, — сказал ему Джухун, когда они вкручивали новый смеситель (старый Мартин раскрутил и выкинул, потому что «это фигня, а не кран»). — Не солдат, — усмехнулся Мартин, затягивая гайку. — Просто у меня отец строитель. С детства научили. Джухун кивнул, не найдя, что ответить. Но в пятницу Мартин был занят — репетиция с группой, какая-то запись в студии. Джухуна это даже обрадовало: можно было побыть одному, без его вечной улыбки и дурацких шуток. Он заварил чай, сел чертить вентиляцию для кафе — заказчица наконец-то утвердила эскиз, осталось доделать детали. Суббота наступила неожиданно — солнечная, холодная, с ветром, который задувал в щели окон и заставлял вздрагивать. Джухун вышел из дома около часа дня. Продукты кончились: рис, яйца, кимчи — всё в прошлом. В холодильнике остался только помидор, который явно ждал своего часа уже неделю, и банка маринованного чеснока, подарок от мамы (она присылала ему банки с закатками каждый месяц, и Джухун открывал их только в экстренных случаях). Список он набросал на клочке бумаги, вырванном из блокнота. Почти как у Мартина — но почерк был аккуратным, строчки ровными. Никаких «ёжиков» и корявых букв. Он оделся по погоде: джинсы, свитер (хлопковый, средней толщины), демисезонная куртка, та самая, на синтепоне. Шарф он не любил — давил на шею, мешал дышать. Шапку тоже — волосы и так нормально. Кроссовки, рюкзак, кошелёк. За окном было плюс три, солнце светило ярко. В лифте он столкнулся с пожилой соседкой с третьего этажа, которая вечно жаловалась на сквозняки. Сегодня она жаловалась на погоду: «Вот смотрите, молодой человек, солнце, а холодно. К вечеру снег будет, я своим старым костям верю». — Спасибо, — вежливо ответил Джухун и вышел на улицу. Снег? В ноябре? В Сеуле это не редкость. Но Джухун не верил в приметы. Он верил в прогноз погоды, а там обещали всего лишь облачность и небольшой ветер. Магазин находился в десяти минутах ходьбы — обычный супермаркет сети, где брали продукты большинство жителей района. Джухун прошёл через двор, мимо детской площадки, мимо старых платанов, которые уже сбросили листья, оставив только голые чёрные ветки. Небо было бледным, почти белым, и солнце висело низко, не грея, а только слепя глаза. В магазине было шумно и душно. Джухун быстро пробежал по списку: рис, яйца, кимчи, немного овощей, кусок куриного филе. Потом увидел полку с зелёным чаем и задумался. Пачка номер четыре ещё не кончилась, но скоро. Взять новую? Не взять? Мартин, скорее всего, снова подложит, но Джухун не хотел быть в долгу. Возьму сам, — решил он и положил в корзину упаковку чая. На кассе он обратил внимание, что на улице стемнело. Не то чтобы наступил вечер — просто солнце ушло за тяжёлые тучи, и свет стал серым, безжизненным. Джухун расплатился, вышел из магазина, натянул капюшон (не для тепла — ветер дул в лицо) и зашагал обратно. На полпути он свернул в парк. Это был маленький сквер, зажатый между жилыми домами, с чахлыми деревьями и одной лавкой. Джухун любил это место — редко кто сюда заходил, всегда было тихо. В хорошую погоду можно было посидеть, почитать, подумать. Сейчас погода была не хорошая, но Джухун почувствовал, что не хочет возвращаться в пустую квартиру, где стена всё ещё пахнет сыростью, а пол хлюпает под ногами. Он сел на лавку, поставил пакеты рядом, достал телефон. Никто не писал. И не должен был. В парке было безлюдно. Где-то каркала ворона. Ветер стих, и воздух стал каким-то плотным, как перед грозой. Но грозы в ноябре не бывает. Джухун поднял голову и увидел небо. Оно было свинцовым, низким, и с него падали первые снежинки. Сначала их было мало — пять, десять, двадцать. Они кружились в воздухе, медленно опускаясь на землю, на лавку, на пакеты с продуктами. Джухун смотрел на них, заворожённый. Он не любил зиму — слишком светло, слишком людно, все бегают, суетятся. Но этот первый снег был тихим, почти благоговейным. Снежинки таяли на его куртке, оставляя влажные пятна. Через пять минут снег повалил гуще. Хлопья стали крупными, пушистыми, они падали всё быстрее, застилая серый асфальт белым покрывалом. Джухун поёжился. Куртка была демисезонной — для плюсовой температуры, а сейчас, судя по ощущениям, было уже около нуля. Ветер снова поднялся, задувая за шиворот. Пальцы замёрзли — он не надел перчатки. Надо идти, — подумал Джухун, но не встал. Почему-то не хотелось уходить. В парке стало удивительно красиво — ветки деревьев покрывались снегом, воздух наполнился тишиной, и мир будто замедлился. — Джухун? Голос раздался негромко, но он вздрогнул, потому что не ожидал никого услышать. Он обернулся. На дорожке, ведущей в глубь парка, стоял Мартин. В чёрном пуховике, с гитарным чехлом за спиной и термосом в руке. Шарф ярко-красный, обмотан вокруг шеи два раза. — Ты чего в парке в такую погоду? — спросил Мартин, подходя ближе. Его лицо раскраснелось от холода, глаза блестели. — Замёрзнешь же. — Я за продуктами, — Джухун кивнул на пакеты. — Решил посидеть. — В снегопад? — Мартин поднял бровь, иронично улыбнулся. — Ёжик, ты странный. — А ты сам что здесь делаешь? — огрызнулся Джухун, но без злости. Скорее по инерции. — Студия рядом. Закончил запись, иду домой. Решил срезать через парк. — Мартин сел на лавку рядом, положил гитару рядом с собой. — Красиво, правда? Первый снег всегда как маленький апокалипсис. Всё белое, тихо, будто мир начал заново. Джухун молчал. Снег кружился между ними, падал на куртку Мартина, на гриф гитары, на пакеты с продуктами. Становилось холоднее. — Ты замёрз, — констатировал Мартин, глядя на его пальцы — покрасневшие на холоде. — И руки у тебя синие. — У тебя тоже. — У меня тёплые перчатки, — Мартин показал серые вязаные перчатки без пальцев — не полный тёплый вариант, но лучше, чем ничего. — Держи. Он снял, протянул Джухуну. — Не надо. — Надень, ёжик. Не тупи. Я предложил, ты бери. Джухун взял перчатки, надел на правую руку — пальцам стало немного теплее. — А куртка у тебя вообще ни о чём. Синтепон? — Демисезонная. — А на улице минус. Ты зачем так легко оделся то? — Прогноз обещал плюс три. — Прогноз врёт. — Мартин расстегнул свой пуховик, снял его и протянул Джухуну. — Надевай. Я в свитере, мне тепло. Джухун посмотрел на пуховик — чёрный, с большим капюшоном, на вид тёплый. Потом на Мартина — тот был в толстом шерстяном свитере (сером, с высоким воротом) и шарфе. — Я не буду носить твою куртку. — Будешь. — Мартин уже встал и набросил пуховик ему на плечи. — Ты замёрзнешь и заболеешь, а мне потом тебя лечить. А я не умею лечить. Я умею только яичницу жарить. — Яичница не лечит. — А я и не говорю, что лечит. Я говорю, что буду чувствовать себя виноватым, потому что не дал тебе куртку. — Мартин снова сел, обхватил себя руками. — Ну, давай, ёжик. Не капризничай. Джухун нехотя снял свою куртку, положил на колени, натянул пуховик. Тот оказался удивительно лёгким и тёплым, с мягкой подкладкой, пахнущей стиральным порошком и, кажется, корицей. Рукава были длинными — но это мелочи. — Спасибо, — сказал он. — Не за что. — Мартин улыбнулся, и в его улыбке не было привычной наглости. Только что-то мягкое, почти нежное. Они сидели молча, смотрели на снег. Ворона всё ещё каркала где-то в ветвях, но теперь это казалось не раздражающим, а уместным, как часть пейзажа. Снег ложился на гитару, которая стояла в чехле, но чехол был старый, потрёпанный, и снежинки таяли на тёмной ткани. — Сыграешь? — спросил Джухун. Сам не ожидал, что спросит. Мартин повернул голову, удивлённый. — Что? — На гитаре. Сыграешь? — Джухун сделал паузу. — Если хочешь. Мартин помолчал секунду, потом достал гитару из чехла. Снежинки упали на струны, заискрились. Он набросил ремень на плечо и начал перебирать струны — тихо, почти неслышно, словно пробуя клавиши. — Что сыграть? — спросил он. — Что хочешь. Мартин подумал и заиграл мелодию. Медленную, печальную, с долгими нотами и редкими аккордами. Джухун не узнал её — скорее всего, это была импровизация. Снег падал, Мартин играл, и мир сужался до размеров этой скамейки, этих двух людей и гитары, укрытой снегом. Джухун смотрел на профиль Мартина: нос с горбинкой, светлые волосы, которые трепал ветер, чуть прищуренные глаза, которые смотрели на гриф, но, казалось, видели что-то другое — может быть, ноты, которые он придумывал на ходу. В какой-то момент мелодия стала прозрачной, как падающий снег, и Джухун почувствовал странное спокойствие. Как будто всё, что его волновало — чертежи, потоп, заказчица, деньги, — отступило, оставив только этот момент. Он даже не заметил, как перестал дрожать. Куртка Мартина грела. Мелодия затихла. Мартин поднял голову, посмотрел на Джухуна. — Ну как? — спросил он. — Красиво, — сказал Джухун. Слово вырвалось прежде, чем он успел подумать. — Очень красиво. Мартин улыбнулся — не победно, не широко, а как-то застенчиво, будто услышал комплимент, которого не ждал. — Спасибо, ёжик. — Он убрал гитару в чехол, застегнул молнию. — А теперь идём. А то замёрзнем окончательно. Они встали. Джухун взял свои пакеты, Мартин гитару. Снег всё шёл, укрывая их плечи белым налётом. — Куртку верну дома, — сказал Джухун. — Вернёшь, — согласился Мартин. — Или оставишь себе. У меня ещё одна есть. Хочешь и её тебе отдам? — Он издал смешок. — Не нужна мне твоя вторая куртка. — А первая? — Мартин хитро прищурился. — И первая. — Ага, конечно. — Мартин хихикнул и пошёл в сторону выхода из парка. Джухун — за ним. Они шли по заснеженной дорожке, и мир вокруг был белым, чистым, новым. Джухун смотрел на спину Мартина — широкие плечи в свитере, гитарный чехол, покачивающийся в такт шагам, красный шарф, болтающийся на ветру. У подъезда Мартин придержал дверь. В лифте они стояли молча — уставшие, но не напряжённые. Двери открылись на их этаже, и они вышли в коридор. — Куртку сейчас вернуть? — спросил Джухун. — Давай завтра. У тебя продукты, да и устал я. — Мартин зевнул. — Ты тоже. Отдыхай. Он открыл свою дверь, уже шагнул внутрь, но обернулся. — Джухун. — Что? — Ты сегодня... — Мартин запнулся, подбирая слова. — Ты хорошо играл. То есть, ты хорошо слушал. Я редко играю для кого-то одного. Обычно для толпы. А для одного — сложнее. — Почему? — спросил Джухун. — Потому что одного не обманешь. Толпе можно сыграть громко и быстро, они похлопают и пойдут. А один человек слышит каждую ошибку. Или каждую ноту, которая получилась. И если он не уходит — значит, правда понравилось. Мартин улыбнулся и закрыл дверь. Джухун постоял в коридоре, потом зашёл к себе. Снял пуховик Мартина, повесил на плечики. Поставил пакеты на кухню, разобрал продукты: рис в банку, кимчи в холодильник, яйца в лоток. Потом сел на диван, включил ноутбук, открыл чертёж. За стеной заиграла гитара. Тихая, знакомая — та самая, что в парке. Мартин играл ту же мелодию, но теперь она звучала по-другому. Уютнее, что ли. Джухун не надел наушники. Сделал себе чай. отхлебнул и понял, что улыбается. Не криво, не насмешливо — нормально, человечески. Он быстро погасил улыбку. Ничего не значит, — сказал он себе. — Просто снег. И гитара. И дурацкая куртка, которая пахнет корицей. Но улыбка возвращалась. И Джухун перестал с ней бороться. К семи вечера снег кончился. Джухун выглянул в окно — двор был белым, машины стояли укутанные, фонари горели мягким жёлтым светом. Всё было спокойно и мирно, как на рождественской открытке, хотя до Рождества ещё целый месяц. Он переделал вентиляцию за полчаса, отправил заказчице на почту. Та ответила смайликом — видимо, приняла. Джухун выключил ноутбук, взял книгу (какую-то архитектурную биографию, нудную, но полезную), но читать не стал. Сидел, смотрел на стену, слушал тишину. Мартин, кажется, играл уже не на гитаре — включил какую-то музыку, тихую, с женским вокалом. Слова были неразборчивы, но мелодия завораживала. В половине девятого Джухун услышал стук в дверь. Не громкий, вежливый — как всегда у Мартина, три удара костяшками. — Открыто, — сказал он, хотя дверь была закрыта. Глупость, конечно. Пришлось вставать. Мартин стоял на пороге в толстовке и домашних штанах, босиком — видимо, сходил за чем-то по коридору. В руках — кружка. Пар шёл. — Твой чай, — сказал Мартин, протягивая кружку. — Заварил листовой, тот, который ты любишь. Думал, может, тоже замёрз, не согрелся. — Я согрелся. У меня дома тепло. — Тепло — это не только батареи. — Мартин пожал плечами. — Держи. Я пошукал, у меня есть печенье с корицей. Джухун взял кружку. Пальцы согрелись. — Зайдёшь? — спросил он. Спросил и сам удивился. Обычно он не звал гостей, а уж Мартина — тем более. Мартин, кажется, удивился тоже. Помедлил секунду, потом кивнул и перешагнул порог. Впервые в квартире Джухуна не по делу — не с тряпкой, не с лампочкой, не пьяный. А просто так, с чаем. Они сели на диван — Джухун на свой обычный угол, Мартин рядом. Пили чай, смотрели в окно, где горели фонари и тихо падал редкий снег. — Слушай, — сказал Мартин, отставив кружку. — Сегодня в парке... Ты впервые за всё время сказал, что тебе что-то понравилось. Без «но», без «не очень». Просто «красиво». — И что? — Ничего. — Мартин усмехнулся. — Просто я заметил. У тебя голос другой был. Не колючий. — Я не колючий. — Ты — самый колючий человек из всех, кого я знаю. — Мартин повернулся к нему, и в его глазах загорелись золотые искры от уличного света. — Но иногда ты оттаиваешь. Как сегодня. Джухун не знал, что ответить. Смотреть в глаза Мартину было странно — не неприятно, а как-то слишком откровенно, будто тот мог прочитать что-то, что Джухун сам в себе не хотел видеть. — Ты много болтаешь, — сказал он наконец. — А ты мало. Мы квиты. Мартин допил чай и встал. — Ладно, ёжик. Пойду я. Завтра помогу тебе стену штукатурить, если хочешь. — Хочу, — сказал Джухун. И это снова было правдой. Мартин ушёл, а Джухун долго сидел, глядя на пустую чашку, из которой тот пил. На ободке остался след от губ — крошечная капля чая. Джухун вымыл кружку, поставил сушиться. Спать лёг рано, но долго ворочался. В голове крутилась мелодия, та самая, что Мартин играл в парке. Он не мог вспомнить ни одной ноты, но звук остался — внутри, под рёбрами, как тепло от чашки. Ничего не значит, — подумал он в который раз. — Просто снег. Просто музыка. Просто сосед, который… …который, чёрт возьми, опять напоил меня чаем и улыбался. Джухун уснул под тихую музыку из-за стены. И во сне ему снилось, что он идёт по заснеженному парку, а рядом — кто-то в красном шарфе. Лица не разглядеть, но идти легко. И снег не кажется холодным.