Цвет моего счастья

Глава 3. Чердак Разговор с родителями Эвелин позвонила родителям в восемь вечера, как и обещала. Она сидела на подоконнике своей студии, поджав ноги, и смотрела, как город зажигает огни. Телефон лежал на коленях, экран горел вызовом. Три гудка — и мамин голос: — Эви! Наконец-то. Мы уже волновались. — Мам, я обещала позвонить сегодня. Не волнуйтесь. Мать говорила быстро, как всегда, когда нервничала. Эвелин слышала это всю жизнь — поток слов, за которым пряталась тревога. Отец вставил пару фраз о деньгах на счёт («Мы перевели, должно хватить на семестр»). Мать спросила про универ, про квартиру, про то, не холодно ли, не голодно ли, не страшно ли одной. Эвелин отвечала коротко, но тёплее, чем обычно. Почему-то сегодня ей хотелось говорить правду. — Всё хорошо, правда. Университет нормальный. Преподы адекватные. Студенты… — она запнулась, вспомнив Эмму и Микаэлу, — студенты пока нормальные. Мать помолчала. — А парни? Не пристают? Эвелин усмехнулась. Пристают. Всегда приставали. Но сегодняшняя встреча у подъезда закончилась иначе — не её усилиями. — Было пару раз, — сказала она осторожно. — Один парень помог. Живёт в соседнем подъезде, оказывается. — Какой парень? — голос матери стал напряжённым. — Мам, обычный. Сосед. Мы даже не знакомы толком. Не кипятись. Мать что-то пробормотала про осторожность, про то, что «все мужчины одинаковые», но Эвелин уже не слушала. Она смотрела на ключ, который лежал на столе — маленький, ржавый, на выцветшем синем шнурке. Оливер. Сосед. «В каком-то смысле», — сказал он. Отец отбил трубку, пожелав спокойной ночи. Эвелин положила телефон, выключила свет и легла в постель, чувствуя странное тепло в груди. Разговор прошёл хорошо. Странно хорошо. Как будто расстояние сделало родителей добрее. «Или это я стала другой», — подумала она засыпая. Ночь. Бессонница Эвелин проснулась в половине второго. Она не помнила, что ей снилось — что-то тревожное, смутное, оставившее после себя липкое чувство незавершённости. Тело требовало движения, но в пустой квартире двигаться было некуда. Она полежала, глядя в потолок. Луна светила в окно, отбрасывая бледные прямоугольники пола. Тишина стояла такая плотная, что звенело в ушах. «И зачем я согласилась жить одна?» — подумала она, но ответ знала: потому что в общаге пришлось бы делить пространство с чужими людьми, их эмоциями, их аурами. Здесь, по крайней мере, тишина была её собственной. Но сегодня тишина душила. Эвелин села, нащупала ногами тапочки. Взгляд упал на стол — и на ключ, который лежал там с самого вечера. «От чердака. Там можно сидеть, если надоест квартира». Она взяла ключ в руку. Синий шнурок был мягким от времени, почти бархатным. Почему он вообще дал ей этот ключ? Они были знакомы меньше минуты в холле. Да она даже спасибо толком не сказала за вчерашнее. «Может, ему просто одиноко, — подумала она. — Может, он тоже не спит по ночам». Эвелин накинула толстовку поверх пижамных шорт, сунула ноги в кроссовки на босу ногу и вышла в подъезд. Подъезд Подъезд пах влажным камнем и старой краской. Лампочки горели через одну, отбрасывая жёлтые круги на лестничных клетках. Дверь на чердак находилась на последнем, пятом этаже — деревянная, обитая выцветшим дерматином, с массивной ручкой. Ключ подошёл с первой попытки. Замок щёлкнул сухо и громко — Эвелин вздрогнула, оглянулась, но подъезд был пуст. Дверь открылась со скрипом, за которым пахло пылью, сухим деревом и ещё чем-то — старым железом, забытыми вещами, временем, которое остановилось. Чердак оказался огромным. Деревянные балки поднимались высоко к шиферной крыше, кое-где в щелях виднелось ночное небо. Вдоль стен стояли старые вещи — сломанные стулья, чемоданы без ручек, велосипедное колесо, связки журналов семидесятых. Пахло мышами и сухими травами, которые кто-то оставил вязанками на балке. Но самое главное — на чердаке было светло от луны. Крыша пропускала свет в десятке мест, и он лежал на пыльном полу серебряными полосами, как в старом кино. Эвелин сделала шаг, другой. Половицы жалобно скрипели. А потом она увидела светлячок в темноте. Подросток с сигаретой В дальнем углу чердака, у маленького круглого окна, горел огонёк. Маленький, оранжевый, живой. Эвелин прищурилась и разглядела силуэт — человек сидел на старом ящике, привалившись спиной к стене, и курил. Сигаретная затяжка выхватывала из темноты бледное лицо, острый подбородок, растрёпанные волосы. Подросток. Лет пятнадцати-шестнадцати. Худой, длиннорукий, в слишком большой толстовке с капюшоном. Его аура была — Эвелин присмотрелась — мутно-серой с зелёными прожилками. Усталость, смешанная с подростковой злостью на весь мир. Ничего опасного. Но и ничего хорошего. — Ты что здесь делаешь? — спросила Эвелин, и голос прозвучал громче, чем она планировала. Подросток вздрогнул, чуть не выронил сигарету. Повернул голову, и в полутьме блеснули глаза — карие, настороженные, испуганные. — А ты кто? — его голос ломался — то ли возраст, то ли испуг. — Живу здесь. В третьем подъезде. Вопрос был не про меня. Ты куришь на чердаке жилого дома. В деревянном здании. Ты понимаешь, что это может загореться? Она подошла ближе и выхватила сигарету из его пальцев. — Эй! — он дёрнулся, но не сильно — не ожидал от девушки такой прыти. — Отдай! — Нет, — Эвелин раздавила сигарету о подошву кроссовка. — Во-первых, это опасно. Во-вторых, тебе вообще рано курить. Сколько тебе? Пятнадцать? — Шестнадцать, — буркнул он, пряча руки в рукава. — И не твоё дело. — Моё, потому что я здесь живу. И не хочу, чтобы дом сгорел из-за чьей-то дури. Она присела на корточки напротив него, чтобы их лица были на одном уровне. В темноте чердака, в полосе лунного света, они были похожи на двух призраков. — Ты часто сюда приходишь? — спросила она уже спокойнее. Подросток пожал плечами. — Когда хочется побыть одному. Дома… — он замолчал. — Дома что? Проблемы? — Не твоё дело, — повторил он, но уже без огня. Эвелин вздохнула. Она узнавала эту интонацию — «отстаньте все, я сам по себе». Она сама так отвечала последние три года. — Ладно, — сказала она и села на пол, скрестив ноги. — Не моё. Но сигареты — моё, потому что я их тушить буду. Ещё раз увижу — расскажу твоим родителям. Глаза подростка расширились. — Ты не знаешь, кто мои родители. — А ты не знаешь, кто я. Может, я твоя новая учительница. Или полицейский под прикрытием. Или просто злая соседка, у которой бессонница. Выбирай любой вариант, который тебя больше пугает. Впервые за весь разговор подросток усмехнулся — криво, недоверчиво, но всё же. — Ты странная. — А ты куришь на чердаке в два часа ночи. Мы оба странные, — парировала Эвелин и достала из кармана толстовки упаковку мятных леденцов. Протянула ему. — Зачем? — он посмотрел на леденец с подозрением. — Чтобы перебить запах, когда вернёшься домой. Или ты думал, что родители не почувствуют? Он взял леденец, развернул, сунул в рот. — Ты тоже не спишь, — сказал он, жуя. — Почему? Эвелин задумалась. Можно было сказать «не твоё дело». Можно было соврать про кошмары. Но почему-то захотелось сказать правду. — Я ненавижу тишину, — сказала она. — Но однажды я так привыкла к ней, что теперь не могу без неё. А сегодня тишина стала слишком громкой. Поэтому я здесь. Подросток посмотрел на неё долгим, серьёзным взглядом, который не вязался с его возрастом. — Меня зовут Дилан, — сказал он. — Я живу во втором подъезде. И я больше не буду курить на чердаке. Обещаю. — Эвелин, — ответила она. — Приходи, если хочешь побыть одному. Но без сигарет. Договорились? — Договорились, — он встал, отряхнул джинсы. — Ты правда странная, Эвелин. Но… спасибо. Он ушёл, осторожно ступая по скрипучим половицам. Дверь чердака закрылась за ним с мягким щелчком. Эвелин осталась одна. Тишина Она посидела ещё немного на полу, глядя на лунные полосы. Потом встала, подошла к маленькому круглому окну, из которого торчал окурок, и выглянула наружу. Вид открывался на ночной город — крыши, освещённые окна, далёкие огни моста. Обычный вид для тех, кто не спит, когда все спят. «Зачем я его ругала? — подумала она. — Он чужой. Его проблемы — не мои. Правило «не сближаться» никто не отменял». Но внутри всё было иначе. Она помнила себя в шестнадцать — такой же озлобленной, такой же курящей в подворотнях, такой же отчаянно ищущей место, где можно побыть одной. Если бы кто-то тогда сел рядом и сказал: «Не надо, это опасно», возможно, она бы не потратила два года, доказывая миру, что ей всё равно. «Но я не должна была вмешиваться, — продолжала спорить с собой Эвелин. — Я не его мать, не сестра, не учитель. Я просто соседка». Она вздохнула и повернулась, чтобы уйти. И замерла. Он слушал В дверном проёме, прислонившись к косяку, стоял Оливер. В одних пижамных штанах и чёрной футболке — той самой, в которой она видела его вчера. Розовые волосы были растрёпаны, глаза заспанные, но внимательные. В руках он держал кружку с дымящимся чаем. — Ты… — только и сказала Эвелин. — Слышал, как ты выходила, — спокойно ответил он. — Дверь у тебя громкая. Потом услышал, как кто-то ходит на чердаке. Решил проверить, не воры ли. — И долго ты стоял? — Достаточно, чтобы услышать, как ты отчитываешь Дилана, а потом даёшь ему мятный леденец. — Оливер сделал глоток чая. — Это было… неожиданно. — Что именно? — Эвелин почувствовала, что её щёки начинают гореть. Со стороны её разговор с подростком должен был выглядеть комично — пижама, растрёпанные волосы, морализаторство в два часа ночи. — То, как ты сказала «тишина стала слишком громкой», — он произнёс это без насмешки, скорее задумчиво. — Я знаю это чувство. Она молчала. Что можно ответить на такое? Оливер вошёл на чердак, обошёл её и сел на подоконник — широкий, пыльный, покрытый слоем вековой грязи. Похоже, он делал это часто: его аура на чердаке стала тёпло-охряной, цвета домашнего покоя. — Дилан — сын моей соседки снизу, — сказал он. — Я знал, что он иногда сюда приходит. Думал, поговорить с ним. Но язык не поворачивался — я сам в его возрасте был таким же. Ты сделала быстрее и лучше. — Я просто наорала на него, — возразила Эвелин. — Ты сказала ему «это опасно». Ты дала ему леденец, чтобы он не нюхал табаком. Ты не стала лезть в его домашние проблемы. Ты сделала достаточно, — Оливер посмотрел на неё. — Не всем нужны спасатели. Иногда нужен просто свидетель. Эвелин села на ящик, который освободил Дилан. Чай пах бергамотом — и почему-то этот запах на чердаке казался правильным, уютным. — Ты тоже не спишь, — сказала она. — Я всегда плохо сплю, — ответил он. — Привычка. Она хотела спросить «почему», но остановила себя. Слишком личный вопрос для человека, которого она знает меньше недели. — Хочешь чай? — спросил он вместо этого. — Кружка вторая есть. Я могу принести. — Нет, спасибо, — Эвелин покачала головой. — Мне уже, наверное, пора. Завтра рано вставать. Он кивнул. Не уговаривал остаться. Не задавал лишних вопросов. Эвелин встала, отряхнула штаны (на которых, конечно, уже были пыльные пятна), и пошла к двери. На пороге обернулась. — Оливер. — М? — Спасибо, что дал ключ. Я… не знала, как сильно он мне нужен. Он улыбнулся — первый раз, когда она видела его улыбку целиком, а не краешком рта. Мягкую, немного грустную улыбку человека, который соскучился по теплу. — Всегда пожалуйста, Эвелин. Она спустилась в свою квартиру, легла в постель и, вопреки всему, заснула почти сразу. Без снов, без тревоги, будто чердак вытянул из неё всю липкую бессонницу. Утро Утром она нашла под дверью записку, сложенную вчетверо. Почерк был неровный, подростковый: «Эвелин. Я больше не буду. Честно. Дилан». А ниже, другим почерком — кто-то добавил постскриптум: «А ещё он теперь знает, где брать мятные леденцы. О.» Эвелин улыбнулась, сунула записку в карман джинсов и пошла в университет, чувствуя, как внутри неё — впервые за три года — расцветает что-то живое и теплое. Правило «не сближаться» дало трещину. Но, кажется, это была та трещина, через которую проникал свет.