The ice cherry

Третья неделя сборов выдалась тяжёлой. Минхо проснулся за час до будильника — в пять утра — с ощущением, будто по его телу прошёлся каток. Не один раз, а несколько. Кости ныли, мышцы горели, и где-то глубоко внизу живота пульсировала тупая, вязкая боль, которую он знал слишком хорошо. «Только не сейчас», — подумал он, замирая под одеялом. Он осторожно прислушался к себе. Дыхание ровное. Пот не выступает. Головокружения нет. Но этот тянущий, ноющий сигнал — первый звоночек. Течка приближалась. Раньше срока. На две, а то и на три недели. Минхо закрыл глаза и заставил себя дышать медленно, размеренно, как учил психолог. Вдох — четыре секунды. Задержка — четыре. Выдох — четыре. Успокоиться. Паника только ускорит процесс. Он сел на кровати, свесив ноги. Комната тонула в предрассветных сумерках. Джисон спал на соседней кровати, отвернувшись к стене, и его дыхание было глубоким, ровным — альфа спал крепко, без сновидений. От него пахло. Во сне контроль всегда слабее. Тот самый запах — костёр, дым, тлеющие угли, сухая хвоя. Минхо втянул носом воздух и почувствовал, как низ живота отзывается тёплой, предательской пульсацией. «Ненавижу», — прошептал он одними губами, но непонятно — кого именно. Себя? Природу? Этого альфу, который ни в чём не виноват? Он тихо, стараясь не скрипеть пружинами, встал, взял с тумбочки косметичку и ушёл в ванную. Закрыл дверь на щеколду. Включил воду, чтобы заглушить звуки. Перед зеркалом он выглядел… никак. Бледное лицо, круги под глазами, растрёпанные волосы. Обычное утро фигуриста после трёх тренировок. Никто бы не заметил ничего странного. Минхо открыл косметичку, нашёл скрытый карман на подкладке и достал маленький пластиковый контейнер. Внутри — шесть ампул с мутноватой жидкостью и упаковка пластырей. Блокировщики нового поколения. Сильные. Дорогие. С побочными эффектами, о которых производители умалчивали. Минхо покупал их на чёрном рынке через проверенного человека, потому что рецепт на такие ему бы никто не выписал. Омегам — только слабые, щадящие, которые не останавливают течку полностью, а только сглаживают симптомы. А Минхо нужно было, чтобы течка не начиналась вообще. Или, если начиналась — чтобы никто, ни один альфа, ни один прибор, ни одна собака не учуяли его настоящий запах. Он вскрыл ампулу зубами — руки слегка дрожали — и набрал жидкость в инсулиновый шприц. Тонкая игла вошла в кожу живота почти безболезненно. Он сделал укол медленно, выпуская мутную жидкость в жировую прослойку. Через несколько секунд накатила знакомая волна тошноты. Минхо зажал рот рукой, согнулся над раковиной и простоял так минуту, глубоко дыша через раз. Тошнота отступила. За ней — напряжение в теле. За ним — тянущая боль внизу живота. Блокировщики вступали в силу. Зеркало отражало его лицо — спокойное, ровное, как у беты. Без румянца, без расширенных зрачков, без признаков омеги в теле. Идеальная маска. Минхо ненавидел это лицо почти так же сильно, как ненавидел свою природу. Он убрал шприц в контейнер для острых отходов, спрятал ампулы обратно в косметичку и включил душ. Горячая вода обожгла плечи, смывая остатки липкого страха. «Я справлюсь, — сказал он себе, как говорил уже сотни раз. — Я всегда справлялся». --- На катке он был в шесть пятнадцать. Джисон пришёл в шесть тридцать — с двумя стаканчиками кофе и пакетом булочек. — Ты чего так рано? — спросил он, протягивая кофе. — Я думал, мы договорились на шесть. — Проснулся пораньше, — Минхо взял стаканчик, кивнул в знак благодарности. — Не мог уснуть. — Опять? Ты вчера тоже не спал. У тебя бессонница? — Нет. Просто мысли. Джисон не стал давить. Они молча переоделись, вышли на лёд и начали разминку. Сегодня Минхо чувствовал себя странно. Блокировщики работали — запах не прорывался, тело не горело. Но какая-то внутренняя дрожь осталась. Словно под кожей вибрировала тугая струна, и любое неосторожное движение могло заставить её лопнуть. А ещё — он стал острее чувствовать Джисона. Не запах. Нет, запах блокировщики глушили. Но тепло. Движения. Дыхание. Каждый раз, когда Джисон подъезжал близко, когда их руки соприкасались в поддержке, когда альфа поправлял его за талию, Минхо чувствовал это. Притяжение. Оно было физическим, почти болезненным. Тело хотело повернуться, прижаться, вдохнуть глубже. Минхо боролся с этим, как боролся со всем в своей жизни — молча, жёстко, до победы или до изнеможения. — Стоп! — крикнул хореограф через час работы. — Ли, ты опять напряжён! Расслабь плечи! Джисон тебя не уронит! — Я не боюсь, что он уронит, — огрызнулся Минхо. — А что тогда? Минхо промолчал. Хореограф вздохнула, потёрла переносицу. — Ладно. Перерыв пятнадцать минут. Они сошли со льда. Джисон сел на скамейку, стягивая перчатки. Минхо отошёл к бортику, сделал вид, что проверяет лезвия, хотя они были в идеальном состоянии. — Минхо, — Джисон подошёл сзади. Не слишком близко — как будто чувствовал границу. — Что с тобой? Ты сегодня сам не свой. — Всё нормально. — Не нормально. Ты бледный. И ты вздрагиваешь каждый раз, когда я касаюсь тебя. Я делаю что-то не так? Минхо резко развернулся. — Ты ничего не делаешь не так, — сказал он жёстче, чем планировал. — Это я. У меня… свои проблемы. Не лезь. Джисон не обиделся. Не отступил. Просто посмотрел на него долгим, внимательным взглядом, в котором Минхо почудилось что-то похожее на понимание. — Хорошо, — сказал Джисон. — Но если эти проблемы начнут мешать нам кататься — придётся лезть. Договорились? Минхо кивнул. Он знал, что это ложь. Что если проблемы начнут мешать — он просто сбежит. Как сбегал всегда. --- Днём у них был час отдыха перед вечерней тренировкой. Минхо сидел в номере, листая ленту телефона, но не видя ни одного поста. В голове крутилось одно и то же. Он вспоминал. Историю, которую рассказывал психологу. Которую никогда не рассказывал ни одному альфе. --- Семь лет назад. Минхо было шестнадцать. Он уже тогда знал, что он омега — подавление пришло в пятнадцать, не слишком болезненное, но запоминающееся. Бабушка, которая воспитывала его после смерти матери, объяснила всё, что нужно знать. И добавила от себя: «Никогда не доверяй альфам, Минхо. Они все одинаковые. Они приходят, берут что хотят и уходят. Твоя мать умерла из-за одного такого. Мой муж ушёл из-за другого. Не повторяй наших ошибок». Минхо слушался. Он ненавидел альф , не потому, что они ему что-то сделали — а потому, что бабушка научила его бояться. Научила, что альфа — это угроза. Что альфа — это боль. Что альфа разрушит твою жизнь, если подпустишь его слишком близко. Но настоящий страх пришёл не из-за бабушкиных рассказов. Когда Минхо перешёл в новую школу, он встретил Чонхо . Чонхо был омегой — красивым, ярким, популярным. Он первым протянул Минхо руку, усадил за свой стол в столовой, познакомил со своей компанией. Минхо был благодарен. Он думал, что нашёл друга. Чонхо был старше на год. Он знал — вернее, делал вид, что знает — всё об альфах, об омегах, об истинных и о том, как выжить в мире, где твоя природа — слабость. «Ты должен научиться их использовать», — говорил Чонхо когда они вшестером сидели у кого-то дома, пили колу и играли в приставку. «Альфы — они как большие собаки. Если покажешь страх — съедят. А если покажешь, что ты сильнее — будут лизать руки». Минхо не нравились эти разговоры, но он кивал. Потому что Чонхо был авторитетом. Потому что остальные слушали Чонхо, и Минхо не хотел выделяться. Однажды Чонхо сказал , что хочет познакомить его с двумя классными альфами. Старшеклассниками. Семнадцать лет. «Они классные, — заверил Чонхо . — Мы будем тусоваться вместе. Ты перестанешь быть таким зажатым». Минхо согласился. Альф звали Джихо и Юнсон. Они были высокими, накачанными, пахли дорогой туалетной водой — под которой Минхо, даже тогда, чувствовал настоящий запах. Один — что-то металлическое, с примесью горечи. Второй — сладкое, приторное, как переспелые фрукты. Они были вежливыми. Улыбались. Шутили. Никогда не позволяли лишнего. Месяц тусовок. Два месяца. Минхо почти привык к их присутствию, почти перестал бояться. Джихо иногда клал руку ему на плечо, Юнсон — на колено. Это казалось дружеским. Нормальным. В ту ночь, когда всё случилось, они собрались у Юнсона дома. Родители альфы уехали на выходные. Было накурено, пахло алкоголем — кто-то принёс пиво, кто-то что-то покрепче. Минхо не пил. Он вообще не пил — боялся, что алкоголь ослабит контроль над феромонами. Около полуночи Чонхо ушёл. Сказал, что ему нужно позвонить, и вышел на балкон. Больше он не вернулся. Минхо остался вдвоём с Джихо и Юнсоном. — Ты такой красивый, Минхо, — сказал Юнсон, пододвигаясь ближе. — Знаешь, мы давно хотели с тобой… познакомиться поближе. — В каком смысле? — Минхо напрягся, но ещё не понял до конца. — В прямом, — Джихо встал и перекрыл ему путь к двери. — Ты ведь омега, да? Мы знаем. Кровь отхлынула от лица Минхо. — Я не… откуда вы… — Чонхо рассказал, — улыбнулся Юнсон. — Он сказал, что ты ещё ни разу не был с альфой. Что ты девственник. Сказал, что тебе просто нужен… толчок. Минхо попытался встать. Джихо толкнул его обратно на диван. — Не бойся, — мягко сказал Юнсон, нависая сверху. — Мы будем аккуратными. Тебе даже понравится. Омеги такие… чувствительные. Ты будешь кричать от удовольствия. — Отпустите, — Минхо попытался вырваться. Голос дрожал, срывался. — Пожалуйста. Я не хочу. — Ну вот, опять эти омежьи истерики, — закатил глаза Джихо, хватая Минхо за руки и заламывая их за спину. — Перестань. Ты же знаешь, чем это кончится. Расслабься, и мы быстро. Он не помнил, сколько это длилось. Помнил запах — металл и приторная сладость, смешанные с потом и страхом. Помнил чужие руки, грубые, нетерпеливые. Помнил боль — острую, раздирающую, когда один из них, он не понял кто, вошёл в него без смазки, без подготовки, просто взял, как берут вещь. Помнил, как кричал. Как молил остановиться. Как плакал, когда второй альфа зажимал ему рот ладонью, чтобы соседи не услышали. Помнил, как потом, когда они закончили — сначала один, потом второй, — Джихо посмотрел на него с отвращением и сказал: «И чего Чонхо в тебе нашёл? Обычный плаксивый омега. Даже не кончил ни разу». А Юнсон бросил ему на пол штаны и равнодушно добавил: «Одевайся и вали. И никому не рассказывай. Кто тебе поверит? Два альфы против одного омеги? Ты думаешь, полиция — дураки?» Минхо оделся. Вышел на улицу в три часа ночи. Сел на автобусной остановке и просидел там до рассвета, глядя в одну точку. Он не плакал. Слёзы кончились ещё в той комнате. Он просто сидел и чувствовал, как внутри, там, где должно было быть тепло, зияет холодная, пустая дыра. На следующий день он перевёлся в другую школу. Сказал бабушке, что хочет сменить обстановку. Она не стала спрашивать, почему — только обняла и погладила по голове. Чонхо позвонил через неделю. Голос у него был какой-то… будничный, как будто ничего не случилось. «Ты как? Джихо и Юнсон сказали, что ты сбежал посреди ночи. Испугался, да? Омеги такие глупые. Я же говорил тебе — надо просто расслабиться и получать удовольствие». Минхо не ответил. Сбросил вызов. Заблокировал номер. Больше он никому не доверял. Никаким альфам. Никаким омегам, которые называли себя друзьями. Никаким людям, которые могли предать. Он выстроил стену. Высокую, толстую, ледяную. И никого за эту стену не пускал. Семь лет. До сегодняшнего дня. --- — Эй, — голос Джисона вырвал его из воспоминаний. — Ты где летаешь? Я тебя зову уже третий раз. Минхо моргнул. Вернулся в реальность. Они всё ещё сидели в номере — Джисон на своей кровати, Минхо на своей. Полдень. За окном серое небо. — Задумался, — сказал Минхо, откладывая телефон. — Ты плакал? — прямо спросил Джисон. Минхо провёл рукой по лицу. Щёки были сухими. — Нет. Просто… вспомнил кое-что. Джисон помолчал. Потом встал, подошёл к мини-холодильнику, достал бутылку воды и протянул Минхо. — Хочешь поговорить? — Нет. — Я не буду давить. Но если захочешь — я здесь. И я не предам. Знаю, все альфы так говорят. Но я… я не из таких. Минхо поднял на него глаза. Джисон стоял в двух шагах, в домашней футболке и трениках, босой, без капли той нахальной самоуверенности, которая обычно была у него на льду. Сейчас он выглядел… уязвимым. Настоящим. — Почему ты так уверен? — тихо спросил Минхо. — Что ты не предашь? — Потому что я видел, что делает предательство с людьми, — ответил Джисон. — У меня отец ушёл от матери, когда я был маленький. Она плакала каждую ночь. Я поклялся, что никогда не буду делать так же. Минхо смотрел на него долгих десять секунд. Потом кивнул и отвернулся к окну. — Спасибо за воду, — сказал он. — Не за что. Джисон вернулся на свою кровать, лёг на спину и уставился в потолок. До вечерней тренировки оставалось три часа. А внутри Минхо, за ледяной стеной, что-то начало таять. Совсем чуть-чуть. Но достаточно, чтобы стало страшно. --- Вечером они катались лучше, чем утром. Минхо заставил себя расслабиться. Не думать о прошлом. Не думать о том, как близко альфа. Не думать о тянущей боли внизу живота, которая вернулась после того, как блокаторы начали понемногу сдавать. Он просто двигался. Дышал. Смотрел в глаза Джисону, когда программа требовала страсти. И на секунду — всего на одну — поймал себя на мысли, что эти глаза… не пугают. Они смотрят. Видят. Но не оценивают. Не судят. Просто смотрят. И в них нет ни намёка на то, что было в глазах Джихо и Юнсона. — Хорошо! — хореограф хлопнул в ладоши. — Вот это уже лучше! Ли, ты наконец-то перестал быть сосулькой. Запомни это состояние! Минхо кивнул, отворачиваясь. Джисон отпустил его талию, и на её месте тут же стало холодно. «Не думай об этом, — приказал себе Минхо. — Просто работай». Но когда они вернулись в номер и Джисон ушёл в душ, Минхо прижался лбом к стене и простоял так несколько минут, чувствуя, как внутри пульсирует, ноет, требует. Блокаторы слабели. Течка приближалась. И он не знал, хватит ли у него сил сбежать на этот раз.