The ice cherry

Минхо проснулся в шесть утра от того, что Джисон уже не спал. Альфа сидел на краю кровати, смотрел в телефон и хмурился. В комнате было серо — за окном только начинало светать, но Джисон был полностью одет, в джинсах и толстовке, будто собирался куда-то. — Ты чего не спишь? — спросил Минхо сонно. — Думаю, — ответил Джисон, не оборачиваясь. — О чём? — О том, что сегодня совещание у тренеров. Я слышал разговор вчера вечером. Они хотят тебя отстранить. Минхо сел. Сердце ёкнуло, но он заставил себя дышать ровно. — С чего ты взял? — Подслушал. Чан сказал, что федерация требует документы на всех спортсменов. А твои… ну, с омежьими отметками. Минхо побледнел. Он знал, что этот день настанет. Знал с самого начала, когда подписывал контракт с федерацией как «бета». Рано или поздно правда всплывёт. Но он надеялся, что позже. Надеялся, что успеет показать себя, что результаты будут говорить громче, чем природа. — Я пойду с тобой, — сказал он. — Нет. — Джисон резко обернулся. — Ты останешься здесь. Я сам разберусь. — Это моя карьера. Моя природа. Я имею право голоса. — Они будут давить на тебя, — Джисон встал, подошёл, сел рядом. — Будут говорить, что ты обманывал, что подделывал документы, что ты риск для команды. А ты… ты сейчас не в том состоянии, чтобы это выдерживать. Ты бледный, ты устал, у тебя круги под глазами. Я не позволю им тебя растерзать. Минхо хотел спорить, но слова застряли в горле. Потому что Джисон был прав. Он чувствовал себя выжатым. Тошнота, слабость, постоянное головокружение — всё это накапливалось, и сегодня, в день совещания, он был особенно плох. — Хорошо, — сдался он. — Но если они скажут что-то про тебя… — Я сам за себя постою, — усмехнулся Джисон. — Не маленький. Он наклонился, поцеловал Минхо в лоб — легко, почти невесомо, — и встал. — Я вернусь через час. Не выходи из номера. Минхо кивнул. Джисон вышел. Дверь закрылась. А Минхо остался сидеть на кровати, сжимая в руках край одеяла, и слушал, как колотится сердце. --- Джисон вошёл в конференц-зал ровно в девять. Там уже сидели: главный тренер, два его ассистента, представитель федерации, врач команды и Чан — который, судя по лицу, знал, чем это кончится, и был готов вмешаться, если понадобится. — Мистер Хан, — начал главный тренер, мужчина лет пятидесяти с жёстким лицом и тяжёлым взглядом. — Мы вызвали вас, чтобы обсудить ситуацию с вашим партнёром. — С Минхо, — поправил Джисон. — У него есть имя. — Ли Минхо, да. — Тренер не дрогнул. — Ситуация деликатная. Его медицинские документы вызывают вопросы. — Какие вопросы? Врач команды, молодая женщина в очках, открыла папку. — В документах, которые он предоставил при зачислении в сборную, он указан как бета. Однако анализы крови, взятые на прошлой неделе после его… недомогания, показывают высокий уровень омежьих феромонов. Мистер Ли — омега. И он скрывал это. В комнате повисла тишина. — И что? — спросил Джисон. — Как «что»? — представитель федерации приподнял бровь. — Это подлог документов. Это нарушение правил. Это риск для команды — омеги нестабильны, их циклы непредсказуемы. — Он стабильнее любого беты, которого я знаю, — отрезал Джисон. — Вы видели его выступления? Вы видели, как он работает? Он пашет по десять часов в день, не жалуется, не ноет. А вы хотите его отстранить только потому, что природа сделала его омегой? — Это не вопрос предрассудков, — вмешался главный тренер. — Это вопрос регламента. — Тогда измените регламент. Тренер усмехнулся — невесело, устало. — Джисон, я понимаю, что вы с Минхо… близки. Но это не меняет фактов. Федерация может дисквалифицировать его. И вас заодно — как соучастника. — Пусть попробуют, — Джисон повысил голос. — Я заявлю на них в суд. За дискриминацию по признаку вторичного пола. У нас есть прецеденты. Омеги уже выступают в некоторых видах спорта. Почему фигурное катание должно быть хуже? Представитель федерации побагровел. — Вы не понимаете, мистер Хан… — Это вы не понимаете! — Джисон встал, упёрся руками в стол, нависая над собеседниками. — Минхо — лучший фигурист, с которым я работал. Он талантлив, он трудолюбив, он борется. А вы хотите его отстранить из-за бумажек. Позор. — Джисон, сядьте, — устало сказал тренер. — Не сяду. Выслушайте меня до конца. Он обвёл взглядом комнату — каждого по очереди. Глаза горели, голос дрожал от напряжения, но он не отступал. — Минхо — мой омега. Мой истинный. Я не знал этого, когда мы начинали работать. Я думал, он просто талантливый фигурист с трудным характером. А теперь знаю. И мне плевать, что скажет федерация. Я буду выступать с ним. Если его отстранят — я уйду вместе с ним. — Джисон… — начал Чан, но альфа перебил: — Мы пара. На льду и в жизни. И мы будем кататься. Вместе. Сделайте что хотите. Он замолчал. В комнате было тихо — слышалось только гудение вентиляции и чьё-то тяжёлое дыхание. Главный тренер снял очки, протёр их и посмотрел на Джисона долгим, усталым взглядом. — Вы идиот, Хан, — сказал он. — Знаю. — Но идиот с принципами. Это редкость. Он надел очки, повернулся к представителю федерации. — Я беру ответственность на себя. Минхо выступает. Если будут проблемы — я отвечаю. — Но регламент… — Регламент можно обойти. Мы подадим прошение о внесении изменений в медицинскую классификацию. Скажем, что ошибка была технической. Представитель федерации хотел возразить, но тренер поднял руку. — Я сказал — я отвечаю. Подготовьте документы к вечеру. Он встал, посмотрел на Джисона. — А вы, Хан, идите готовьтесь к соревнованиям. И чтобы никаких скандалов. Джисон кивнул и вышел из зала. Спина была мокрой от напряжения, но внутри, где-то глубоко, разгоралось странное, ликующее тепло. Он сделал это. Он защитил Минхо. --- Джисон влетел в номер, не постучавшись. Минхо сидел на кровати, обхватив колени руками, и смотрел в одну точку. Увидев Джисона, он напрягся. — Ну? — спросил он. Джисон улыбнулся — шире, чем когда-либо. — Мы выступаем. Минхо выдохнул — так сильно, что его качнуло. — Ты… что они сказали? Как ты… — Неважно, — Джисон подошёл, сел рядом, взял за руку. — Важно, что завтра мы на льду. А всё остальное — потом. — Но федерация… — Тренер берёт ответственность на себя. Подаст прошение об изменении классификации. Скажет, что ошибка была технической. — А если не примут? — Примут. Я не дам им не принять. Минхо смотрел на него долгих десять секунд. Потом медленно покачал головой. — Ты ненормальный. — Ненормальный, но твой, — Джисон поцеловал Минхо в висок. — А теперь — тренировка. У нас завтра соревнования. Нужно откатать программу до автоматизма. Минхо кивнул, встал и потянулся за коньками. Внутри у него всё ещё тряслось — от страха, от облегчения, от того, что Джисон снова его спас. Но он не сказал ни слова. Только сжал пальцы на лямке сумки и пошёл вперёд. --- Соревнование Зал гудел. Тысячи зрителей, флаги, музыка, свет софитов — всё сливалось в одно сверкающее пятно. Минхо стоял за кулисами, прижавшись спиной к холодной стене, и чувствовал, как бешено колотится сердце. Рядом — Джисон. Тёплый, спокойный, уверенный. — Боишься? — спросил он. — Нет, — соврал Минхо. — Я тоже. — Ты никогда не боишься. — Всегда боюсь. Просто делаю вид, что нет. Минхо повернул голову, посмотрел на него. В глазах Джисона не было привычной нахальной улыбки — только серьёзность и что-то ещё. Что-то, что Минхо научился узнавать за эти недели. Любовь. — Пошли, — сказал он. — Покажем им. --- Лёд принял его, как всегда — холодный, честный, не задающий вопросов. Они катались так, будто всю жизнь тренировались только для этого момента. Поддержки — чёткие, как по линейке. Вращения — синхронные, до последнего оборота. Прыжки — чистые, без единой помарки. Минхо забыл о тошноте, о слабости, о конфликте с федерацией, о тесте, спрятанном в косметичке. Он чувствовал только лёд, музыку и руки Джисона на своей талии. Всё остальное исчезло. Программа закончилась. Они замерли в финальной позе — Минхо на одном колене, Джисон с рукой на его плече. Зал взорвался аплодисментами. Кто-то кричал, кто-то плакал, кто-то бросал на лёд цветы. Минхо поднял голову. Джисон смотрел на него сверху вниз и улыбался — счастливый, выдохшийся, красивый. — Мы сделали это, — сказал он. — Мы сделали это, — повторил Минхо. --- Они заняли второе место. Лучшее в их карьере. Первое совместное соревнование — и сразу серебро. На подиуме, когда им вручали медали, Минхо держался прямо, улыбался в камеры, благодарил тренеров. Но внутри всё дрожало — от усталости, от счастья, от того, что он так и не сказал Джисону главного. А потом была пресс-конференция. Тёплая, почти домашняя. Журналисты улыбались, поздравляли, спрашивали про планы на следующий сезон. — Вы отлично смотрелись, — сказала одна журналистка. — Как вам удаётся так чувствовать друг друга на льду? — Мы просто доверяем, — ответил Джисон и посмотрел на Минхо. — Полностью. Минхо кивнул. Горло сжалось — не от слёз, от чего-то другого. Тяжесть, которая последние дни пряталась где-то глубоко, поднялась ближе к поверхности. — Извините, — сказал он, вставая. — Мне нужно выйти. --- Он не пошёл в гостиницу. Вместо этого Минхо поехал на тренировочный каток. Тот самый, где они репетировали программу. Где Джисон впервые коснулся его руки и сказал: «Доверься мне». Где лёд впервые перестал быть просто льдом, а стал местом, где Минхо чувствовал себя живым. Он открыл дверь своим пропуском — охрана на ресепшене уже знала его в лицо и не стала задавать вопросов. Прошёл в раздевалку, переоделся, зашнуровал коньки. Каток был пуст. Выключен свет, только аварийные лампы по углам отбрасывали бледно-голубые тени на бесконечную ледяную гладь. Тишина стояла почти полная — только гул вентиляции и далёкий шум города за стенами. Минхо вышел на лёд. Коньки заскользили по привычной поверхности, но он не стал кататься. Просто дошёл до середины, сел прямо на лёд, поджав колени, и уставился в одну точку. Тест лежал в кармане куртки. Твёрдый, пластиковый, с двумя полосками, которые изменили всё. Минхо сидел и смотрел на ледяную гладь, отражающую тусклый свет. В голове было пусто и шумно одновременно. Тысяча мыслей, и ни одной. Страх, надежда, паника, счастье — всё перемешалось в один тяжёлый ком, который давил на грудь. — Я не знаю, что делать, — прошептал он в пустоту. Лёд не ответил. Лёд никогда не отвечал. Лёд просто был. Он не слышал, как открылась дверь. Не слышал шагов по бетонному полу. Только почувствовал — спиной, затылком, каждой клеткой тела — что он больше не один. — Минхо? Голос Джисона был тихим, осторожным. Альфа стоял на краю катка, ещё не выходя на лёд, и смотрел на фигуру посреди бесконечной белизны. — Я обыскался тебя, — сказал Джисон, делая шаг на лёд. Коньки он не надевал — просто в кроссовках, рискованно, скользко, но он шёл медленно, осторожно, как по тонкому льду. В прямом и переносном смысле. — Ты не отвечал на звонки. Я волновался. — Прости, — Минхо не обернулся. — Нужно было побыть одному. Джисон подошёл почти вплотную. Остановился, глядя на него сверху вниз. Минхо сидел на льду, обхватив колени, и казался таким маленьким, хрупким, потерянным. — Что случилось? — спросил Джисон, опускаясь на корточки перед ним. — Ты ушёл с пресс-конференции и пропал. Я думал… — Что? — Не знаю. Что тебе стало плохо. Что ты сбежал. Что я сделал что-то не так. Минхо поднял на него глаза. В них стояли слёзы — не те, прошлые, от страха. Другие. Беспомощные. — Ты не сделал ничего не так, — сказал он. — Это я. Я всё испортил. — Что испортил? — Голос Джисона стал напряжённым. Минхо молчал долго. Так долго, что Джисон уже открыл рот, чтобы спросить снова. А потом Минхо полез в карман куртки. Достал тест. Протянул Джисону молча. Две полоски. Яркие, чёткие, невозможные. Джисон взял тест в руки. Посмотрел на него. Перевёл взгляд на Минхо. Потом снова на тест. — Это… — голос его сел. — Это значит… — Я беременен, — сказал Минхо. Тишина. Лёд, вентиляция, далёкий гул города. И два человека посреди бесконечной белизны. — Я узнал несколько дней назад, — продолжил Минхо, глядя куда-то в сторону. — Боялся сказать. Думал, что ты… что ты не захочешь. Что это разрушит карьеру. Что ты посмотришь на меня как на обузу. — Минхо… — Дай закончить. — Он сглотнул. — Я боялся. Я до сих пор боюсь. Но я не могу больше молчать. Ты должен знать. Мы будем… у нас будет ребёнок. Он замолчал. Всё, что мог сказать, он сказал. Остальное зависело не от него. Джисон не отвечал долгих десять секунд. А потом он опустился на колени. Прямо на лёд, прямо перед Минхо. В кроссовках, без коньков, неловко, но невероятно красиво — как в замедленной съёмке. Он встал на колени и оказался с Минхо на одном уровне. — Ты… — начал Минхо, но Джисон перебил. — Это счастье, — сказал он. Просто. Без подготовки. Без попытки смягчить или сделать вид, что это шутка. Минхо замер. — Что? — Я говорю, это счастье, — повторил Джисон. Голос его дрожал, из глаз текли слёзы — горячие, быстрые, он даже не вытирал их. — Ты носишь моего ребёнка. Ты, Минхо. Который боялся всего на свете. Который не верил ни одному альфе. Который колол себя этой гадостью годами. Ты смог. Ты доверился. Ты позволил мне быть рядом. И теперь у нас будет маленький. Как это может быть не счастьем? Минхо смотрел на него, не дыша. — Ты не злишься? — Нет. — Не боишься? — Безумно. — Джисон взял его лицо в ладони — холодные, дрожащие. — Но это хороший страх. Страх, что я не справлюсь. Что буду плохим родителем. Что подведу вас. Но он не отталкивает. Он заставляет быть лучше. — Ты и так хороший, — прошептал Минхо. — Недостаточно. Но для вас — постараюсь. Джисон притянул его ближе, обнял, прижал к себе — прямо на льду, прямо в центре пустого катка. Минхо уткнулся носом в его плечо и почувствовал, как слёзы текут по его лицу — горячие, облегчённые, солёные. — Я боялся, что ты откажешься, — признался он в чужую куртку. — Никогда, — Джисон гладил его по спине, успокаивающе, бережно. — Никогда не откажусь. Ни от тебя. Ни от ребёнка. Они сидели на холодном льду, обнявшись, и плакали — оба. Минхо — от того, что впервые в жизни его приняли целиком, со всеми страхами и секретами. Джисон — от того, что его мир вдруг стал больше на одну маленькую, ещё не родившуюся жизнь. — Пойдём в номер, — сказал Джисон, когда слёзы начали иссякать. — Ты замёрз. И я замёрз. И ребёнок, наверное, замёрз. Минхо слабо улыбнулся. — Ему всего несколько недель. Он ничего не чувствует. — А я чувствую, — Джисон помог ему встать. — Мне холодно. И я хочу домой. — Домой — это куда? Джисон посмотрел на него долгим, тёплым взглядом. — Туда, где ты. Минхо не ответил. Только взял его за руку и сжал пальцы — крепко, в первый раз без страха. Они сошли со льда, переплетённые, мокрые, счастливые. А на льду остались следы от их коленей и несколько капель слёз, которые уже замерзали, превращаясь в маленькие льдинки. Три месяца. Всего три месяца прошло с той первой встречи, когда Минхо смотрел на Джисона с ненавистью и страхом. Кто-то ищет любовь годами, десятилетиями, проходит через разочарования, потери, боль. А кому-то хватает одного взгляда. Одного прикосновения. Одного «ты мне нравишься», сказанного в ночи. Любовь не спрашивает, сколько времени прошло. Она просто приходит. И меняет всё.