Лисичка

Besomorph - I'm Sorry Субботнее утро началось для Ирэн не с привычного запаха кофе и не с мелодичного свиста — она проснулась от ощущения, что что-то изменилось. Что-то в пространстве вокруг неё. Она открыла глаза и увидела незнакомый потолок — нет, знакомый, просто она редко смотрела на него с этого ракурса. Потолок спальни Сокджина. Его кровать. Его подушка под её головой. Его плед, которым она была укрыта. И его самого рядом не было — только смятая простыня с той стороны, где он спал. Она села, прижимая плед к груди, и огляделась. Утренний свет сочился сквозь неплотно задёрнутые шторы, рисуя на стене золотистые полосы. На прикроватной тумбе — её старой не было, он обходился минимумом — лежало что-то, чего она раньше не видела. Маленькая картонная коробочка. Белая, с серебристым логотипом известного бренда. А на коробочке — стикер с её именем, написанным от руки. Его почерком. Ирэн замерла. Её пальцы, всё ещё дрожащие после вчерашнего — или уже от нового волнения, она не разобрала, — потянулись к коробочке и открыли её. Внутри лежал телефон. Новый. Последняя модель, которую она даже не надеялась когда-либо увидеть в своих руках. Экран был покрыт защитной плёнкой и слабо мерцал в режиме ожидания, показывая заставку — стандартную, безликую. Рядом с телефоном лежала сим-карта в крошечном пластиковом конвертике. Она уставилась на него. Новый телефон. Новый номер. Чистый лист. Сначала она почувствовала благодарность — тёплую, разливающуюся по груди. Он подумал о ней. Он позаботился. Он заметил, что она потеряла телефон, и купил новый, не дожидаясь, пока она попросит. Он всегда всё замечал — и это было одной из тех вещей, которые привязывали её к нему сильнее любых поцелуев. А потом пришло осознание. Контакты. Старый телефон утонул в море, и вместе с ним утонули все номера. Все фотографии. Вся история переписки. Номер Хосока. Она не помнила его. Она никогда не запоминала номера наизусть — зачем, если есть телефонная книга? Она помнила только свой собственный и материн — потому что их вбивали в анкеты с детства. Номер Хосока был просто строчкой в списке контактов. Строчкой, которая исчезла. И его ник. Она лихорадочно пыталась вспомнить. Как он был записан у неё в телефоне? «Хосок»? «Хосок-попугай»? «Гопник из лифта»? Может, она вообще не сохранила его под именем — может, он так и остался висеть в чате как незнакомый номер, приславший первое сообщение после вечеринки: «Эй, это Хосок. Сосед-гопник, если что. Ты забыла у меня на балконе свою заколку». Она не помнила этот номер. Она никогда не обращала на него внимания. Он был просто там — всегда, сам собой, как солнце за окном, как воздух, как что-то, что не нужно запоминать специально, потому что оно всегда рядом. Но теперь его не было. Она сжала телефон в руке так сильно, что костяшки побелели. Внутри неё что-то сжалось — не боль, но глухая, ноющая пустота, как будто она потеряла что-то важное, сама не понимая, насколько оно было важно. Она больше не могла получить от него сообщение. Не могла увидеть его дурацкий эмодзи с китом. Не могла прочитать его «Эй, ты как?» посреди серого школьного дня. Связь оборвалась — не из-за ссоры, не из-за разрыва, а просто потому, что вода сомкнулась над маленьким серебристым прямоугольником, и мир забыл о том, что эта связь вообще существовала. Ирэн расстроилась — тихо, глубоко, без слёз. Она просто сидела на краю кровати, сжимая в руках подарок, который должен был её обрадовать, но вместо этого напоминал о потере. Она встала, натянула на себя его худи — то самое, тёмно-синее, которое уже стало почти её собственной одеждой, — и босиком пошла на кухню. Запах жареного риса и кунжутного масла становился сильнее с каждым шагом, и она знала, кого увидит, ещё до того, как переступила порог. Сокджин стоял у плиты. Снова без футболки. Снова его широкая спина, перекатывающиеся мышцы, татуировка на левом плече и тонкая полоска волос вдоль позвоночника, исчезающая за поясом домашних штанов. Снова утренний свет, скользящий по его коже. Снова этот запах — готовящейся еды, кофе и его собственного тела, смешанный с ароматом геля для душа. Он стоял к ней спиной, ничего не подозревая, и помешивал что-то в сковороде, слегка покачивая бёдрами в такт какой-то внутренней мелодии. Но сегодня всё было по-другому. Сегодня Ирэн не остановилась в дверях. Она не села за стол, поджав ногу и ожидая, пока он её заметит. Она подошла — тихо, босиком по холодному ламинату, — приблизилась к нему вплотную и, прежде чем он успел обернуться, подняла руку и пальцем провела вдоль его позвоночника. Сверху вниз. От шейного позвонка до поясницы — туда, где начиналась резинка штанов. Лёгкое, почти невесомое прикосновение. Как перо. Как вопрос, заданный без слов. Сокджин вздрогнул. Его спина напряглась, лопатки сошлись вместе, и он замер — с лопаткой в одной руке и крышкой от сковороды в другой. Медленно, очень медленно, он повернул голову через плечо и посмотрел на неё. В его глазах читалось удивление, смешанное с чем-то другим, более тёмным и глубоким. Он не ожидал этого. Раньше инициатива всегда исходила от него. Раньше она была пассивной, принимающей стороной — ученицей, а не учителем. А теперь она стояла перед ним, в его собственной квартире, в его собственной одежде, и смотрела на него своими серыми глазами без тени страха или смущения. — Доброе утро, — сказала она тихо. Он не ответил. Вместо этого он выключил огонь под сковородой, положил лопатку на столешницу и развернулся к ней полностью. Его руки легли на её талию — сначала легко, потом увереннее, — и он одним движением подхватил её и усадил на кухонный стол. Она оказалась на уровне его глаз. Её босые ноги болтались в воздухе, не доставая до пола. Холодная столешница под бёдрами контрастировала с теплом его ладоней, которые уже скользнули под её худи — его худи — и легли на рёбра. — Доброе утро, — ответил он наконец, и его голос был хриплым, низким, вибрирующим где-то глубоко в груди. Он поцеловал её — не так яростно, как вчера, но с той же глубиной, с той же собственнической уверенностью. Его губы были мягкими, но настойчивыми, и она отвечала — уже смелее, уже понимая, что и как нужно делать. Она обвила его шею руками, притянула ближе, и её пальцы зарылись в его волосы — влажные после душа, густые. Он застонал ей в рот, и этот звук отозвался где-то внизу её живота странным, незнакомым трепетом. Его пальцы — те самые, которые вчера впервые прикоснулись к ней там, — снова нашли свой путь под резинку её трусиков. На этот раз она не замерла. Она не закрыла глаза. Она смотрела на него — прямо, не отводя взгляда, — пока его рука двигалась ритмично, умело, доводя её до той самой грани, за которой мир переставал существовать. Её дыхание сбилось, пальцы вцепились в его плечи, голова запрокинулась назад, и она кончила — с коротким, сдавленным вскриком, который он заглушил поцелуем. — Вот так, — прошептал он ей в губы. — Молодец. Хоть так она отвлекалась. Это была правда. В его руках, на его кухонном столе, с его запахом на коже и его именем на губах — она отвлекалась. От мыслей о матери. От мыслей об отце. От мыслей о Хосоке, которые всё равно возвращались — тихо, исподтишка, как вода, просачивающаяся сквозь трещину в плотине. Но сейчас — сейчас, в эту минуту, — их не было. Был только он. Был только этот момент. И этого было достаточно. В квартире на седьмом этаже дома, где жил отец Ирэн, пахло острыми куриными крылышками и пивом. Этот запах — насыщенный, пряный, с нотками соевого соуса и чеснока — обычно был для Хосока синонимом хорошего вечера. Острые крылышки, холодное пиво, компания Юнги — что ещё нужно для счастья? Но сегодня он почти не притронулся к еде. Крылышки остывали на тарелке, пиво нагревалось в открытой банке, а Хосок сидел на диване, скрестив ноги, и пялился в телефон. Юнги сидел напротив, в старом продавленном кресле, которое Хосок когда-то притащил с улицы, потому что «оно ещё вполне ничего», и наблюдал за другом с растущим раздражением. Хосок не разговаривал. Хосок не шутил. Хосок не включал музыку, не показывал дурацкие видео, не пытался станцевать на крошечном пятачке между диваном и журнальным столиком. Хосок просто смотрел в телефон и время от времени издавал какие-то нечленораздельные звуки — то ли смешки, то ли вздохи, то ли попытки пошутить, которые он тут же обрывал на полуслове. — И она... ну, знаешь, она такая... — начинал он и замолкал. — А когда мы на пирсе... нет, это неинтересно. Юнги молчал. Он отхлебнул пива и закусил крылышком, методично обгладывая косточку. — Слушай, — снова начал Хосок через минуту, — а как ты думаешь, если девушка присылает тебе кита в три часа ночи, это что-то значит? Это же не просто так, да? Кит — это же не просто смайлик. Это символ. У нас был разговор про китов. Ну, не то чтобы разговор, просто я однажды прислал ей кита, и она запомнила. А теперь я ей пишу, а она не отвечает. Уже неделю. Юнги молчал. Он доел крылышко и взял ещё одно. — Может, она просто телефон потеряла? — продолжал Хосок, не дожидаясь ответа. — Или уехала куда-то? Или у неё интернет отключили? Или она заболела? Или я ей надоел? Я же мог ей надоесть, да? Я много болтаю. Все говорят, что я много болтаю. Ты говоришь. Намджун говорит. Даже Вэй однажды сказал. Может, я её утомил своими сообщениями? Но она же отвечала! Не всегда, но отвечала! И кит... — Хосок. Голос Юнги прозвучал резко, как щелчок пальцами перед лицом засыпающего. Хосок осёкся и поднял глаза от телефона. — Что? Юнги отложил крылышко, вытер пальцы салфеткой и посмотрел на друга долгим, тяжёлым взглядом. Он не хотел этого говорить. Он вообще не любил лезть в чужие дела. Но он смотрел на Хосока — на его взлохмаченные волосы, которые он нервно ерошил последние полчаса, на его рассеянный взгляд, на остывшие крылышки и тёплое пиво — и понимал, что должен. — Забудь о ней, — сказал он ровно. Хосок моргнул: — Что? — Забудь. Перестань писать. Перестань ждать. Перестань проверять телефон каждые пять минут. Это ничем хорошим не закончится. — Ты о чём? — Хосок нахмурился. — Ты её даже не знаешь. — Я знаю достаточно. — Юнги вздохнул и потёр переносицу. — Когда она упала с лестницы — помнишь, ты её ловил? — у неё задрался рукав. Буквально на секунду. Но я увидел достаточно. Хосок молчал. Его лицо медленно менялось — исчезала привычная дурашливость, проступало что-то другое, напряжённое. — Что ты увидел? — спросил он тихо. — Шрамы. Много. На обоих запястьях. Старые, новые, свежие. Она режет себя, Хосок. Это не просто «она грустная» или «у неё трудный период». Это серьёзно. Это клиника. Это травма. И такие люди — они не готовы к отношениям. Они не готовы к тому, что ты им предлагаешь. Им нужен не парень, который водит их в зоопарк и присылает эмодзи с китами. Им нужен психиатр. Или психотерапевт. Или кто угодно, только не ты. В комнате повисла тишина. Густая, как кисель. Хосок сидел, уставившись на Юнги, и на его лице сменялись эмоции — недоверие, шок, боль, отрицание. — Ты врёшь, — сказал он наконец. — Ты не мог увидеть. Это была секунда. Ты, наверное, ошибся. Может, это были царапины. Может... — Это не царапины, — перебил Юнги безжалостно. — Я знаю, как выглядят порезы. Я видел такие раньше. У одного парня, с которым я учился в старшей школе. Он потом... ну, неважно. Это были шрамы от лезвия, Хосок. Старые и новые. Свежим было, может, несколько дней. Она делает это регулярно. И это значит, что у неё в голове происходит что-то, с чем ты не справишься. Ты не можешь её спасти. Никто не может, пока она сама этого не захочет. Хосок покачал головой. Медленно, упрямо. — Нет. Нет, ты не понимаешь. Она... она не такая. Она сильная. Она смеётся. У неё глаза — серые, холодные, но когда она смеётся, они становятся тёплыми. И она прислала мне кита. Она помнила про кита. Человек, который режет себя, не стал бы запоминать про кита. Юнги вздохнул. Он знал, что спорить бесполезно. Хосок всегда был упрямым — тем упрямством, которое заставляло его танцевать под дождём, прыгать за падающей девушкой с лестницы и верить в лучшее в людях, даже когда никаких оснований для этого не было. — Я просто предупредил, — сказал он наконец. — Делай что хочешь. Хосок схватил телефон и начал писать. «Ирэн, привет. Ты как? Я тут просто... подумал о тебе. Надеюсь, у тебя всё хорошо. Напиши мне, когда сможешь.» Отправил. Подождал. Ничего. Он написал снова: «Я не знаю, почему ты не отвечаешь, но я не злюсь. Я просто хочу знать, что ты в порядке. Можешь прислать мне хоть один смайлик? Любой. Хоть кактус. Хоть инопланетянина.» Отправил. Ничего. Он проверил, когда она заходила в сеть в последний раз. Неделя назад. Ровно неделя. С того самого дня, когда они столкнулись у подъезда, и он поймал её, падающую с лестницы. С того дня, когда она поехала к отцу, а потом исчезла — пропала на всю ночь, заставив всех волноваться, — а на следующее утро появилась в школе бледная, с синяками под глазами. Он знал об этом от Чонгука, который слышал от Союн, которая видела её в столовой. Но с тех пор — ничего. Полное молчание. Ни одного входа в мессенджер. Ни одного прочитанного сообщения. Он начал писать чаще. Несколько раз в день. Короткие, глупые сообщения — о погоде, о танцах, о том, что он видел смешного голубя. Он не ждал ответа — просто хотел, чтобы она знала, что он думает о ней. Что он не забыл. Но ответа не было. Однажды вечером, когда Юнги уже ушёл, а Хосок остался один в своей маленькой квартире, он всерьёз задумался о том, чтобы спуститься на пятый этаж. К её отцу. Позвонить в дверь и спросить: «Извините, а Ирэн дома? Я её... друг. Ну, не совсем друг. Просто знакомый. Мы пару раз... в лифте... и на пирсе... и в зоопарк я её звал, но она не пошла...» Он представил эту сцену и скривился. Это было бы странно даже для него. Он, двадцатитрёхлетний парень, которого отец Ирэн никогда в жизни не видел, приходит и спрашивает его шестнадцатилетнюю дочь. Что он скажет? «Я переживаю, потому что она не отвечает на мои сообщения»? Звучит как начало полицейского протокола. Или ордера на арест. Или и того, и другого сразу. К тому же у Ирэн могли быть проблемы. Если отец узнает, что какой-то парень её разыскивает — да ещё и сосед, да ещё и старше неё на семь лет, — это может плохо кончиться. Для неё. А он не хотел, чтобы у неё были проблемы. Он просто хотел знать, что с ней всё в порядке. Поэтому он не пошёл. Он просто ждал. Проверял телефон. Смотрел на её профиль — пустой, без аватарки, с единственной строчкой статуса: «Не беспокоить». И надеялся, что однажды она снова приедет к отцу. Что они столкнутся в лифте — как в первый раз. Или у подъезда — как в последний. Или в парке под дождём. Где угодно. Лишь бы она снова появилась в его жизни — хмурая, бледная, с вечно натянутыми рукавами и серыми глазами, которые иногда, очень редко, становились тёплыми. Он просто хотел увидеть её. Хотя бы раз. Хотя бы на минуту. Хотя бы для того, чтобы сказать: «Ты в порядке? Я волновался.» А пока он писал. Каждый день. Каждую ночь. В пустоту. В цифровую темноту, которая не отвечала.

***

Ирэн стояла под подъездом дома отца и сама не знала, зачем она здесь. Она не предупредила отца о своём приезде. Не написала Сокджину, что куда-то ушла — просто выскользнула из квартиры, пока он был в душе, и поехала через весь город, повинуясь какому-то смутному, необъяснимому импульсу. Она не могла бы сказать, что именно её вело. Может быть, надежда. Может быть, вина. Может быть, просто потребность увидеть знакомое лицо — не отца, не матери, не Сокджина. Лицо человека, который ничего от неё не требовал. Ветер трепал её волосы и забирался под воротник старого чёрного свитера. Она стояла, прислонившись к холодной стене, засунув руки в карманы куртки, и ждала. Чего — она не знала. Кого — боялась назвать даже мысленно. Она просто стояла и смотрела на дорожку, ведущую к подъезду, и ждала. А потом она его увидела. Хосок шёл по тротуару своей обычной походкой — слегка пружинистой, танцующей, как будто музыка играла только для него одного. На нём была та самая кислотно-жёлтая толстовка с надписью «DANCE OR DIE» — видимо, любимая, раз он носил её в любую погоду, — а на голове красовались большие наушники, из которых даже на расстоянии доносился приглушённый бас. Он шёл и слегка покачивал головой в такт, и его светло-карие лохматые волосы подпрыгивали при каждом шаге. В одной руке он держал пластиковый пакет из магазина — кажется, с рамёном и какой-то мелочью, — а вторая была отставлена в сторону в каком-то танцевальном жесте, будто он репетировал движение прямо на ходу. Увидев её, он замер. На секунду. Всего на одну короткую секунду его шаг сбился, а лицо — всё его лицо, от лба до подбородка — осветилось той самой улыбкой. Широкой, искренней, немного удивлённой, будто он увидел не хмурую девчонку с серыми глазами, а чудо, случайно забредшее в его будничный день. — Ирэн-и! — Он стянул наушники на шею, и музыка — какой-то быстрый, ритмичный хип-хоп — зазвучала из них приглушённо, создавая странный саундтрек к этой сцене. — Ты... ты здесь! Привет! Он не спросил, где она была. Не спросил, почему не отвечала. Не спросил, почему исчезла на целую неделю. Он просто улыбался, и в этой улыбке было столько искренней радости, что Ирэн на секунду стало стыдно — за своё молчание, за свой утонувший телефон, за всё, что она не могла ему объяснить. — Привет, — ответила она тихо. Они вошли в подъезд вместе. Дверь захлопнулась за ними, отрезая шум улицы. В подъезде было темно и прохладно, пахло сыростью и старой краской. Они подошли к лифту, и Хосок нажал кнопку вызова. Двери открылись с тем же скрипом, что и всегда — она помнила этот звук с первого их разговора, когда он болтал без умолку, а она велела ему заткнуться. В лифте повисла тишина. Они стояли по разные стороны кабины — Ирэн у одной стены, Хосок у другой, — и молчали. Она смотрела в пол. Он смотрел на неё. Лифт дёрнулся и поехал вверх, и тишина становилась всё более тяжёлой, наполненной невысказанными словами. Ирэн пыталась подобрать слова, но они застревали в горле, как рыбьи кости. Она открыла рот, закрыла, снова открыла — и ничего не сказала. Как объяснить? «Я потеряла телефон, поэтому не отвечала»? Но это не объясняло, почему она не искала его. «Я была занята»? Но это прозвучало бы как отговорка. «Я думала о тебе»? Это было правдой, но правду говорить было страшнее всего. Хосок, казалось, не замечал её борьбы. Он стоял, сунув руки в карманы джинсов, и лёгкая, почти незаметная улыбка всё ещё играла на его губах. Когда лифт остановился на пятом этаже — этаже отца Ирэн, — он посторонился, пропуская её к дверям. — Ну, вот. Твой этаж, — сказал он. — Я на седьмом. Если что — ты знаешь. — Я не к отцу, — сказала она быстро, и её пальцы, до этого сжимавшие край рукава, метнулись к панели лифта. Она нажала кнопку «Стоп». Лифт дёрнулся и замер. Свет моргнул, но не погас — только тихо загудели механизмы где-то наверху, удивлённые этой несанкционированной остановкой. Хосок моргнул и посмотрел на панель, потом на Ирэн, потом снова на панель. — Ого, — сказал он. — Слушай, если ты хочешь повторить наш первый разговор, я не против, но в прошлый раз ты была немногословна и велела мне заткнуться. Хотя, знаешь, это тоже был опыт. Ирэн не улыбнулась. Она смотрела на него, и её серые глаза были серьёзными, почти испуганными. Она снова открыла рот, и слова снова застряли. — Хосок... — начала она и запнулась. Он ждал. Просто стоял и ждал, давая ей время. Его лицо было спокойным, терпеливым — совсем не таким, каким она его привыкла видеть. Обычно он заполнял паузы словами, шутками, смайликами. Но сейчас он молчал. И это молчание было лучшим, что он мог ей дать. — Я... Я потеряла телефон, — выдавила она наконец. — В тот вечер. Когда упала с лестницы и ты меня поймал. Я поехала к отцу, потом ушла гулять, напилась, пошла на пирс и уронила телефон в воду. Он утонул. А новый телефон мне купили только вчера. И я... — она замолчала, подбирая слова. — Я не помню твой номер. И твой ник в мессенджере не помню. Я не могла тебе написать. Я хотела, но не могла. Она замолчала и опустила глаза. Она чувствовала, как горят щёки, и ненавидела себя за это. Она пришла сюда не для того, чтобы оправдываться, а для того, чтобы... для чего? Она сама не знала. Хосок помолчал секунду. А потом — совершенно неожиданно — шумно выдохнул. Это был выдох облегчения. Глубокий, полный, как будто он держал воздух в лёгких всю эту неделю и только сейчас позволил себе выдохнуть. — Фух, — сказал он. — Слава богу. То есть... не слава богу, что телефон утонул. Телефон жалко. Но слава богу, что ты не просто меня игнорировала. Я уж думал, что я тебе надоел. Ну, знаешь, своими сообщениями, китами, пингвинами, всем вот этим. — Ты мне не надоел, — сказала Ирэн тихо. — Правда? — он просиял. — Потому что я написал тебе, наверное, сообщений пятьдесят за эту неделю. Или сто. Не считал. Юнги сказал, что я стал одержимым. Но он вообще много чего говорит. Ирэн слабо усмехнулась. — Я пришла не к отцу, — сказала она вдруг. Хосок склонил голову набок. — А к кому? Она подняла на него глаза. Серые, холодные, но сейчас в них было что-то ещё — что-то уязвимое, почти детское. — К тебе. И прежде чем он успел что-то ответить, прежде чем его лицо озарилось очередной ослепительной улыбкой, прежде чем он успел вставить какую-нибудь дурацкую шутку, она добавила: — У меня нет твоего номера. Я хотела... попросить его. Снова. Чтобы мы могли... переписываться. Она запнулась на последнем слове, и её щёки снова залились краской. Она чувствовала себя глупо. Она — та самая Ирэн, которая посылала учителей и одноклассников, которая пила соджу на пирсе и резала себя лезвием, — стояла и краснела, как первоклассница, не в силах попросить у парня номер телефона. Хосок смотрел на неё. Потом медленно, очень медленно, его улыбка стала шире — если это вообще было возможно. Она растянулась от уха до уха, и в ней было столько всего: радость, облегчение, нежность, торжество. — Так ты пришла ко мне? — переспросил он, будто не веря своим ушам. — Не к отцу. Ко мне. Чтобы взять мой номер. — Да, — сказала она, глядя в пол. — Это... — он запнулся, подбирая слово. — Это самое крутое, что мне говорили за последние... нет, за всю жизнь. Серьёзно. Юнги скажет, что я преувеличиваю. Но я не преувеличиваю. Ты пришла ко мне. — Не преувеличивай, — буркнула она, но уголки её губ дрогнули. Хосок хотел что-то добавить, но осёкся. Он вспомнил слова Юнги. «У неё шрамы. Она режет себя. Это серьёзно». Он посмотрел на её запястья, спрятанные под длинными рукавами свитера, и ничего не сказал. Это не меняло того, как он на неё смотрел. Это не меняло того, что он чувствовал. Если что-то и меняло, то только в сторону большей осторожности, большей нежности, большего желания быть рядом. — Тогда у меня есть встречное предложение, — объявил он. — Я дам тебе свой номер. Без проблем. Хоть десять раз. Но только при одном условии. — Каком? — насторожилась она. — Ты пойдёшь со мной гулять. Прямо сейчас. Куда захочешь. Я украл тебя у отца — ну, или ты сама укралась, я не очень понял, — но раз ты здесь, отпускать тебя я не намерен. Ирэн задумалась. Он ждал. Она вспомнила зоопарк — вывеску с жирафами, его дурацкие билеты в руке, его растерянное лицо, когда она развернулась и ушла. Она вспомнила, как он написал: «Я не считаю тебя ребёнком. Я вообще не знаю, кем я тебя считаю. Просто... мне с тобой интересно». И она вспомнила, как ей было стыдно — за то, что она обидела его, за то, что ушла, за то, что не дала ему шанса. — Я хочу в зоопарк, — сказала она. Хосок моргнул. — В зоопарк? Но... в прошлый раз... — В прошлый раз я была дурой, — перебила она. — Я хочу в зоопарк. И я готова оплатить билеты. У меня есть деньги. Хосок рассмеялся — тем самым смехом, который она слышала на пирсе. Громким, заливистым, идущим откуда-то из глубины души. — Нет, — сказал он, всё ещё смеясь. — Билеты оплачиваю я. Это восстановление справедливости. В прошлый раз я их купил, но они пропали. Теперь у них будет второй шанс. Как у меня. Как у нас. Он нажал кнопку отмены остановки, и лифт дёрнулся, поехал вниз. Ирэн стояла рядом и чувствовала, как что-то внутри неё разжимается. Медленно, осторожно, как цветок, который не верит, что зима кончилась, но всё равно тянется к свету. До зоопарка они шли пешком — тем же маршрутом, что и в прошлый раз. Только теперь не было дождя. Октябрьское солнце, бледное и негреющее, просвечивало сквозь голые ветки деревьев, рисовало на асфальте кружевные тени. Хосок, как обычно, болтал без умолку — о том, что он делал всю неделю, о том, как Юнги пытался написать новый бит и перегорел, о том, как Вэй внезапно заговорил и сказал целую фразу, и это было событие месяца. — Представляешь, целую фразу! — восклицал Хосок, размахивая руками. — Он сказал: «Может, закажем пиццу». Юнги чуть со стула не упал. Я думал, мы всем районом будем это отмечать. Ирэн слушала его и молчала. Но это было другое молчание — не то, что в лифте, не напряжённое, не тяжёлое. Она просто слушала. И ей было... хорошо. Просто хорошо. Просто идти рядом с ним, слушать его голос, смотреть, как он жестикулирует, как его волосы подпрыгивают при каждом шаге. У кассы зоопарка всё было так же, как в прошлый раз — яркие флажки, музыка из динамиков, мамы с колясками. Хосок купил билеты, несмотря на её протесты, и они вошли внутрь. И тут Хосок преобразился. Он бегал от вольера к вольеру, как ребёнок, который впервые попал в Диснейленд. У каждого животного у него находилась история — и Ирэн была почти уверена, что все они были выдуманы на ходу. — Смотри, это лев! — кричал он, тыча пальцем в сторону вольера, где лев, собственно, спал, развалившись на камне. — Знаешь, львы спят по восемнадцать часов в сутки. А оставшиеся шесть часов они думают о том, как бы ещё поспать. Это научный факт. Можешь проверить. Я сам его придумал, но это не делает его менее научным. — Ты только что сказал, что сам его придумал, — заметила Ирэн. — Ну да. Это научный факт, который я придумал. Так тоже бывает. Это называется... эм... альтернативная наука. Или творческая биология. Я не помню термин, но он точно существует. Она покачала головой, но не удержалась от улыбки. У вольера с жирафами он заявил, что жирафы на самом деле — замаскированные инопланетяне, потому что ни одно земное существо не может быть настолько высоким и грациозным одновременно. — Посмотри на это, — он указал на жирафа, который лениво жевал листья с верхушки дерева, — этот парень явно с другой планеты. Он прилетел сюда на космическом корабле, который замаскирован под его собственную шею. Шея — это антенна. Я уверен. — Шея — антенна, — повторила Ирэн. — Конечно. Логично. — Ты смеёшься надо мной, — заявил он с притворной обидой, — а на самом деле я раскрываю тебе тайны вселенной. Юнги говорит, что я необразован. Но я образован. Просто в альтернативной науке. У вольера с пингвинами он попытался повторить их походку, и у него получилось так похоже, что какая-то маленькая девочка, стоявшая рядом, засмеялась и начала копировать его, копирующего пингвинов. Через минуту вокруг образовалась целая толпа детей, которые вперевалку ходили по кругу, а Хосок дирижировал этим парадом, как заправский конферансье. Ирэн стояла в стороне, скрестив руки, и смотрела на это. И — сама того не замечая — улыбалась. Потом они нашли киоск с кормом для животных. Ирэн взяла пакетик — смесь сушёных трав и гранул, — и они пошли к загону, где гуляли зебры. Зебры были полосатыми, упитанными и на удивление дружелюбными. Одна из них — самая смелая — подошла к ограждению и ткнулась мордой в ладонь Ирэн, щекотно обнюхивая её пальцы. Ирэн замерла, потом медленно, осторожно погладила зебру по носу. Шерсть была жёсткой и тёплой, и зебра фыркнула, явно довольная. — Ты её гладишь, — сказал Хосок шёпотом, будто комментировал документальный фильм о дикой природе. — Смотрите все. Ирэн гладит зебру. Это исторический момент. Я должен запомнить это навсегда. — Заткнись, — сказала она, но без злости. Они кормили зебр вместе — он сыпал корм с одной стороны, она с другой, — и зебры, почуяв двойную порцию, столпились у ограждения, создавая полосатую, шевелящуюся массу. Хосок пытался посчитать, сколько их, но сбился на пятой. А потом случилось это. Они подошли к вольеру с обезьянами. Это были мелкие, юркие мартышки, которые носились по клетке с невероятной скоростью, цепляясь хвостами за ветки и что-то пронзительно вереща. Хосок остановился у самой решётки, прижавшись лицом к прутьям, и начал издавать какие-то звуки, которые, по его мнению, должны были означать приветствие на обезьяньем языке. Одна из мартышек — самая наглая — подбежала ближе, уставилась на него блестящими чёрными глазами и вдруг молниеносным движением просунула лапу сквозь решётку, схватила его наушники, всё ещё висевшие у него на шее, и дёрнула. — ЭЙ! — завопил Хосок. — МОИ НАУШНИКИ! ЭТО МОИ ЛЮБИМЫЕ НАУШНИКИ! ОТДАЙ, МЕЛКИЙ БАНДИТ! Обезьяна, завладев добычей, взлетела на самую верхнюю ветку и принялась размахивать наушниками, как трофеем, издавая победные вопли. Хосок прыгал у решётки, пытаясь дотянуться, но безуспешно. — Это ограбление! — кричал он. — Средь бела дня! В зоопарке! Позовите охрану! Полицию! Кого-нибудь! Ирэн смотрела на него. На то, как он прыгает, размахивая руками. На то, как его лохматые волосы взлетают и падают. На то, как обезьяна издевательски вертит наушниками на хвосте. На то, как какая-то бабушка с внучкой осуждающе качают головой, проходя мимо. И она рассмеялась. Это был не тихий смешок. Не сдержанная усмешка. Это был смех — настоящий, громкий, идущий откуда-то из живота, смех, от которого сгибаются пополам и на глазах выступают слёзы. Она смеялась, прижимая ладонь ко рту, и её плечи тряслись, а серые глаза, всегда холодные, сейчас сияли, как два маленьких солнца. Хосок, всё ещё сражающийся с обезьяной взглядом, услышал этот смех и замер. Он обернулся. Он смотрел на неё — смеющуюся, живую, настоящую, — и на его лице медленно расцветала улыбка. Не дурашливая, не наигранная. Тёплая. Нежная. Такая, какой она у него ещё никогда не была. — Ты смеёшься, — сказал он тихо, почти благоговейно. — Ты... ты и обезьяна... — она не могла говорить, задыхаясь от смеха. — Она украла твои наушники! — Это трагедия! — возразил он, но уже улыбался. — Международный скандал! А ты смеёшься! — Потому что это смешно, — выдавила она, вытирая слёзы. Хосок посмотрел на обезьяну, которая уже начала жевать провод наушников с видом заправского гурмана. Посмотрел на Ирэн, которая всё ещё тихо посмеивалась, приходя в себя. И вдруг тоже рассмеялся. — Ладно, — признал он, отсмеявшись. — Это действительно смешно. Наушники всё равно были старые. Я куплю новые. Но ради того, чтобы услышать твой смех, я готов отдать обезьяне весь свой гардероб. И телефон. И, наверное, почку. У меня их две, одна лишняя. Ирэн всё ещё улыбалась. Она не могла остановиться. Что-то прорвалось внутри неё — какая-то плотина, которую она строила месяцами. И сейчас, глядя на этого нелепого парня, который спорил с обезьяной из-за наушников, она чувствовала себя... легче. Как будто она сбросила рюкзак, который тащила на плечах всю осень. Они вышли из зоопарка только под вечер, когда солнце начало клониться к закату, а динамики над кассой заиграли убаюкивающую мелодию, сигнализирующую о скором закрытии. Хосок проводил её до автобусной остановки — той самой, с разбитым стеклом, — и прежде чем она села в автобус, он взял её телефон и вбил туда свой номер. — Теперь ты не потеряешься, — сказал он. — И если ты пропадёшь снова, я буду знать, где искать. У меня есть твой номер. И твой адрес. И твой этаж. И ещё я знаю, что ты любишь кормить зебр и смеяться над обезьянами. Это важная информация. — Спокойной ночи, Хосок, — сказала она, пряча улыбку. — Спокойной ночи, Ирэн-и. Напиши мне, когда доедешь. Она села в автобус, и когда двери закрылись, позволила себе улыбнуться — широко, открыто, не прячась. Она не знала, что будет дальше. Не знала, что ждёт её завтра — дома, в школе, в квартире Сокджина. Но сегодня — сегодня она смеялась. Сегодня она кормила зебр. Сегодня обезьяна украла его наушники, и это было лучшее, что случалось с ней за долгое время. Её новый телефон завибрировал в кармане. Сообщение от Хосока: «Я тут подумал: а что, если жирафы на самом деле — это деревья, которые научились ходить? У них шея как ствол, и они едят листья. Совпадение? Не думаю 🦒🌳» Ирэн фыркнула и покачала головой. Но ответила: «Ты невозможен.» «Я знаю 😇 Но ты всё равно пришла ко мне. Так что теперь терпи.» Она убрала телефон в карман и стала смотреть в окно на пролетающие мимо огни вечернего Сеула. И где-то глубоко внутри, в самом тёмном уголке, где обычно жили боль, страх и лезвие, — там зажёгся маленький, робкий, но настойчивый огонёк. Огонёк надежды. И он был тёплым. И пах сладким цитрусом.