Лисичка

𝐑𝐲𝐚𝐧𝐆𝐨𝐬𝐥𝐢𝐧𝐠 · 𝑷𝒂𝒔𝒕𝒆𝒍 𝑮𝒉𝒐𝒔𝒕 𝑺𝒉𝒂𝒅𝒐𝒘𝒔 <𝑺𝒍𝒐𝒘𝒆𝒅 >

Неделя пролетела быстро — быстрее, чем кто-либо из них ожидал. Время словно сорвалось с цепи и понеслось галопом, не давая ни минуты передышки. Дни сменяли друг друга с какой-то лихорадочной, суматошной скоростью, и каждый из них был до краёв наполнен делами, бесконечными телефонными звонками, тайными встречами в тёмных переулках и изматывающими подсчётами. Весь район, казалось, затих в напряжённом ожидании — даже привычные шумные пьяные компании у круглосуточных ларьков стали как-то тише, а местные бабки на лавочках у подъездов, вечно судачившие о чужих жизнях и перемывавшие кости соседям, словно чуяли звериным чутьём: что-то назревает. Что-то большое. Что-то опасное. В воздухе висело напряжение, которое можно было резать ножом. Продажа товара стала первым и самым важным шагом. Та самая партия, которую они забрали в Северном секторе — забрали, считай, украли у тех ублюдков, уходя от погони, — всё это время лежала на складе за старыми гаражами. Склад был местом, которое Намджун арендовал через подставное лицо: ничем не примечательное кирпичное здание с ржавыми, вечно скрипящими воротами, запертыми на два огромных висячих замка. Внутри было темно, пыльно и пахло сыростью, но именно эта неприметность делала склад идеальным убежищем. Товар был хорошим, качественным — Намджун лично проверял каждую упаковку перед тем, как спрятать её здесь. Он перебирал пакетики один за другим, оценивал цвет, запах, структуру. Теперь, когда потребовались деньги, пришло время превратить этот мёртвый груз в живые, хрустящие купюры. Первым покупателя нашёл Хосок. Он был прирождённым коммуникатором, человеком, который мог договориться с кем угодно о чём угодно, и его обаяние открывало многие двери. Это был его старый знакомый — держатель небольшого подпольного клуба в соседнем районе, человек по имени господин Сон. Они познакомились пару лет назад на какой-то вечеринке и с тех пор поддерживали связь. Господин Сон давно, уже несколько месяцев, спрашивал Хосока про «что-нибудь стоящее», про «товар для своих». Хосок договорился о встрече в нейтральном месте — в забегаловке на окраине, где подавали дешёвый растворимый кофе с привкусом картона, ещё более дешёвое разливное пиво, от которого наутро болела голова, и где никто никогда не задавал лишних вопросов. Они сидели за дальним столиком, в самом тёмном углу, подальше от окон и чужих глаз. Лампочка над ними тускло мерцала, грозя вот-вот перегореть. Хосок, впервые за долгое время без своей обычной, сияющей, заразительной улыбки, спокойно и деловито обрисовал ситуацию. Он говорил негромко, но уверенно: товар отличный, цена справедливая, никаких вопросов, никаких проблем. Господин Сон, пожилой мужчина с глубокими залысинами, усталым, морщинистым лицом и неожиданно цепким, острым, почти рентгеновским взглядом, долго молчал, покручивая в пальцах зубочистку. Потом задал несколько уточняющих вопросов — про качество, про происхождение, про сроки, про то, не «горячий» ли товар. Хосок отвечал ровно, не дёргаясь, не отводя глаз. Он знал: этот человек чует ложь за версту. В итоге господин Сон кивнул — медленно, словно всё ещё сомневаясь. Он брал почти треть партии по хорошей, честной цене. Сделку обмыли рукопожатием, и Хосок вышел из забегаловки с чувством огромного облегчения, но внутри всё ещё было тревожно. Юнги, ко всеобщему удивлению, тоже не сидел сложа руки. Он вообще редко влезал в общие дела, предпочитая держаться в тени и наблюдать со стороны со своим вечным скептическим выражением лица. Но сейчас, когда опасность грозила всем — и его клубу «Август», который принадлежал его старшему брату, и его друзьям, — он действовал. Через знакомого бармена из клуба, который знал всех и вся в этом городе, он вышел на перекупщика. Это был человек по имени Ли — нервный, дёрганый, с вечно бегающими, воспалёнными глазами и привычкой постоянно оглядываться через плечо, словно за ним следили. Он работал с клубной публикой, с богатыми клиентами, которые хотели «отдохнуть» после тяжёлой недели, и всегда искал качественный товар. Встреча прошла прямо в «Августе», в пустом зале перед открытием. Стулья стояли на столах, бармен только начинал расставлять бутылки, и в воздухе пахло полиролью для мебели. Юнги сидел за барной стойкой, потягивал какой-то тёмный напиток — не алкоголь, просто крепкий кофе, — и говорил тихо, почти лениво, развалившись на барном стуле с таким видом, будто всё происходящее его смертельно утомляло. Но каждое его слово было весомым, как камень. Перекупщик Ли, заикаясь и потея, попытался сбить цену, ссылаясь на возросшие риски и на то, что товар «горячий» и «пахнет жареным». Но под ледяным, абсолютно ничего не выражающим, пустым взглядом Юнги он быстро осёкся, сглотнул и согласился на все условия без дальнейших споров. Ещё одна часть партии ушла по отличной цене. Вернувшись к пацанам, Юнги просто бросил на стол пухлый конверт с деньгами и коротко сказал: «Готово. Деньги завтра утром». И ни слова больше. Оставшуюся часть товара продавал сам Намджун. Он действовал методично, осторожно и расчётливо, как опытный шахматист. Он связался с проверенным клиентом из другого города, с которым работал уже не первый год и которому, насколько это вообще было возможно в их бизнесе, доверял. Переговоры были долгими и напряжёнными, они шли несколько дней: клиент торговался, тянул время, ссылался на возросшие риски и на то, что товар «лежалый» и «потерял в качестве». Но Намджун был терпелив, как удав. Он говорил спокойно, приводил железные аргументы, не повышал голоса ни на полтона. Он знал цену своему товару и не собирался уступать. Через три дня они ударили по рукам, и последняя часть партии ушла по цене даже выше, чем они рассчитывали изначально. Но продажа товара покрывала только часть суммы. Остальное нужно было собирать из личных сбережений. И каждый внёс свою долю. Тэхен, Чонгук и Чимин тоже занимались продажей — каждый своей части. Тэхен обзвонил пару своих старых клиентов, тех, с кем работал ещё до того, как вступил в долю с Намджуном. Встречи проходили в самых неожиданных местах: одна — на заднем дворе автомастерской, где пахло бензином и краской, другая — в пустом вагоне электрички на заброшенной станции, где гулял ветер, третья — просто в тёмной арке между двумя панельками. Тэхен говорил коротко и по делу, не тратя лишних слов, и его репутация — репутация человека, с которым лучше не шутить, — делала своё дело. Ему удалось продать свою долю быстро и выгодно. Чимин, с его даром убеждения и умением находить подход к людям, взял на себя самых сложных клиентов — тех, кто сомневался, торговался до последнего и пытался выбить скидку. Он встречался с ними в кафе, в бильярдных, в подпольных игровых клубах. Он улыбался, шутил, рассказывал какие-то истории, но за этой лёгкостью скрывалась стальная деловая хватка. Он продал свою часть за два дня, и когда он выложил деньги на стол, его улыбка была немного шире обычного. Чонгук же взял на себя самую рискованную задачу. Он отправился в соседний район — не в Северный сектор, но близко, — чтобы продать свой кусок товара через знакомого барыгу, с которым когда-то пересекался. Встреча прошла на грани фола: клиент, нервный и дёрганый, явно был под кайфом и пытался то ли обмануть, то ли запугать. Чонгуку пришлось применить всю свою выдержку и немного — физическую силу, чтобы сделка состоялась на их условиях. Он вернулся поздно вечером, уставший и злой, но с пачкой денег в кармане. Когда все части продаж были завершены, а личные сбережения собраны, они встретились в гараже для финального подсчёта. На верстаке, застеленном старой газетой, высилась куча денег — мятые купюры, собранные буквально по крупицам. Хосок внёс всё, что у него было, до последней монеты, до последней бумажки. Он откладывал эти деньги несколько лет — экономил на всём, отказывал себе в новых кроссовках, в новой одежде, в маленьких радостях. Он мечтал когда-нибудь открыть свою танцевальную студию, где учил бы детей танцевать. Когда Намджун попытался возразить, сказать, что это слишком, что он не может взять эти деньги, Хосок только отмахнулся: «Я же сказал — мечта подождёт. А жизни — нет. И друзья — тоже». Он улыбнулся своей фирменной улыбкой, но в его глазах была тихая, спрятанная глубоко грусть. Юнги молча, без единого слова, положил на стол толстый конверт. Сумма была значительной — гораздо больше, чем от него кто-либо ожидал. Он редко участвовал в общих делах и предпочитал оставаться в тени, но на этот раз расщедрился. На все удивлённые, расширенные взгляды он лишь пожал плечами и ответил своим обычным, ничего не выражающим тоном: «Я же сказал — не обсуждается. Вопрос закрыт. И не смотрите на меня так, это просто деньги». Чимин и Чонгук внесли почти поровну. Чимин отдавал деньги спокойно, с лёгкой, чуть заметной улыбкой — он понимал, что это необходимо, это цена безопасности. Чонгук же, выкладывая свои купюры, хмурился. Его руки слегка, едва заметно дрожали — не от скупости, не от жадности, а от глухой, бессильной, закипающей внутри злобы. Злобы на самого себя, на ситуацию, на этих ублюдков из Северного сектора, которые избили его и потом Вэя, — и теперь диктуют им условия. Он ненавидел себя за то, что им пришлось прогнуться. Тэхен внёс всё, что у него было — все свои личные сбережения, всё, что он откладывал последние месяцы, каждую купюру. Он был готов продать свою Хонду, свою верную старую Хонду, если бы это потребовалось, чтобы закрыть брешь. Но благодаря тому, что товар удалось сбыть так удачно, и благодаря щедрости остальных, до этого не дошло. И каждый, кто выкладывал деньги на этот импровизированный стол, чувствовал одно и то же — горькую, обжигающую смесь унижения и мрачной, холодной решимости. Они платили не потому, что боялись этих ублюдков. Они платили, чтобы защитить тех, кто был им дорог. — Всё, — сказал наконец Намджун, закрывая свой потрёпанный, замусоленный блокнот, в котором были записаны все расчёты. Он обвёл всех уставшим, но твёрдым взглядом. — Собрали. Пятьсот тысяч вон. Ровно столько, сколько они требовали. Ни воной больше, ни воной меньше. Завтра едем отдавать. Вечером накануне передачи Тэхен вернулся домой раньше обычного. Союн ждала его — как всегда, сидела на диване, завернувшись в старый плед до самого подбородка, с неприкрытым учебником в руках. Но когда он вошёл в прихожую, она тут же отложила книгу и посмотрела на него долгим, пристальным, полным тревоги взглядом. Она знала. Он не говорил ей точной даты, но она чувствовала. — Завтра? — спросила она тихо, почти шёпотом, и её голос дрогнул. — Завтра, — подтвердил он. Она поднялась с дивана, подошла к нему, обняла обеими руками и прижалась всем телом, словно пытаясь слиться с ним, стать единым целым. Он обнял её в ответ — крепко, надёжно, уткнувшись лицом в её рыжие волосы. — Я вернусь, — сказал он. — Обещаю тебе, лисичка. Я всегда возвращаюсь. — Я знаю, — прошептала она, её голос был глухим, потому что она говорила в его плечо. — Я буду ждать тебя. Я буду считать каждую минуту. Они просидели так весь вечер — вместе, на диване, молча, просто обнявшись и слушая дыхание друг друга. Говорить было не нужно. Всё было сказано раньше. Все слова, все страхи, все надежды. За окном медленно кружился снег. Утро дня передачи выдалось холодным и ясным, словно природа сама решила подчеркнуть важность этого дня. Солнце только начинало подниматься над серыми панельками, окрашивая небо в бледно-розовые, нежные тона. Воздух был морозным и чистым. Снег, выпавший накануне, уже почти растаял, оставив после себя только грязные лужи и чавкающую под ногами ледяную слякоть. В гараже, где они договорились встретиться перед выездом, было холодно, пахло бензином, машинным маслом и ржавчиной. На верстаке стояли инструменты, а в углу сиротливо стоял старый, продавленный диван с торчащими пружинами, на который никто никогда не садился. Намджун уже был там — он пришёл раньше всех. Он стоял у верстака и пересчитывал деньги в последний раз, для верности. Его губы беззвучно шевелились, пальцы ловко перебирали купюры. Все деньги были аккуратно сложены в плотный коричневый конверт, который он убрал во внутренний потайной карман своей куртки. Тэхен приехал на своей Хонде — той самой, которую, к счастью, не пришлось продавать. Чонгук и Чимин прибыли вместе на старой, но надёжной «Тойоте» Чимина. Хосок и Юнги тоже пришли — они настояли, что проводят, хоть и не поедут на саму встречу. — Значит, так, — сказал Намджун, застёгивая куртку на все пуговицы. — Едем втроём. Я, Вэй и Чонгук. Встреча назначена на нейтральной территории — старая заброшенная заправка за городской чертой. Они обещали, что обойдётся без сюрпризов. Обещали — не значит сделают, так что все будьте предельно собраны и готовы ко всему. Чимин, ты остаёшься здесь. Если что-то пойдёт не так — ты знаешь, что делать. — Знаю, — ответил Чимин, и в его голосе не было и тени его обычной весёлости. Только сталь и холодная готовность действовать. — Удачи, — тихо сказал Хосок, и его лицо было бледным. Юнги ничего не сказал, просто кивнул — коротко, скупо, по-мужски. Они сели в «Тойоту» Чимина — она была просторнее и надёжнее, чем Хонда, и лучше подходила для такой поездки. Чимин остался в гараже вместе с Хосоком и Юнги, а трое остальных выехали на трассу. Заброшенная заправка находилась в сорока минутах езды от города — старая, забытая богом и людьми. Она стояла на пустыре, окружённая голыми, мёртвыми деревьями. С облупившимися, ржавыми колонками, с выбитыми, зияющими пустотой витринами и покосившимся, проржавевшим навесом, она выглядела как декорация к фильму о конце света. Ветер гулял по пустому, потрескавшемуся асфальту, гоняя обрывки целлофановых пакетов и сухие листья. Когда они подъехали, те уже были там. Три машины с тонированными стёклами. Шестеро человек, стоящих полукругом. Главный — тот самый высокий, плечистый, с короткой стрижкой, который избивал Тэхена, — стоял, облокотившись на капот своего автомобиля, и курил, выпуская дым в морозный воздух. Его люди стояли по бокам, образуя живой барьер. У двоих Тэхен заметил характерные, оттопыренные карманы курток — там явно было оружие. Намджун вышел из машины первым, расправив плечи. Тэхен и Чонгук вышли следом, встав по бокам от него на полшага позади. Намджун держал руки на виду, показывая, что он безоружен, хотя под курткой у него, как и у остальных, был спрятан нож в ножнах. Главный выбросил недокуренную сигарету в лужу и шагнул вперёд, раздавив окурок тяжёлым ботинком. — Привезли? — спросил он вместо приветствия. Его голос был грубым и хриплым. — Привезли, — спокойно ответил Намджун. — Всё, как договаривались. — Покажи. Намджун достал конверт, открыл его, демонстрируя тугие пачки купюр. Главный кивнул одному из своих — тот шагнул было вперёд, чтобы взять деньги, но Намджун остановил его движением руки. — Сначала — слово, — сказал он, и его голос прозвучал твёрдо. — Какое ещё слово? — главный прищурился. — Что после того, как мы отдадим деньги, вы исчезнете из нашей жизни. Навсегда. Никаких новых долгов, никаких процентов, никакой мести. Вы получили своё — и забыли о нашем существовании. Это условие. Главный ухмыльнулся недоброй ухмылкой. — А ты дерзкий. — Я деловой, — поправил его Намджун. — И я хочу гарантий. — Мы не тронем вас, — медленно, с нажимом сказал главный. — Если деньги настоящие и сумма полная. Слово. Намджун кивнул его человеку, и тот взял конверт, отошёл в сторону и начал пересчитывать купюры одну за другой. Чонгук стоял, сжав кулаки в карманах куртки, и молча, не отрываясь смотрел на главного. Тэхен чувствовал его напряжение — оно исходило от него волнами. И вдруг Чонгук не выдержал. — Доволен? — процедил он сквозь зубы, и его голос был полон яда. — Получил свои деньги, которые мы тебе не должны были. Можешь праздновать победу. Главный медленно, словно хищник, перевёл взгляд на Чонгука, и его глаза сузились до щёлочек. — Что ты сказал? — его голос стал тише, но от этого ещё опаснее. — Чонгук, — тихо и жёстко, не оборачиваясь, произнёс Намджун. — Заткнись. Сейчас же. — Я просто спросил, доволен ли он, — Чонгук не унимался. — Мы привезли ему деньги. Он получил, что хотел. Может, теперь он наконец от нас отстанет. Главный шагнул к Чонгуку. Тэхен напрягся, готовый вмешаться в любую секунду. Но Намджун оказался быстрее. Он встал между ними, заслоняя Чонгука своей широкой спиной. — Твой человек закончил пересчёт? — спросил он, глядя прямо в глаза главному. Тот, что считал деньги, поднял голову и кивнул. — Всё верно. Пятьсот тысяч. Ровно. Главный ещё секунду смотрел на Чонгука, потом на Намджуна. И вдруг ухмыльнулся — криво, недобро. — Ладно, — сказал он. — Сделка состоялась. Мы квиты. Но передай своему человеку, — он кивнул в сторону Чонгука, — чтобы следил за языком. В следующий раз я могу и не простить. — Он развернулся и, уже садясь в машину, добавил: — Не попадайтесь нам больше. Следующего раза не будет. Машины уехали, оставив после себя только запах выхлопных газов и ветер, по-прежнему гуляющий по пустой, заброшенной заправке. Тишина опустилась на это место. Чонгук выдохнул. Тэхен разжал кулаки, которые сжимал всё это время. Намджун стоял, глядя вслед удаляющимся машинам. — Всё, — сказал он наконец. — Закончилось. — Ты был прав, — тихо сказал Чонгук, и его голос был глухим. — Надо было вовремя заткнуться. Я чуть всё не испортил. Прости. — Забудь, — Намджун повернулся к нему и хлопнул по плечу. — Главное — все живы и здоровы. Поехали домой. Когда они вернулись в гараж, их встречали. Хосок выскочил первым, едва не споткнувшись о порог. — Ну?! Что?! Как всё прошло?! — его голос был полон тревоги. — Всё нормально, — ответил Намджун. — Они взяли деньги и уехали. Хосок облегчённо выдохнул и рухнул на старый диван. Юнги кивнул и прикрыл глаза. Чимин улыбнулся своей обычной улыбкой. — Я знал, что вы справитесь, — сказал он. Тэхен подошёл к Чонгуку, который стоял в стороне, всё ещё мрачный. — Ты как? — спросил он. — Злюсь, — честно ответил Чонгук. — Но сдержался. Намджун прав — иногда лучше промолчать. — Ты молодец, — Тэхен положил руку ему на плечо. — Поехали домой. Союн ждёт. — Поехали. Вечером Тэхен вернулся домой. Союн сидела на диване — бледная, напряжённая, с покрасневшими от недосыпа глазами. Когда он вошёл, она вскочила и бросилась к нему. — Ты вернулся, — выдохнула она, обнимая его. — Ты цел. — Вернулся, — он прижал её к себе. — Всё закончилось. Мы заплатили. Они уехали. — Ты цел? Ни царапины? — Ни царапины. Она обняла его ещё крепче. За окном сгущались сумерки, зажигались первые звёзды. А в маленькой квартире на пятом этаже старой пятиэтажки двое людей сидели, обнявшись, и молчали. Потому что всё действительно закончилось. По крайней мере, на этот раз.