Лисичка

𝐑𝐲𝐚𝐧𝐆𝐨𝐬𝐥𝐢𝐧𝐠 · 𝑷𝒂𝒔𝒕𝒆𝒍 𝑮𝒉𝒐𝒔𝒕 𝑺𝒉𝒂𝒅𝒐𝒘𝒔 <𝑺𝒍𝒐𝒘𝒆𝒅 >

Прошло три дня с того вечера, когда Союн нашла Тэхена в гараже — избитого, окровавленного, но не сломленного. Три дня, за которые он успел немного прийти в себя: синяки на лице начали желтеть по краям, ссадина на лбу затянулась тонкой корочкой, а рёбра болели уже не так сильно, только при резких движениях или когда он забывался и пытался повернуться во сне. Союн не отходила от него ни на шаг всё это время — обрабатывала раны, меняла повязки, заставляла пить обезболивающее и есть суп, который сама сварила впервые в жизни. Суп получился пересоленным, морковка в нём была нарезана слишком крупно, а картошка, наоборот, разварилась в кашу, но Тэхен съел всю тарелку до дна и даже попросил добавки, потому что это было лучшее, что он пробовал — не из-за вкуса, а из-за того, что это приготовила она. Но физические раны заживали быстрее, чем решался главный вопрос. Вопрос, который висел в воздухе, как дамоклов меч. Новость о нападении и ультиматуме быстро разлетелась среди своих. Слухи в их мире распространялись быстро — быстрее, чем официальные новости по телевизору. Намджун, как всегда, взял организацию на себя. Он был мозгом их операции, её стратегическим центром, и все это знали. Он разослал короткое сообщение всем в общий чат: «Сбор сегодня в „Августе“. Десять вечера. Явка обязательна. Без опозданий. Это касается каждого». Никаких лишних слов, никаких деталей — только время и место. Но все понимали: речь пойдёт о чём-то серьёзном. О чём-то, что касается их всех. «Август» в этот час был ещё закрыт для обычных посетителей. Снаружи клуб казался тёмным и безжизненным — только одинокая лампочка горела над чёрным входом. Но внутри уже кипела жизнь. Бармен только начинал расставлять бутылки, и стекло мелодично позвякивало. Звукорежиссёр проверял аппаратуру, и из динамиков доносился низкий, утробный гул басов, от которого слегка вибрировал пол. В VIP-зоне, скрытой от посторонних глаз тяжёлыми, пыльными бархатными шторами, уже собрались все. Это была их штаб-квартира, их убежище, их место силы. Намджун сидел за столом, разложив перед собой какие-то бумаги, блокнот, исписанный мелким убористым почерком, и старый калькулятор с выцветшими кнопками. Его лицо было сосредоточенным и серьёзным — меж бровей залегла глубокая складка, а губы были плотно сжаты. Он выглядел как генерал перед решающей битвой. Перед ним стояла чашка уже остывшего кофе, к которой он так и не притронулся. Юнги устроился в своём любимом кресле в углу, по обыкновению прикрыв глаза. Он сидел, откинувшись на спинку, и казалось, что он спит. Но все знали: это обманчивое впечатление. Юнги никогда не спал, когда решались важные вопросы. Он просто так думал — в тишине, с закрытыми глазами, пропуская информацию через какой-то свой внутренний фильтр. Его лицо, как всегда, было бледным и бесстрастным. Хосок, напротив, не мог усидеть на месте. Он мерил шагами комнату — от стены к стене, от дивана к столу, — то садился на подлокотник, то снова вскакивал, и его обычно жизнерадостное, сияющее лицо было непривычно мрачным. Он хмурился, кусал губы и то и дело запускал пальцы в волосы, взлохмачивая их ещё сильнее. Его энергия, которая обычно была заразительной и светлой, сейчас казалась нервной, тревожной. Чимин сидел на диване, закинув ногу на ногу, и нервно, быстро постукивал пальцами по подлокотнику. Этот ритмичный звук — тук-тук-тук — раздражал, но никто не делал ему замечания. Его лицо, обычно расслабленное и улыбчивое, было напряжённым. Он смотрел в одну точку перед собой и о чём-то напряжённо думал. Чонгук стоял у стены, скрестив руки на груди, и молча смотрел в пол. Его поза была закрытой, оборонительной. Он ни с кем не разговаривал, ни на кого не смотрел. Он просто ждал, и в этом ожидании было что-то пугающее. Тени под глазами стали ещё темнее, чем обычно, а челюсть была сжата так сильно, что на скулах играли желваки. Тэхен вошёл последним. Дверь открылась бесшумно, он шагнул внутрь, и все головы повернулись к нему. Синяки на его лице всё ещё были заметны — расплывшиеся, желтовато-фиолетовые, уродливые. Ссадина на лбу пересекала бровь, пластырь на скуле уже немного отклеился. Он шёл медленно, всё ещё слегка прихрамывая, но стараясь не показывать этого. Каждый из присутствующих, увидев его, на мгновение замер. Хосок перестал ходить и присвистнул — негромко, но в тишине комнаты этот звук прозвучал как выстрел. Чимин перестал стучать пальцами и покачал головой. Чонгук отвёл взгляд в сторону, не в силах смотреть на последствия того, в чём он винил себя. — Ну, раз все в сборе, — начал Намджун, когда Тэхен сел на свободный стул, — давайте обсудим ситуацию. Я собрал информацию. Вы все знаете, что произошло три дня назад. Те парни из Северного сектора — те, с кем у нас была та самая несостоявшаяся сделка, — напали на Вэя. Они избили его и передали через него сообщение. Они требуют деньги. Намджун сделал паузу, обводя всех взглядом. — Сумма, которую они называют, — он бросил взгляд в свои записи, — пятьсот тысяч вон. Для них это вопрос не просто денег, а вопрос принципа. Для нас — вопрос безопасности. Если мы не заплатим в течение двух недель — а точнее, уже одиннадцати дней, — они обещают начать методично выбивать долг из каждого из нас. По очереди. Вэй уже получил первый аванс. Следующим может быть любой из здесь присутствующих. — Мы не будем им платить, — глухо произнёс Чонгук, не поднимая глаз. — Мы ничего им не должны. Это был их косяк. Они попытались нас надуть с ценой в последний момент, а когда не вышло — обиделись, как дети. Это не наша вина. — Это не имеет значения, — спокойно возразил Намджун. — Для них имеет значение только то, что мы ушли, не заплатив ту цену, которую они назвали. И то, что мы забрали товар с собой. Они считают, что мы их обокрали. А в их мире, ты сам знаешь, это равно долгу. Они не будут слушать наши аргументы и доводы. Они будут действовать. — Намджун прав, — тихо сказал Чимин, перестав наконец барабанить пальцами. — Я знаю этих людей. Я сталкивался с ними раньше, ещё до того, как мы начали работать вместе. Это не просто уличные отморозки. У них есть структура, у них есть свои правила. Если они что-то решили, они не отступятся, пока не получат своё. Если мы не заплатим, они вернутся. И в следующий раз это будет не просто избиение в подворотне. — И что ты предлагаешь? — Чонгук резко поднял голову и посмотрел на Чимина. — Просто отдать им деньги? Прогнуться? Показать, что мы слабаки? — Я предлагаю сделать то, что сохранит нам жизни, — ответил Чимин, глядя ему прямо в глаза. — И свободу. И бизнес. И возможность и дальше быть рядом с теми, кого мы любим. Иногда отступить — это не слабость. Это стратегия. Повисла тяжёлая, гнетущая пауза. Слова Чимина висели в воздухе, и каждый обдумывал их. Тишину нарушил Хосок, который перестал мерить шагами комнату и остановился прямо посреди неё, уперев руки в бока. — Ладно, хватит спорить о философии, — сказал он. — Давайте о практических вещах. Сколько у нас есть? Намджун поднял голову от своих бумаг. Он взял калькулятор и начал нажимать кнопки. — У нас есть общая касса. Вы знаете, это деньги, отложенные на аренду, на товар, на непредвиденные расходы. Плюс мои личные сбережения — те, что я откладывал последние пару лет. Я готов их внести. Но даже с этим, — он поднял глаза, — не хватает примерно половины. — Сколько именно не хватает? — уточнил Юнги, не открывая глаз. — Двухсот пятидесяти тысяч вон. Тишина. Все переглянулись. Сумма была большой. Очень большой. — У нас есть тот товар, — вдруг сказал Намджун, и все снова посмотрели на него. — Та самая партия, которую мы забрали у них. Она лежит на складе уже несколько недель. Мы не продавали её, потому что ждали подходящего момента. Но момент, кажется, настал. Если мы продадим её — хотя бы часть — мы сможем покрыть половину недостающей суммы. — Это хорошая идея, — кивнул Чимин. — Товар всё равно лежит мёртвым грузом. Лучше превратить его в деньги, чем ждать, пока его найдут или пока он испортится. — Я согласен, — сказал Хосок. — У меня есть пара клиентов, которые спрашивали про эту партию. Я могу с ними связаться. — Я тоже могу найти покупателей, — добавил Юнги, не открывая глаз. — Через клуб. Тихо, без лишнего шума. — Отлично, — Намджун сделал пометку в блокноте. — Значит, с продажей товара решено. Но даже с этим у нас останется нехватка. Нам всё ещё нужно будет найти деньги из других источников. — Я внесу недостающее, — сказал Тэхен. Его голос прозвучал глухо, но твёрдо. Он не колебался ни секунды. — У меня есть немного отложенных. И я могу продать кое-что. Машину. Все повернулись к нему. Хосок открыл рот, чтобы возразить, но Тэхен остановил его жестом. — Я виноват в том, что это произошло, — продолжил он. — Я был на той сделке. Я должен был предвидеть, что они захотят отомстить. Я должен был быть осторожнее. Я должен был лучше следить за спиной. Я не предвидел. Я оказался слабым звеном. Значит, я и буду платить. Это моя ответственность. — Ты ни в чём не виноват, — резко, почти грубо перебил его Чонгук, делая шаг вперёд от стены. — Ты спас мне жизнь, забыл? Если бы не ты, тот урод с ножом пропорол бы меня. Ты выбил нож у него из рук за секунду до того, как он всадил бы его мне в бок. Ты рисковал собой ради меня. Так что заткнись со своей виной. Если кто и виноват, то я. Я настоял на том, чтобы мы не платили им тогда. Я сказал: «Мы не будем прогибаться». Я думал, что так будет правильно. И вот к чему это привело. К тому, что ты теперь ходишь с разбитым лицом. — Мальчики, — Чимин поднял руки, призывая к тишине, — давайте не будем играть в благородство и соревноваться, кто больше виноват. Мы все были там. Мы все принимали решения. Мы все несём ответственность. Я тоже внёс свою лепту — я был тем, кто предлагал уйти, забрав товар. Так что можете записать и меня в список виноватых. — Я тоже хочу помочь, — вдруг сказал Хосок. Все посмотрели на него. — У меня есть кое-какие накопления. Я откладывал на... ну, неважно, на что. На мечту. Но мечта подождёт. А жизни — нет. В общем, я внесу. — Хосок, — начал было Намджун. — Даже не начинай, — перебил его Хосок. — Я уже всё решил. Не пытайся меня отговорить, ты же знаешь, это бесполезно. И тут заговорил Юнги. Он открыл глаза — медленно, словно просыпаясь от долгого сна, — и обвёл всех своим обычным, спокойным, чуть насмешливым взглядом. — Я тоже внесу. Все замолчали. Даже Намджун, который обычно ничему не удивлялся, на мгновение замер. — Юнги, — он повернулся к нему, — ты уверен? Это большая сумма. — Я всегда уверен, — спокойно ответил тот, не меняя позы. — И я никогда не предлагаю то, чего не могу дать. К тому же, у меня есть свой интерес. Если этих ублюдков не остановить сейчас, они рано или поздно придут и в мой клуб. В «Август». Этого я не допущу. Это место принадлежит моему брату. И это место — наш дом. — Но... — Никаких «но», Намджун. Ты знаешь, я редко влезаю в общие дела. Но это — другое. Это касается всех. И я внесу свою долю. Вопрос закрыт. Он снова закрыл глаза, давая понять, что дискуссия окончена. Намджун обвёл взглядом всех присутствующих. Тэхен — избитый, но несломленный, готовый продать свою любимую Хонду. Чонгук — мрачный, готовый взять всю вину на себя. Чимин — спокойный, но решительный. Хосок — готовый расстаться со своей мечтой. Юнги — невозмутимый, как всегда, но надёжный, как скала. — Ладно, — сказал Намджун. — Тогда сделаем так. Я подсчитаю, сколько нужно от каждого, чтобы собрать всю сумму. Плюс продаём товар — я уже знаю, кому его можно сбыть. Хосок и Юнги тоже подключатся к поиску покупателей. Это будет нелегко, но вполне реально. Мы справимся. Он взял калькулятор и начал снова нажимать кнопки, что-то записывая в блокнот. — И ещё, — добавил он, поднимая голову. — Я лично поеду передавать деньги. Это не обсуждается. Но мне нужны будут люди для страховки. На случай, если что-то пойдёт не по плану. — Я поеду, — сказал Тэхен. — Я поеду, — одновременно с ним произнёс Чонгук. Они переглянулись. В их взглядах не было прежней вражды. — Поедем вместе, — добавил Чонгук. — Как в прошлый раз. — Договорились, — кивнул Намджун. Остаток вечера прошёл за расчётами и обсуждениями. Каждый называл сумму, которую мог внести, и Намджун скрупулёзно записывал всё в свой потрёпанный блокнот. Хосок, как выяснилось, откладывал деньги уже несколько лет — он мечтал открыть танцевальную студию, но сейчас отдавал всё до копейки. Юнги, который редко участвовал в общих делах, внёс значительную сумму — гораздо больше, чем от него ожидали, и на все удивлённые взгляды лишь пожал плечами: «Я же сказал, не обсуждается». Чимин и Чонгук внесли почти поровну. Тэхен внёс всё, что у него было, и этого хватило, чтобы закрыть оставшуюся брешь. Когда подсчёты были закончены, Намджун отложил блокнот и потёр уставшие глаза. — Мы справимся, — сказал он. — Собрали. Впритык, но собрали. Плюс товар продадим завтра-послезавтра. Через неделю отвезём деньги. — А что, если они возьмут деньги и всё равно нападут? — спросил Хосок. — Что, если это ловушка? — Мы будем готовы к любому исходу, — ответил Намджун. — Мы не поедем безоружными. И мы поедем вместе. Когда все наконец разошлись — уставшие, но с чувством выполненного долга, — в «Августе» остались только Намджун и Тэхен. Они сидели в опустевшей VIP-зоне, в тишине, нарушаемой только далёким гулом холодильника. — Ты как? — спросил Намджун. — Только честно. — Нормально, — ответил Тэхен. — Жить буду. — Я не про лицо, Вэй. Я про всё остальное. Тэхен помолчал. — Я просто хочу, чтобы это закончилось, — сказал он наконец. — Чтобы Союн не боялась каждый раз, когда я ухожу. Чтобы её брат не лез под нож. Чтобы мы могли просто... жить. — Понимаю, — Намджун кивнул. — Поэтому я всё это и делаю. Мы выберемся, Вэй. Все вместе. — Я знаю, — Тэхен поднялся. — Спасибо, Намджун. — Иди домой. Тебя там ждут. Тэхен вышел в холодную ночь. С неба срывался редкий снег. Он поднял воротник куртки и зашагал домой. Завтра они начнут действовать. А сегодня — он просто хотел домой. Туда, где его ждали.

***

Тэхен возвращался домой поздно. Разговор в «Августе» затянулся далеко за полночь, и он вышел на улицу только около часа ночи. С неба срывался редкий, мелкий снег — первый по-настоящему зимний снег в этом году. Крупные, пушистые хлопья медленно кружились в свете тусклых, дрожащих фонарей, оседая на асфальте тонким белым слоем, который, скорее всего, растает к утру. Воздух был морозным, колючим и удивительно чистым, и Тэхен глубоко вдыхал его полной грудью, пытаясь привести мысли в порядок. Разговор с пацанами вымотал его, хоть он и не подавал виду. Все эти расчёты, стратегии, планирование — это было не его. Он привык действовать, а не сидеть над бумагами. Но сегодня был именно такой вечер — вечер, когда нужно было включать голову, а не кулаки. Он шёл медленно, засунув руки глубоко в карманы кожаной куртки, и думал о том, что ждёт его дома. Союн наверняка не спит. Она всегда ждала его, даже когда он просил её ложиться, даже когда писал, что задержится допоздна и пусть она не ждёт. Она всё равно сидела на диване, завернувшись в плед, и прислушивалась к шагам на лестнице — к каждому шороху, к каждому хлопку двери, к каждому звуку лифта. И когда он наконец открывал дверь своим ключом, она поднимала голову и смотрела на него с этим своим особенным выражением — смесью огромного облегчения и затаённой тревоги: «Ты вернулся. Ты цел. Слава богу. Я так боялась». Этот взгляд каждый раз разбивал ему сердце и одновременно делал его самым счастливым человеком на свете. Так было и сегодня. Когда он повернул ключ в замке — тихо, стараясь не шуметь, — и вошёл в тёмную прихожую, в гостиной горел старый торшер с прожжённым абажуром, отбрасывая на стены уютный, желтоватый свет. Союн сидела на диване, свернувшись калачиком, и читала какой-то толстый учебник. Её волосы были собраны в небрежный пучок на затылке, из которого выбивались рыжие пряди, а на ней была его старая футболка, которая доходила ей почти до колен и домашние штаны. Увидев его, она тут же отложила книгу на журнальный столик и вскочила с дивана. — Ты вернулся, — сказала она, и в её голосе он услышал ту самую смесь облегчения и плохо скрываемой тревоги. Она быстро подошла к нему. — Я уже начала волноваться. Ты писал, что будешь поздно, но я не думала, что настолько поздно. Уже почти два часа ночи. — Прости, — он снял куртку, повесил её на крючок у двери и устало потёр замёрзшие руки. — Разговор затянулся. Обсуждали кое-какие важные дела. Все были, никто не хотел расходиться, пока всё не решим. — Какие дела? — она подошла ближе, и её взгляд сразу же, мгновенно упал на его лицо. Она всегда смотрела на него первым делом — проверяла, нет ли новых синяков, новых ссадин. — О боже, Вэй, у тебя опять синяки. И новые тоже. Вот здесь, на скуле. Ты опять дрался? Те ссадины ещё даже не зажили толком, а уже появились новые? — Нет, — он покачал головой и взял её за руку, пытаясь успокоить. — Это старые. Те, что были. Просто они ещё не прошли, и на свету кажутся новыми. Я не дрался сегодня, клянусь. Мы просто сидели и разговаривали. Всё мирно. — О чём? — она скрестила руки на груди, и он сразу узнал этот жест. Она настроена решительно. Она не отступится. Она хотела ответов — чётких, ясных, без увиливаний. — О чём вы разговаривали до двух часов ночи? Это как-то связано с теми людьми, которые напали на тебя в переулке? Тэхен вздохнул. Тяжело, устало. Он провёл ладонью по лицу, чувствуя, как саднит всё ещё не зажившая ссадина на скуле. Он устал. Очень, очень устал — и физически, и морально. И меньше всего ему сейчас хотелось рассказывать ей о долгах, о деньгах, об ультиматумах, о том, что через неделю он, Чонгук и Намджун, возможно, снова полезут в самое пекло. Она и так слишком много переживала за него. Слишком много плакала. Слишком много страдала из-за него. — Это рабочие моменты, лисичка, — сказал он, стараясь говорить как можно более спокойно и непринуждённо. — Ничего такого, о чём тебе стоит волноваться. Просто нужно было кое-что обсудить с пацанами. Рутина. Бизнес. Обычные дела. — Рутина? — она недоверчиво прищурилась, и её глаза сузились. — На тебя напали трое здоровых мужиков, избили до полусмерти, и ты называешь это рутиной? Я нашла тебя в гараже, Вэй. В крови. Одного. Ты сидел там и сам себя перевязывал, потому что не хотел, чтобы я это видела. Ты чуть не погиб! И ты хочешь, чтобы я просто сделала вид, что ничего не происходит? Чтобы я улыбалась и говорила: «О, рабочие моменты, ну ладно»? — Союн... — Нет, дай мне договорить! — она повысила голос, и он увидел, как в её глазах заблестели слёзы. Она старалась сдерживаться, но это плохо получалось. — Я знаю, что ты не хочешь меня пугать. Я понимаю это. Правда понимаю. Но когда ты скрываешь от меня правду, мне становится только страшнее! В тысячу раз страшнее! Я сижу здесь одна, часами, и придумываю себе самое худшее! Я представляю, как ты лежишь где-то с ножом в боку, или с перерезанным горлом, или тебя избили до смерти, а я даже не знаю, где тебя искать! Я не знаю, кому звонить! Я не знаю, что делать! Ты понимаешь это?! Понимаешь, через что я прохожу каждый раз, когда ты уходишь?! — Я не хочу, чтобы ты лезла в это, — твёрдо, с нажимом сказал он. — Это мужские дела. Грязные дела. Опасные дела. Чем меньше ты знаешь, тем безопаснее для тебя. Понимаешь? Если кто-то из них узнает, что ты в курсе, они могут прийти и за тобой. — Я уже в этом! — воскликнула она, и её голос сорвался почти на крик. — Я уже здесь, Вэй! Я часто остаюсь у тебя, я ем твою еду, я ношу твою одежду, я дышу с тобой одним воздухом! Я люблю тебя, чёрт возьми! И если с тобой что-то случится, это случится и со мной! Ты не можешь защитить меня, просто скрывая правду! Ты не можешь построить вокруг меня стену и думать, что я буду в безопасности! Тэхен провёл ладонью по лицу. Он понимал её. Правда, понимал. Она говорила правильные вещи, и где-то глубоко внутри он знал, что она права. Но и уступить он не мог. Не сейчас. Не в этом. — Союн, послушай меня... — Нет, это ты послушай! — она ткнула пальцем ему в грудь, но в этом жесте не было агрессии — только отчаяние. — Ты обещал мне, что мы будем вместе. Что мы будем командой. Что мы справимся со всем вдвоём. Я помню каждое твоё слово. А теперь ты отгораживаешься от меня, как будто я маленькая девочка, которую нужно оберегать от страшных сказок на ночь! — Потому что ты и есть маленькая девочка! — вырвалось у него прежде, чем он успел подумать. Слова сорвались с языка, и он тут же пожалел об этом — увидел, как изменилось её лицо. Обида. Боль. Гнев. Всё это промелькнуло в её глазах за долю секунды. В комнате повисла звенящая, страшная тишина. Даже снег за окном, казалось, перестал падать. — Маленькая девочка? — повторила она тихо, почти шёпотом, и её голос дрогнул. — Значит, вот как ты меня видишь. Маленькая, глупая, наивная девочка, которую нужно оберегать от страшной правды. Которая не заслуживает знать, что происходит с её парнем. — Союн, я не это имел в виду, — он шагнул к ней. — Я не так выразился. Ты не так поняла. — Нет, ты именно это имел в виду, — она отступила на шаг, и это движение — движение прочь от него — ударило его сильнее, чем любой кулак. — Ты думаешь, что я слабая. Что я не справлюсь. Что я сломаюсь, если узнаю правду. Ты думаешь, что я всё ещё та запуганная девчонка, которую ты нашёл под дождём. Но я уже не она, Вэй. Я изменилась. Я стала сильнее. Я не сломалась, когда отец меня избивал — год за годом, с самого детства. Не сломалась, когда меня травили в школе. Я всё ещё здесь. А ты... ты просто не хочешь видеть во мне равную. Ты не хочешь видеть во мне партнёра. Ты видишь во мне ребёнка. Тэхен молчал. Он не знал, что ответить. Она была права. Отчасти. Но и он был прав. Отчасти. И эти две правоты столкнулись сейчас, как два поезда на одном пути. Он поднял руку. Просто хотел почесать затылок — старая привычка, которую он никогда не замечал за собой. Просто убрать волосы, выбившиеся из-под банданы, почесать голову, снять напряжение. Простое, машинальное, совершенно безобидное движение. Его рука поднялась вверх — к голове. Но Союн дёрнулась. Резко. Всем телом. Её плечи взметнулись вверх, голова мгновенно ушла в плечи, а глаза на долю секунды зажмурились. Она вся сжалась, словно ожидая страшного удара. Словно его рука, поднятая вверх, означала не просто жест, а замах. Замах для пощёчины. Или для кулака. Тэхен замер. Его рука застыла в воздухе на полпути к собственной голове. Он стоял неподвижно, как статуя, и смотрел на неё. На её зажмуренные, крепко сжатые веки. На её сжатые в кулаки пальцы, побелевшие от напряжения. На её плечи, которые поднялись почти до самых ушей. Он смотрел на неё и не мог поверить своим глазам. Внутри у него всё оборвалось и рухнуло куда-то глубоко вниз, в ледяную пропасть. Он медленно, очень медленно, словно боясь спугнуть дикого зверька, опустил руку и спрятал её в карман. — Союн... — его голос стал тихим и каким-то чужим. — Ты что... ты подумала, что я тебя ударю? Она открыла глаза и часто, растерянно заморгала. Краска залила её щёки густым, горячим румянцем, но это был не румянец смущения. Это был стыд. Жгучий, всепоглощающий, горький стыд. — Нет! — быстро, слишком быстро сказала она. — Нет, я не думала! Я знаю, что ты никогда бы... никогда в жизни... Ты не такой. Это просто... это просто рефлекс. Глупый рефлекс. Это не из-за тебя. Клянусь тебе, это не из-за тебя. Я не думала, что ты меня ударишь. Я вообще не думала. — Рефлекс, — повторил он. Это слово прозвучало как-то горько, как-то тяжело. — Ты дёрнулась, потому что я просто поднял руку. Ты ждала удара. Ты ожидала, что моя рука опустится на твоё лицо. — Нет! — она шагнула к нему, и её глаза наполнились слезами. — Вэй, нет, пожалуйста, послушай. Я знаю, что ты никогда в жизни меня не ударишь. Ты не он. Ты не мой отец. Ты совсем другой человек. Ты самый добрый, самый заботливый, самый нежный из всех, кого я знаю. Я знаю это. Вот здесь, — она прижала ладонь к груди, к сердцу, — я знаю это. Честно знаю. Просто... — Просто жизнь с отцом всё же сказывается на тебе, — закончил он за неё. Это был не вопрос. Это была горькая констатация факта. — Просто ты пятнадцать лет прожила с человеком, который поднимал на тебя руку. Который избивал тебя. И твоё тело помнит это. Помнит лучше, чем твой разум. Она замолчала. Слёзы потекли по её щекам — сначала одна, потом вторая, потом целый поток. Они оставляли мокрые, блестящие дорожки на раскрасневшейся коже. Она попыталась вытереть их рукавом его футболки, но они всё текли и текли, как вода из прорванной плотины. Она плакала молча, беззвучно, только плечи мелко вздрагивали, и от этого зрелища у него внутри всё переворачивалось, разрывалось на куски. — Союн, — он шагнул к ней — медленно, осторожно, давая ей возможность отступить, если она захочет. Она не отступила. Он положил руки ей на плечи. — Посмотри на меня. Пожалуйста. Она подняла на него заплаканные, красные, опухшие глаза. В них было столько всего — стыд, боль, страх, надежда, любовь, — что у него перехватило дыхание и сдавило горло. — Я никогда, — сказал он, и его голос дрогнул, но он продолжил, — никогда в жизни не подниму на тебя руку. Слышишь? Никогда. Неважно, что случится. Неважно, как сильно мы поругаемся. Неважно, что я скажу или сделаю. Я скорее отрежу себе руку, чем ударю тебя. Скорее умру, чем причиню тебе боль. Ты понимаешь это? По-настоящему понимаешь? — Я понимаю, — прошептала она. — Правда понимаю. Я знаю это. Я верю тебе. Я не хотела дёргаться. Это вышло само собой. Я даже не заметила, как это произошло. Это не потому что я тебе не доверяю или боюсь тебя. Это потому что... потому что я привыкла ждать удара. С детства. Каждый раз, когда отец поднимал руку — даже просто чтобы поправить волосы, или взять что-то с верхней полки, или почесать нос, — я всё равно дёргалась. Я не могла контролировать это. Моё тело реагировало быстрее, чем разум. И сейчас... сейчас я тоже не смогла. Мне так стыдно. Мне так жутко стыдно перед тобой. — Тебе не должно быть стыдно, — он сжал её плечи чуть крепче, но всё ещё бережно. — Слышишь? Это не твоя вина. Ты не виновата в том, что твой отец — монстр. Ты не виновата в том, что он избивал тебя. Ты не виновата в том, что твоё тело помнит то, что твой разум хотел бы забыть навсегда. Это не твоя вина. Это его вина. И только его. — Я хочу, чтобы это прошло, — прошептала она, и её голос сорвался, превратившись в жалобный, полный боли шёпот. — Я так хочу перестать бояться. Я хочу быть нормальной. Я хочу, чтобы ты мог просто поднять руку, чтобы поправить волосы или почесать затылок, не думая о том, что я могу испугаться. Я не хочу, чтобы ты чувствовал себя... как он. Ты не он. Ты никогда не будешь им. — Когда-нибудь это пройдёт, — сказал он, гладя её по плечам. — Не сразу. Не завтра. Может быть, не через месяц. Но пройдёт. Потому что теперь ты в безопасности. Теперь ты со мной. И я никогда, никогда не сделаю тебе больно. Клянусь тебе своей жизнью. Он обнял её — крепко, но бережно, словно она была сделана из самого тонкого, самого хрупкого фарфора. Она уткнулась лицом в его грудь, в его футболку, и разрыдалась — громко, навзрыд, как в тот самый первый раз, когда он нашёл её под дождём. Он гладил её по голове, перебирал рыжие пряди, целовал в макушку и шептал что-то успокаивающее. — Всё хорошо, — шептал он. — Всё хорошо, лисичка. Ты в безопасности. Ты со мной. Я никому тебя не отдам. Никто тебя больше не тронет. Слышишь? Никто. Я обещаю тебе. Я клянусь. Они простояли так долго — несколько минут, а может, и целую вечность. За окном падал первый, робкий ноябрьский снег, заметая следы на асфальте, укрывая белым одеялом старые гаражи, ржавые качели и пустую детскую площадку. В комнате было тепло и тихо, только старый холодильник тихо гудел на кухне да часы тикали на стене. И в этой тишине, в этом тепле, им обоим вдруг стало немного легче. Потом он отстранился — совсем чуть-чуть, на расстояние вытянутой руки, чтобы видеть её лицо. Провёл большим пальцем по её мокрой, солёной щеке, стирая слёзы. — Знаешь, что я понял? — тихо спросил он. — Что? — она шмыгнула носом. — Ты самая сильная из всех, кого я знаю. Даже сильнее меня. Ты пережила то, что сломало бы многих взрослых мужиков. Ты всё ещё здесь, ты всё ещё борешься, ты всё ещё веришь в хорошее, ты всё ещё улыбаешься. И то, что ты дёрнулась сейчас — это не слабость. Это не трусость. Это доказательство того, через какой ад ты прошла. И доказательство того, что ты выжила. Понимаешь? Ты выжила. И ты стала только сильнее. Она слабо, едва заметно кивнула. — И ещё кое-что, — добавил он, убирая прядь её волос за ухо. — Ты была права. Насчёт того, что я скрываю от тебя правду. Я думал, что так я тебя защищаю. Я думал, что чем меньше ты знаешь, тем спокойнее тебе спится. Но на самом деле я просто боялся. Боялся, что если ты узнаешь всё — про деньги, про драки, про то, чем мы занимаемся, — ты испугаешься, разочаруешься во мне и уйдёшь. А я этого не переживу. Но ты не уходишь. Ты всё ещё здесь. — Я не уйду, — прошептала она. — Я никогда не уйду. Ты — мой дом. Единственный дом, который у меня есть. И если твой дом в опасности, я хочу знать об этом. Я хочу быть рядом, когда тебе страшно. Так же, как ты рядом, когда страшно мне. — Я знаю, — он улыбнулся — устало, но искренне. — Теперь знаю. Он взял её за руку — тёплую, маленькую, всё ещё дрожащую, — и повёл на кухню. Усадил на стул, а сам включил чайник, достал две кружки, насыпал заварку. Они сидели за столом, пили горячий, обжигающий чай, и он рассказывал. Всё. Без утайки. Про долг, который требовали те парни. Про сумму — пятьсот тысяч вон. Про то, что все скинулись — Хосок отдал свои сбережения на танцевальную студию, Юнги неожиданно внёс крупную сумму, Чимин и Чонгук отдали почти всё, что у них было. Про то, что Намджун предложил наконец продать тот злополучный товар, который они забрали в Северном секторе. Про то, что он сам хотел продать свою Хонду, но пацаны не дали. Про то, что через неделю они — он, Чонгук и Намджун — поедут отдавать эти деньги. И что это может быть опасно. Она слушала молча, не перебивая. Только крепче сжимала кружку обеими руками, и костяшки её пальцев побелели. Когда он закончил, в кухне повисла тишина. Потом она подняла на него глаза и сказала: — Я всё равно буду бояться за тебя. Я буду считать минуты, пока ты не вернёшься. Я не смогу уснуть, пока не услышу твой ключ в замке. Но я рада, что ты рассказал. Спасибо тебе. — Я больше не буду скрывать от тебя ничего, — пообещал он. — Никогда. Что бы ни случилось. Ты имеешь право знать. Ты — моя семья. Она кивнула и прижалась к его плечу. Он обнял её, и они сидели так ещё долго — пока чай не остыл, пока снег за окном не перестал падать, пока часы не пробили три часа ночи. А потом они пошли спать — она на диван, а он, как всегда, на матрас на полу. За окном медленно светало, обещая новый день. А в маленькой квартире на пятом этаже старой пятиэтажки двое людей спали, хоть и раздельно, и чувствовали себя немного ближе друг к другу, чем раньше. Потому что правда, даже самая страшная, сближает больше, чем самая сладкая ложь.