Лисичка

Besomorph - I'm Sorry Они встретились через пару дней. Ирэн готовилась к этой встрече так, как не готовилась ни к чему за последние месяцы — пожалуй, с тех самых времён, когда она ещё была той, прежней Ирэн, которая смеялась с подругами и планировала походы в караоке. Она стояла перед зеркалом в своей комнате — в зеркале, которого обычно избегала, — и смотрела на себя. Не на ту чужую девушку с синяками под глазами и вечно натянутыми рукавами. На себя. Настоящую. Или на ту, кем она хотела быть хотя бы сегодня. Она накрасилась. Не так, как тогда, перед вечеринкой у Сокджина, когда макияж был маскировкой — плотный тональный крем, чтобы скрыть синяки, тёмная подводка, чтобы отвлечь внимание от пустоты в глазах. Сегодня она красилась иначе. Легче. Светлее. Тонкий слой тона, чуть-чуть румян на бледные щёки, тушь — один слой, не больше, — и блеск для губ с едва заметным розовым оттенком. Она даже подвела брови — аккуратно, старательно, высунув кончик языка от усердия. Глядя на своё отражение, она почти себе нравилась. Почти. А потом она достала платье. Она не носила платьев уже целую вечность — с тех пор как всё рухнуло, с тех пор как родители развелись, с тех пор как её мир раскололся на осколки. Платья были для другой жизни, для другой Ирэн — той, которая ходила на дни рождения, смеялась, фотографировалась с подругами и не прятала запястья. Но сегодня она достала его из глубин шкафа — тёмно-синее, почти чёрное, с длинными рукавами, которые доходили до самых костяшек, и юбкой чуть выше колена. Скромное, но элегантное. Она надела его и покрутилась перед зеркалом. Рукава надёжно скрывали шрамы. Синий цвет оттенял её блондинистые волосы. Она выглядела... красиво. По-настоящему красиво. Может быть, впервые за этот год. Она выскользнула из квартиры, пока мать была на работе, и почти бежала к автобусной остановке. Осенний ветер трепал подол платья, забирался под воротник, но ей было тепло — от волнения, от предвкушения, от странного, забытого чувства, похожего на счастье. Она бежала, и её каблучки стучали по асфальту, а волосы, собранные в небрежный, но старательно уложенный хвост, развевались за спиной. Телефон завибрировал в кармане. Сокджин. Его имя на экране вспыхнуло, как сигнал тревоги. Она замедлила шаг и ответила: — Да? — Я заеду за тобой через час, — его голос был ровным, но в нём слышалась та самая собственническая нотка, которую она уже научилась распознавать. — Приготовься. Поедем ко мне. Я купил... — Я занята, — перебила она. Пауза. — Занята? Чем? — Просто... дела. Школьный проект. Встреча с... одноклассниками. — Она ненавидела врать. Но сказать правду — «я иду гулять с Хосоком» — было невозможно. Сокджин бы не понял. Или понял бы, но так, как понимал всё — по-своему, с ревностью, с контролем, с желанием удержать её любой ценой. — Какие одноклассники? — в его голосе появился холодок. — Ты же говорила, что у тебя нет друзей в школе. — Это новые. Проект по литературе. Нас поставили в пары. Я не могу не пойти. Ещё одна пауза. Долгая. Она слышала его дыхание в трубке и представляла, как он стоит на кухне — возможно, снова без футболки, с зажатой между плечом и ухом трубкой, — и хмурится. — Ладно, — сказал он наконец. — Но вечером ты мне позвонишь. Обязательно. — Хорошо. Она повесила трубку и выдохнула. Чувство вины кольнуло где-то в груди, но она подавила его. Сегодня был её день. Её и Хосока. Сокджин мог подождать. Хосок ждал её на набережной — той самой, где они когда-то бежали от шторма. Он стоял, облокотившись на перила, и смотрел на море. На нём сегодня была не кислотно-жёлтая толстовка и не оранжевая, а что-то более приличное — тёмно-зелёный свитер крупной вязки, который явно кто-то подарил ему на Рождество и который он почти не носил. Волосы были всё такими же лохматыми, но сегодня он хотя бы попытался их пригладить — безуспешно, конечно, но попытка засчитывалась. Рядом с ним на парапете стоял объёмный рюкзак, из которого торчали какие-то бумажные конструкции. Увидев Ирэн, он замер. На секунду. На две. Его глаза расширились, а рот приоткрылся — как в тот раз, когда она вышла из кабинки в уборной и застала врасплох своих бывших подруг. Только сейчас его удивление было другого рода. — Вау, — выдохнул он. — Ты... ты в платье. — Заметил, — сказала она, пряча улыбку. — Я не просто заметил. Я... — он запнулся, подбирая слова. — Ты выглядишь как... как... Я не знаю. Как главная героиня фильма. Такого, знаешь, где все зрители сидят и думают: «Почему она с этим дураком, а не с каким-нибудь красавчиком-актёром?» А потом оказывается, что дурак — это я. И я рад. В смысле, я рад, что ты со мной. Не то чтобы я дурак. Хотя я дурак. Но счастливый дурак. Ирэн не сдержала улыбки. Комплимент был сумбурным, сбивчивым, совершенно в его стиле — и от этого ещё более искренним. — Ты тоже ничего, — сказала она. — Свитер красивый и куртка ничего. — Это Юнги заставил меня переодеться, — признался он. — Сказал: «Если ты пойдёшь на свидание в своей дурацкой толстовке, я тебя убью». Я попытался возразить, что это не свидание, а просто... ну, встреча. Но он сказал: «Это свидание, идиот.». И я понял, что он прав. Ты в платье. Это точно свидание. Или нет? Я не знаю. Ты мне скажи. Ирэн посмотрела на него — на его взволнованное, смущённое, сияющее лицо, — и тихо сказала: — Может, и свидание. Хосок просиял так, будто ему только что вручили главный приз на танцевальном батле. Но он не стал развивать тему — возможно, боялся спугнуть, возможно, сам не знал, что говорить дальше. Вместо этого он схватил свой рюкзак и загадочно объявил: — У меня для тебя сюрприз. Но пока рано. Сначала — ждать. Сюрпризу нужна темнота. Они пошли гулять по набережной. День клонился к вечеру, солнце опускалось к горизонту, окрашивая море в оранжевые и розовые тона. На набережной было много людей — семьи с детьми, парочки, держащиеся за руки, старики, кормящие чаек. Ирэн и Хосок шли сквозь эту толпу, и никто не обращал на них внимания. Они были просто двумя людьми, гуляющими у моря. Обычными. Нормальными. И в этой обычности было что-то целительное. Они говорили обо всём и ни о чём. Хосок рассказывал, как в детстве мечтал стать то пожарным, то космонавтом, то танцором, то поваром — и в итоге не стал никем. Ирэн слушала и изредка вставляла короткие реплики. Она не рассказывала о себе — не рассказывала о разводе, о матери, об отце, о лезвии. Он не рассказывал о том, что он барыга, что его танцы — всего лишь хобби, что его друзья — не просто компания весёлых ребят, а звенья цепи, по которой течёт запрещённый товар. Они оба хранили секреты. Они оба носили маски. Но сейчас, на этой набережной, в лучах заходящего солнца, маски казались неважными. В какой-то момент Хосок, глядя на море, спросил — стараясь, чтобы голос звучал беззаботно, но не совсем преуспевая: — А этот Сокджин... он тебе кто? Ирэн замерла на секунду. Потом сказала — ровно, спокойно, как rehearsed фразу: — Просто друг отца. Типа... как старший брат. Присматривает за мной иногда. Это была ложь. Сокджин не был ей братом. Он был тем, кто давал ей траву, кто кричал на неё, кто целовал её до потери дыхания и доводил до дрожи пальцами под трусиками. Но правду сказать было невозможно. Правда разрушила бы всё — этот вечер, эту прогулку, этот хрупкий мост, который они только начали строить. Ложь была безопаснее. Ложь была проще. Хосок кивнул. Он не стал допытываться. Может, поверил. Может, сделал вид, что поверил. Может, просто решил, что сейчас не время для сложных разговоров. — А ты? — спросила Ирэн в свою очередь. — Ты всё ещё танцор? Готовишься к фестивалям? Он дёрнул плечом — слишком быстро, слишком небрежно. — Типа того. Танцы — это... ну, хобби. Не уверен, что из этого что-то выйдет. Пока просто... тренируюсь. Это тоже была ложь. Он не тренировался. Он не готовился ни к каким фестивалям. Он продавал траву студентам и иногда, когда было настроение, танцевал на улице под биты Юнги. Но сказать правду было невозможно. Правда заставила бы её посмотреть на него по-другому. С отвращением. Со страхом. С тем же холодом в серых глазах, какой был в лифте в день их первой встречи. Так они и гуляли — два человека, связанные ложью, но искренние в своём желании быть рядом. Когда солнце окончательно село и небо стало тёмно-синим, почти чёрным, Хосок вдруг оживился: — Пора! Он потащил её в более тихую часть набережной, подальше от фонарей и людских глаз. Там, на каменном парапете, он расстегнул рюкзак и достал два бумажных фонарика. Воздушные фонарики — те самые, которые запускают на фестивалях и в дорамах, лёгкие, почти невесомые, с проволочным каркасом и восковыми горелками внутри. — Я никогда такого не делала, — призналась Ирэн, разглядывая фонарик в своих руках. Бумага была тонкой, полупрозрачной, чуть шершавой на ощупь. — Я тоже, — весело признался Хосок. — Но я посмотрел инструкцию на ютубе. Три раза. И ещё одну на Naver. И ещё спросил у бабушки в магазине, где продаются фонарики. Она сказала: «Молодой человек, это же элементарно». Так что я теоретически подкован. Практика — сейчас. Он достал зажигалку — дешёвую, пластиковую, с изображением какого-то аниме-персонажа, — и попытался зажечь горелку её фонарика. Пламя вспыхнуло, но ветер с моря тут же задул его. Он попробовал снова. И снова. На четвёртый раз он чиркнул колёсиком слишком резко, пламя вырвалось сильнее, чем нужно, и лизнуло его пальцы. — Ай! — он отдёрнул руку и затряс ей в воздухе. — Горячо-горячо-горячо! Ирэн схватила его за запястье и поднесла его пальцы к своим глазам. Кожа на указательном и большом покраснела, но ожог был несильным — просто неприятным. — Ты в порядке? — В полном! — заявил он бодро, хотя глаза у него слезились от боли. — Это часть процесса. В инструкции на ютубе, правда, этого не было, но я добавлю в комментариях. Шаг первый: обожгитесь. Шаг второй: продолжайте. Ирэн закатила глаза, забрала у него зажигалку и сама подожгла горелку. На этот раз пламя было ровным, послушным. Она держала фонарик, пока горячий воздух наполнял бумажный купол, и чувствовала, как он становится легче, как он рвётся в небо, как трепещет в её руках, словно живое существо. — Готово, — сказала она. — Отпускаем вместе? На счёт три? — На счёт три, — согласился Хосок. — Раз. Два. Три. Они разжали пальцы одновременно. Фонарик взмыл вверх — сначала неуверенно, покачиваясь, потом всё быстрее и увереннее. Он поднимался в тёмное небо, и его оранжевый огонёк становился всё меньше и меньше, пока не превратился в крошечную звезду среди других звёзд. — Теперь твой, — сказала Ирэн. Второй фонарик зажгли без происшествий. Хосок держал его, пока бумага наполнялась теплом, и смотрел на Ирэн. Она стояла рядом, запрокинув голову к небу, следя за первым фонариком, и её лицо в свете пламени казалось почти неземным — бледная кожа, блондинистые волосы, серые глаза, в которых отражались звёзды. — Загадай желание, — сказал он тихо. — Нет, — ответила она, не поворачиваясь. — Лучше ты. — Я уже загадал. — Что? — Не скажу. Иначе не сбудется. — Он помолчал. — Но ты всё равно загадай. Даже если не веришь. Просто на всякий случай. Ирэн закрыла глаза. На секунду. На две. А потом сказала — так тихо, что он едва расслышал: — Я желаю, чтобы у тебя зажили пальцы. Хосок моргнул: — Что? — Пальцы. Которые ты обжёг. Я желаю, чтобы они зажили. Он смотрел на неё. На её серьёзное лицо. На то, как она хмурится, будто действительно переживает из-за такого пустяка. И его сердце — глупое, большое, слишком чувствительное для этого жестокого мира — пропустило удар. — Ирэн-и... — начал он, но осёкся. — Что? — Ничего. Просто... — он не знал, как закончить фразу. «Просто ты удивительная»? «Просто я, кажется, влюбляюсь»? «Просто я хочу, чтобы ты никогда больше не резала себя, и если бы я мог, я бы забрал всю твою боль себе»? Он не сказал ничего из этого. Вместо этого он отпустил фонарик. Тот взмыл в небо, догоняя первый, и два огонька — два маленьких оранжевых сердца — поплыли над морем, удаляясь к горизонту. Они стояли и смотрели, как фонарики исчезают в темноте. Ветер с моря приносил запах соли и водорослей. Где-то вдалеке слышался смех и музыка — на набережной начиналась ночная жизнь. — Знаешь, — сказал вдруг Хосок, — у меня тоже есть желание. Но я его не скажу. Скажу только, что оно связано с тобой. Ирэн ничего не ответила. Она просто стояла рядом, чувствуя его плечо в нескольких сантиметрах от своего, и думала о том, что этот вечер — запуск фонариков, его дурацкая зажигалка, его обожжённые пальцы, его свитер и её платье — останется с ней навсегда. Даже если всё остальное рухнет. Даже если правда, которую они скрывают друг от друга, однажды вырвется наружу и разрушит этот хрупкий мир. Этот вечер у неё никто не отнимет. Она смотрела на два исчезающих огонька и думала о том, что, наверное, именно так выглядит счастье — не громкое, не ослепительное, а тихое и мимолётное, как свет фонарика, тающего в ночном небе. И она впервые за долгие месяцы позволила себе поверить, что заслуживает его. Хотя бы на этот вечер. Хотя бы на эту минуту.

***

Ирэн пришла к Сокджину на следующий день после запуска фонариков. Она всё ещё чувствовала лёгкость во всём теле — ту самую, редкую, почти забытую лёгкость, которая появилась где-то между зоопарком и набережной и никак не хотела уходить. Она поднималась по лестнице, перепрыгивая через ступеньку, и её губы сами собой складывались в улыбку. В голове всё ещё звучал его смех, его дурацкие шутки, его «Вау, ты в платье». Она помнила, как он тряс обожжёнными пальцами и героически заявлял, что это часть процесса. Помнила два оранжевых огонька, тающих в ночном небе. Помнила его голос: «У меня тоже есть желание. Но я его не скажу. Скажу только, что оно связано с тобой». Она вошла в квартиру, даже не постучав — у неё был свой ключ, который Сокджин дал ей пару недель назад, просто сунул в руку со словами «чтобы не ждала на лестнице, если меня нет». Тогда это показалось ей знаком доверия. Сейчас — само собой разумеющимся. Сокджин был на кухне. На плите что-то кипело, по квартире разносился запах соевого соуса и чеснока. Он обернулся, услышав её шаги, и улыбнулся — но улыбка вышла какой-то натянутой. Он всё ещё не отошёл от их вчерашнего разговора по телефону, когда она сказала, что занята «школьным проектом». Он знал, что это неправда. Знал или догадывался — Ирэн не могла сказать точно. Но он ничего не спросил. Пока. — Как прошёл твой проект? — спросил он нейтрально, помешивая что-то в сковороде. — Хорошо, — ответила она, усаживаясь на свой привычный стул. — На самом деле... это был не проект. Он замер. Лопатка застыла в его руке. Он медленно повернулся к ней, и его лицо было спокойным, но глаза — глаза уже не были спокойными. Они были цепкими, внимательными. — А что? — Я гуляла с Хосоком. Она произнесла это имя, и оно повисло в воздухе, как фонарик, который она запускала вчера — лёгкое, светящееся, но такое хрупкое. Она не видела, как пальцы Сокджина сжались на ручке лопатки. Не видела, как желваки заходили на его скулах. — Мы запускали фонарики, — продолжала она, и её голос зазвучал теплее, быстрее, оживлённее. — Воздушные. На набережной. Я никогда такого не делала. Он, конечно, обжёг себе пальцы зажигалкой — ты бы видел, как он тряс рукой! — но потом мы всё равно запустили. Целых два. Они поднялись так высоко... И мы гуляли, и он рассказывал про жирафов, что они инопланетяне, и про пингвинов, и... Она говорила и говорила, и слова лились из неё потоком — свободным, радостным, почти детским. Она не замечала, как меняется лицо Сокджина. Как его челюсть сжимается всё сильнее. Как его глаза темнеют — не от страсти, как в те моменты, когда он целовал её, а от чего-то другого, более опасного. Она не замечала, потому что впервые за долгое время ей хотелось делиться. Хотелось рассказывать. Хотелось, чтобы кто-то — пусть даже Сокджин — знал, что с ней происходит что-то хорошее. — И он такой смешной, знаешь? У него обезьяна украла наушники. Прямо через клетку! Он так орал, а обезьяна сидела на ветке и жевала провод. Он сказал, что это международный скандал. А ещё он сказал... — Хватит. Слово упало, как камень в тихую воду. Ирэн замолчала на полуслове, и улыбка сползла с её лица. — Что? — спросила она, не понимая. Сокджин выключил огонь под сковородой. Положил лопатку. Развернулся к ней полностью. Он больше не был тем расслабленным мужчиной, который готовил обед и насвистывал старые баллады. Он был другим — тем, кого она видела в машине, когда они кричали друг на друга. Тем, кто мог толкнуть. Тем, кто мог ударить. Или тем, кто мог поцеловать так, что мир исчезал. Она никогда не знала заранее, кем он будет в следующую секунду. — Ты не должна с ним общаться, — сказал он ровно. Слишком ровно. — Почему? — она нахмурилась. — Потому что ты его не знаешь. Ты не знаешь, кто он такой. Ты видела его несколько раз — и уже бежишь к нему, как будто он твой лучший друг. Или кто-то больше. Ты не знаешь, что у него в голове. Ты не знаешь, чего он хочет. — Я знаю достаточно, — возразила она. — Он не сделал мне ничего плохого. Он... он просто рядом. Он заставляет меня смеяться. С ним легко. Ты сам говорил, что Хосок — хороший парень. Ты сам это говорил! — Одно дело — знать, что он хороший парень, — голос Сокджина стал жёстче. — Другое дело — позволять ему крутиться вокруг тебя. Ты хоть понимаешь, что ему двадцать три? Ты хоть понимаешь, зачем взрослый парень зовёт шестнадцатилетнюю девушку запускать фонарики? Не для того, чтобы дружить, Ирэн. Не для того. — А зачем тогда? — она вскинула подбородок. — Зачем? — он усмехнулся — криво, невесело. — Я не знаю. Может, ему нравится маленьких девочек. Может, он просто ищет, с кем переспать. Может, ему всё равно, лишь бы... — Замолчи! — она вскочила со стула. — Ты ничего о нём не знаешь! Ты говоришь гадости! Он не такой! Он вообще не смотрит на меня так! Он ко мне... по-другому! — По-другому? — Сокджин шагнул к ней, и она отступила. — По-другому? А я как на тебя смотрю? А? Как я на тебя смотрю? Он наступал, и в его глазах горел тот самый тёмный огонь, который она уже видела — когда он бросал её на кровать, когда он целовал её на кухне, когда его пальцы скользили под резинку её трусиков. Но сейчас к этому огню примешивалось что-то ещё. Что-то, чего она не видела раньше. Ревность. Жгучая, иррациональная, всепоглощающая ревность. — Ты ревнуешь, — сказала она тихо, почти шёпотом. — Да! — он почти выкрикнул это. — Да, я ревную! Я ревную, потому что ты моя! Ты пришла ко мне! Я заботился о тебе, когда твои родители были заняты друг другом! Я подбирал тебя с улицы, когда ты напивалась и теряла телефон! Я учил тебя, я кормил тебя, я был рядом — каждую ночь, каждый день! А теперь приходит какой-то мальчишка, который танцует на улице и носит дурацкие толстовки, и ты смотришь на него так, как никогда не смотрела на меня! — Я не твоя! — закричала она. — Я ничья! Я не вещь, которую можно положить в карман и носить с собой! Ты не можешь мне запрещать! — Могу! — он схватил её за плечи, и его пальцы впились в ткань её свитера. — Я могу, потому что я единственный, кто понимает, что для тебя хорошо! Ты думаешь, он будет с тобой, когда узнает, какая ты на самом деле? Ты думаешь, он будет держать тебя за руку, когда увидит, что ты делаешь со своими запястьями?! Он сбежит, Ирэн! Он сбежит, как сбежали все, а я останусь! Я всегда остаюсь! — Отпусти! — она вырвалась из его хватки, и на её глазах блестели слёзы — не грусти, а ярости. — Ты не знаешь, что для меня хорошо! Ты сам... ты сам даёшь мне траву! Ты сам... то, что ты делаешь... это тоже неправильно! Но я молчу! Я никому не говорю! А теперь ты запрещаешь мне видеться с единственным человеком, с которым мне легко?! — Ты с ним спишь? — спросил он вдруг. Вопрос был как пощёчина. Ирэн замерла. Её рот открылся, но слова не выходили. — Ты с ним спишь? — повторил Сокджин, и его голос был холодным, почти ледяным. — Ты ходила к нему? Ты ночевала у него? Он прикасался к тебе так, как я? — Нет! — выкрикнула она. — Нет! Мы просто гуляли! Мы просто разговаривали! Он даже... он даже не пытался! Ему это не нужно! Ему нужна я, а не моё тело! На секунду в комнате повисла тишина. Густая, звенящая, как натянутая струна. — Убирайся, — сказал он глухо. — Что? — Убирайся. Иди к своему Хосоку. Беги к нему. Посмотрим, надолго ли его хватит. Ирэн не стала ждать второго приглашения. Она схватила куртку с вешалки, рванула входную дверь и выбежала в подъезд. Её шаги гулко застучали по лестнице — она не стала ждать лифта, она просто бежала вниз, перепрыгивая через ступеньки, и слёзы — злые, горячие — текли по её щекам. Сокджин остался стоять посреди кухни. Он смотрел на открытую дверь, на пустой дверной проём, и внутри него боролись два желания: отпустить её — и догнать. Дать ей уйти — и вернуть. Он знал, что поступает неправильно. Знал, что его ревность — это не любовь, а желание обладать. Знал, что то, что он делает с ней — трава, поцелуи, контроль, — это не забота, а злоупотребление властью. Но он ничего не мог с собой поделать. Она была его. Его. И мысль о том, что какой-то Хосок — мальчишка-барыга, который танцует на улице, — может забрать её у него, была невыносима. Он выругался сквозь зубы, схватил с вешалки первую попавшуюся куртку и выбежал следом. Ирэн была уже на улице. Она быстрым шагом шла прочь от дома, сама не зная куда — просто прочь, подальше от него, от его слов, от его ревности. Она слышала, как хлопнула дверь подъезда, как его шаги застучали по асфальту, и ускорилась. Почти побежала. — Ирэн! Стой! Она не остановилась. Она побежала быстрее, но он был быстрее — его длинные ноги сокращали расстояние с каждым шагом. Она уже слышала его дыхание за спиной, и от этого становилось страшно — не потому, что он мог причинить ей боль, а потому, что она не знала, что будет дальше. Крик? Удар? Поцелуй? Она никогда не знала с ним. Его рука сомкнулась на её запястье. Она рванулась, но он держал крепко. — Пусти! — Нет. Он дёрнул её к себе и одним движением — сильным, отработанным, как будто он носил мешки с цементом на стройке — закинул её на плечо. Она вскрикнула, забарабанила кулаками по его спине, но он даже не замедлился. Просто пошёл обратно к подъезду, неся её на плече, как мешок, который нужно доставить по назначению. — Поставь меня! — кричала она. — Ты не имеешь права! Это похищение! Я буду кричать! — Кричи, — спокойно ответил он. — Позови полицию. Расскажи им, что я тебя несу домой, потому что ты опять хочешь сбежать и натворить глупостей. Расскажи им про траву, про алкоголь, про телефон на дне моря. Им будет интересно. Она замолчала, только тяжело дышала, свисая с его плеча головой вниз. Мимо прошла какая-то женщина с коляской — она покосилась на них, но Сокджин улыбнулся ей своей самой обаятельной улыбкой и сказал: «Сестрёнка устала, капризничает». Женщина понимающе кивнула и прошла дальше. Ирэн хотелось закричать, что она ему не сестрёнка, но какой был смысл? Кто бы ей поверил? Он донёс её до квартиры, открыл дверь, перешагнул порог и аккуратно — да, аккуратно, несмотря ни на что — опустил её на диван. Она села, тяжело дыша, глядя на него с вызовом пополам с обидой. Волосы растрепались, платье помялось, глаза горели. — Ты не можешь меня удерживать, — сказала она. — Я знаю, — ответил он. — Но ты останешься. Потому что хочешь этого. Потому что тебе некуда идти. Потому что там, — он кивнул в сторону двери, — тебя никто не ждёт так, как я. Она не ответила. Просто отвернулась к стене и замолчала. Он сел рядом, не прикасаясь к ней, просто сидел и смотрел в ту же стену. И они просидели так долго — два человека, связанные не любовью, а чем-то более тёмным, более запутанным, чему не было названия.

***

В квартире Хосока пахло рамёном и застарелым табачным дымом. Компания собралась в полном составе — Юнги в своём продавленном кресле, ноги на журнальном столике, в руке банка пива; Намджун за столом, в очках, с ноутбуком, который он периодически отодвигал, чтобы участвовать в разговоре. И Хосок — на подоконнике, поджав одну ногу, с телефоном в руке. Он снова проверял сообщения. Не то чтобы он ждал чего-то конкретного — просто привык. Просто хотел видеть её имя на экране. — Ты опять пялишься в телефон, — заметил Юнги без всякого выражения. — Я не пялюсь. Я проверяю. — Это одно и то же. — Это разные вещи, — возразил Хосок, но без обычного энтузиазма. — Пялиться — это когда ты просто смотришь. А я анализирую. — Что ты анализируешь? — спросил Намджун, не поднимая глаз от ноутбука. — Ну... она сегодня ничего не написала. Обычно она хоть что-то пишет. Хоть смайлик. Хоть «ок». А сегодня — ничего. — Может, она занята, — предположил Юнги. — Люди иногда заняты. У них бывают дела. Школа, уроки, друзья. — У неё нет друзей, — сказал Хосок. Сказал это просто, как факт, и в этом «у неё нет друзей» было столько понимания, столько нежности, что Юнги на секунду замолчал. Намджун оторвался от экрана и посмотрел на Хосока поверх очков. Он долго молчал, что-то обдумывая, а потом произнёс — своим обычным, спокойным, аналитическим голосом: — Ты влюбляешься. Хосок чуть не выронил телефон. — Что? Нет. Я не... С чего ты взял? — Ты говоришь о ней постоянно. Ты проверяешь телефон каждые пять минут. Ты отказываешься идти с нами в бар, потому что «вдруг она напишет». Ты купил воздушные фонарики — воздушные фонарики, Хосок, — и потащил её на набережную. И ты спрашиваешь, с чего я взял? — Это ничего не значит! — запротестовал Хосок, но его щёки уже предательски порозовели. — Мы просто друзья. Она интересная. Она... она не такая, как все. Но я не влюблён. Это другое. — Какое «другое»? — спросил Юнги, и в его голосе послышалась усталость. Усталость человека, который уже сто раз говорил одно и то же и знает, что его не слушают. — Она травмированный ребёнок, Хосок. Я видел её руки. Ты знаешь, что это значит. Ты понимаешь, что будет, если ты влюбишься в неё, а она в тебя — а потом что-то пойдёт не так? Она может сделать с собой что-то. Что-то серьёзное. И отвечать за это будешь ты. — Ничего не случится, — упрямо сказал Хосок. — Откуда ты знаешь? Ты не психиатр. Ты не психолог. Ты даже школу нормально не закончил. — Я знаю её. Она сильная. Она справится. — Она режет себя, Хосок. — Голос Юнги стал жёстче. — Это не «справится». Это болезнь. Это зависимость. Это то, что не лечится прогулками в зоопарк и воздушными фонариками. Ей нужна помощь. Профессиональная. А не ты. — Но я могу быть рядом! — Хосок вскочил с подоконника и начал мерить шагами комнату. — Я могу поддерживать её! Я могу... я не знаю... я могу заставлять её смеяться. У меня получается. Она смеётся, когда я падаю. Она улыбается, когда я рассказываю про жирафов. Ей легче, когда я рядом. Я это вижу. Разве этого недостаточно? — Недостаточно, — сказал Юнги. — Потому что ты не можешь быть рядом всё время. У тебя есть своя жизнь. У тебя есть... работа. — Он выделил это слово, давая понять, что говорит не о танцах. — И когда ты уйдёшь — на сделку, на встречу, по делам, — она останется одна. И что она будет делать? Резать себя дальше? Искать утешения у Сокджина? При упоминании Сокджина Хосок замер. — А что Сокджин? — спросил он. Намджун и Юнги переглянулись. Молчание затянулось. — Ты знаешь, что она у него ночует? — спросил Намджун осторожно. — Знаю, — ответил Хосок, и его лицо помрачнело. — Она говорит, что он ей как старший брат. Что он друг её отца и просто присматривает за ней. — Как старший брат, — повторил Юнги с оттенком сарказма. — Ну-ну. Взрослый мужик, который работает с нами и таскает шестнадцатилетнюю девочку к себе домой — как старший брат. Конечно. Я тебе верю. — Что ты хочешь этим сказать? — Хосок развернулся к нему. — Я хочу сказать, что ты ревнуешь, — спокойно ответил Юнги. — Ты ревнуешь её к Сокджину. Прямо сейчас. Я это вижу. Ты злишься при одной мысли о том, что она у него дома. Ты представляешь, что он делает с ней, и тебя это бесит. Правильно? Хосок молчал. Его кулаки сжались. — Ты влюблён, — сказал Намджун. — Это очевидно. И снова замолчал, уставившись в потолок. Хосок рухнул обратно на подоконник и запустил пальцы в волосы. Он чувствовал себя так, будто его разобрали на детали и теперь каждая деталь лежит отдельно — здесь его сердце, здесь его страх, здесь его ревность, здесь его отрицание. Он не знал, что чувствует. Вернее, знал, но не хотел признаваться. Потому что если признаться — это станет реальным. А реальное можно потерять. — Я не знаю, — сказал он наконец. — Я правда не знаю. Мне просто... важно, чтобы с ней всё было хорошо. Мне важно, чтобы она улыбалась. Мне важно, чтобы она не чувствовала себя одинокой. Если это называется «влюблён» — ну, ладно. Пусть так. Но я не собираюсь делать ничего, что может ей навредить. Я не прикоснусь к ней, пока она сама этого не захочет. Я не буду давить, не буду требовать. Я просто хочу быть рядом. Разве это неправильно? — Это неправильно, если ты влюбляешься, а она смотрит на тебя как на спасательный круг, — сказал Юнги, но его голос стал мягче. — Она уцепится за тебя, Хосок. Уцепится, как тонущий цепляется за проплывающую доску. И если ты потом отпустишь — случайно или намеренно, — она утонет. Ты этого хочешь? — Я не отпущу. — Это не тебе решать. Ты не контролируешь всё. Ты не контролируешь её мать, её отца, её школу, её шрамы, её депрессию. Ты не контролируешь Сокджина, который, возможно, делает с ней то, о чём ты даже думать боишься. Ты не контролируешь ничего. Хосок молчал. Слова Юнги били точно в цель, и он это знал. Каждое слово было правдой — горькой, неудобной, невыносимой правдой. Но он также знал другое: когда он видел её улыбку, когда он слышал её смех, когда она сказала «я желаю, чтобы у тебя зажили пальцы» — всё это имело значение. Может быть, большее, чем любая правда. — Я понимаю, о чём вы говорите, — сказал он наконец. — Я понимаю риски. Я не идиот, хоть и веду себя как идиот. Но я не могу просто взять и перестать. Она пришла ко мне. Не к отцу. Не к Сокджину. Ко мне. Она хотела меня видеть. И я... я хочу быть рядом. Если это закончится плохо — что ж, по крайней мере, я попытался. Юнги вздохнул и отхлебнул пива. Намджун покачал головой, но ничего не сказал. — Ну, как знаешь, — сказал Юнги. — Только потом не говори, что мы тебя не предупреждали. И ещё кое-что. — Что? — Если она узнает, чем ты на самом деле занимаешься — чем мы все занимаемся, — будет плохо. Очень плохо. Она и так на грани. Такая правда её добьёт. Хосок кивнул. Он знал это. Знал с самого начала. Именно поэтому он врал ей — про танцы, про фестивали, про свою жизнь. Именно поэтому он не рассказывал, кто он на самом деле. И именно поэтому он чувствовал, как между ними растёт стена из секретов — его секретов и её секретов, — которая однажды может рухнуть и похоронить их обоих. Но пока — пока — он смотрел на телефон и ждал сообщения. И когда экран наконец засветился и на нём появилось её имя, его сердце пропустило удар. Он схватил телефон и прочитал: «Прости, что не писала. Был трудный день. Расскажешь мне что-нибудь смешное?» И он улыбнулся — той самой улыбкой, которую Юнги называл «дурацкой», а Ирэн, сама того не зная, считала самой тёплой вещью в своей холодной жизни. «У меня есть история про обезьяну, которая украла у одного парня наушники. Хочешь послушать? 🐒🎧» «Это же ты был тем парнем.» «Откуда ты знаешь? Может, это был другой парень. Может, в Сеуле эпидемия обезьяньего воровства.» «Расскажи.» И он начал печатать — длинное, смешное, полное эмодзи и преувеличений сообщение, — и на какое-то время мир за пределами экрана перестал существовать. Был только он. Была только она. И пока этого было достаточно.