Лисичка

ORGAVSM – I want you so bad Вечеринка гремела в какой-то съёмной квартире на окраине Сеула — одной из тех, что сдавались посуточно и не задавали лишних вопросов. Музыка била басами так, что дрожали стёкла в оконных рамах, а разноцветные лазерные лучи разрезали густой сигаретный дым на светящиеся полосы. Народу было много — человек тридцать, может, сорок, — и все они были старше Ирэн. Намного старше. Девушки в коротких платьях, парни с татуировками на шеях, кто-то танцевал, кто-то пил прямо из горла, кто-то о чём-то спорил в углу, размахивая руками. Ирэн ненавидела это место с первой секунды. Она не хотела идти сюда, но Сокджин сказал: «Тебе нужно отвлечься», — и она знала, что спорить бесполезно. К тому же Хосок написал ей накануне: «Завтра занят, тренировка. Танцы, пот и слёзы. Ничего интересного». Значит, его здесь не будет. Значит, можно просто перетерпеть. Сокджин держал её за талию — крепко, собственнически, как держат вещь, которую боятся потерять. Его ладонь лежала на её бедре, и каждый раз, когда кто-то из его знакомых подходил поздороваться, он чуть притягивал её ближе, демонстрируя: «Она со мной». Ирэн стояла, как манекен, и смотрела в одну точку. Ей было всё равно. Она привыкла быть чьей-то. Сначала — дочерью, за которую сражаются на словах, но не на деле. Потом — проблемой, от которой все хотят избавиться. Теперь — трофеем, который Сокджин носил с собой, как доказательство собственной власти. Она уже почти смирилась. А потом Сокджин наклонился к её уху и прошептал: — Смотри. Он развернул её за плечи и указал в дальний угол комнаты. Там, в полумраке, между колонкой и стеной с облупившейся краской, стоял Хосок. На нём была та самая кислотно-жёлтая толстовка — «DANCE OR DIE», — и он не танцевал. Он стоял, слегка ссутулившись, и что-то передавал из рук в руки незнакомому парню. Маленький свёрток. Деньги. Быстрое, отработанное движение, которое явно было частью рутины. Никакой музыки. Никакого пота. Никаких слёз. Он не тренировался. Он продавал наркотики. Ирэн замерла. Мир вокруг неё на секунду остановился, как застывший кадр в кино: басы всё так же били по ушам, люди всё так же танцевали, свет всё так же мерцал — но всё это было далеко, как за толстым стеклом. Она видела только Хосока. Его лохматые волосы. Его профиль, освещённый неоном. Его руки, которые она держала в своих, когда он обжёг пальцы зажигалкой. Эти руки только что передали кому-то дозу. — Ну что, — голос Сокджина звучал у самого её уха, тихий, вкрадчивый, почти ласковый, — теперь ты видишь? Он не тот, кем кажется. Он барыга. И все его друзья — барыги. Юнги, Намджун, Тэхён — они все в этом бизнесе. И он тоже. Он не танцор, Ирэн. Он просто торгует дурью. Такой же, как я. Нет. Хуже. Потому что я хотя бы не вру тебе об этом. Ирэн не отвечала. Она не могла. В горле застрял комок — твёрдый, колючий, мешающий дышать. Она смотрела на Хосока, и в её голове проносились обрывки воспоминаний: лифт, его дурацкая улыбка, его слова «я не считаю тебя ребёнком», его смех, когда обезьяна украла наушники, его обожжённые пальцы, его фонарики, его «вау, ты в платье». Всё это было ложью. Не вся, может быть, но важная часть. Та часть, которую он скрыл. Та часть, которая делала его не просто парнем с карамельными волосами, а частью того же грязного мира, в котором жил Сокджин. Мира, из которого она пыталась выбраться, сама того не осознавая. — Он обманул меня, — прошептала она. — Он сказал, что занят танцами. — Конечно, обманул, — Сокджин пожал плечами. — Они все врут. Я тебе говорил: ты его не знаешь. Хосок в дальнем углу закончил сделку, хлопнул парня по плечу и рассмеялся чему-то. Он не заметил её. Даже не посмотрел в её сторону. Он был занят своим делом — тем самым, о котором не рассказывал. Ирэн медленно, как во сне, подошла к столу с напитками, взяла первый попавшийся пластиковый стакан и сделала глоток. Коктейль был сладким, почти приторным, и она не почувствовала в нём алкоголя — только потом, когда он обжёг горло, поняла, что там было что-то крепкое. Она сделала ещё глоток. И ещё. Запястья жгло. Это было знакомое ощущение — глухое, ноющее, требующее выхода. Кожа под рукавами горела, как будто шрамы ожили и просили: «Продолжи. Добавь ещё. Мы здесь. Мы всегда здесь». Она вцепилась ногтями в предплечье, прямо поверх старых порезов, и надавила — сильно, до боли, до красных полумесяцев от ногтей. Потом ещё сильнее. Кожа лопнула под её собственными пальцами, и она почувствовала влажное тепло — кровь, смешанную с алкоголем, который она пролила на руку. Боль была острой, но знакомой. Почти успокаивающей. Она напоминала ей, что она жива. Она напоминала ей, что она всё ещё что-то чувствует. Сокджин сел рядом с ней. Она не посмотрела на него. Просто продолжала пить и смотреть в одну точку. Её рука была в крови, но в полумраке этого никто не замечал. Или всем было всё равно. — Ирэн, — позвал он тихо. Она не ответила. — Ирэн, посмотри на меня. Она повернула голову — медленно, как робот, — и встретилась с ним глазами. Он смотрел на неё с тем же выражением, что и всегда: смесь желания, заботы и контроля. Он протянул руку и коснулся её щеки. Она не отдёрнулась. — Ты расстроена, — сказал он. — Я понимаю. Он тебя обманул. Но я — нет. Я всегда был честен с тобой. Я никогда не притворялся кем-то другим. Я такой, какой есть. И я здесь. Я всегда здесь. Он наклонился, чтобы поцеловать её. Она отвернулась. — Не надо, — прошептала она. — Пожалуйста. Не сейчас. Но Сокджин не привык к отказам. Особенно от неё. Он обхватил её за талию и одним сильным, резким движением усадил к себе на колени — спиной к танцполу, спиной ко всем, лицом к нему. Она оказалась сидящей верхом на его бёдрах, и её юбка задралась, а руки — окровавленные, дрожащие — упёрлись ему в грудь, то ли отталкивая, то ли держась. Она не знала. Она ничего не знала. — Ты моя, — сказал он. — Не его. Ты поняла? Ты моя. И поцеловал. Это был жёсткий, требовательный поцелуй — не урок, не нежность, не игра. Это был поцелуй-утверждение. Поцелуй-клеймо. Его губы впились в неё, его руки сжали её бёдра, и она не сопротивлялась. Она отвечала — механически, безвольно, как кукла, — и по её щекам текли слёзы. Горячие, беззвучные. Она целовала его и плакала, и слёзы попадали в рот, и она чувствовала их солёный вкус вместе со вкусом его сигарет и алкоголя. Она думала о Хосоке. О том, что он — единственный свет в её ужасной, тёмной, изломанной жизни — оказался таким же, как все. Таким же, как Сокджин. Таким же, как её отец, который врал матери. Таким же, как она сама, — скрывающим свои шрамы под длинными рукавами. Он не был светом. Он был просто ещё одной ложью. И от этой мысли ей хотелось умереть. В другом конце комнаты Юнги пробирался сквозь толпу. Он искал Хосока уже минут десять — ему нужно было обсудить что-то по поводу следующей партии, что-то срочное, что Намджун велел передать лично. Он обошёл танцпол, заглянул на кухню, проверил балкон — и наконец нашёл его в углу, смеющегося над какой-то шуткой с незнакомым парнем, явно только что закончившим сделку. — Эй, — Юнги схватил его за шиворот, как котёнка, и потащил за собой. — Иди сюда. — Эй-эй-эй! — Хосок, всё ещё смеясь, попытался вырваться. — Полегче! Что случилось? Я вообще-то занят был! — Ты был занят, — процедил Юнги, не останавливаясь. — А теперь посмотри. Он вытолкал Хосока из толпы и кивнул в сторону дивана у дальней стены. Там, в полумраке, освещённые только вспышками лазеров, сидели двое. Сокджин — его широкая спина, его руки, обхватывающие тонкую талию. И Ирэн — на его коленях, спиной к танцполу, с запрокинутой головой, с его губами на её губах. Хосок замер. Смех исчез с его лица, как будто кто-то щёлкнул выключателем. Он смотрел на них, и мир вокруг него переставал существовать: музыка стала глуше, свет — тусклее, голоса — дальше. Были только они. Только Ирэн — его Ирэн, с её серыми глазами, с её блондинистыми волосами, с её платьем, — сидящая на коленях у мужчины вдвое старше неё и целующая его в ответ. Она не отталкивала. Она не сопротивлялась. Она целовала его. — Вот, — тихо сказал Юнги, всё ещё держа его за шиворот. — Вот почему я говорил тебе забыть о ней. Вот почему я говорил, что это плохо кончится. Она не твоя, Хосок. Она его. Может, не по любви, но по факту. Он её держит. И она... она, кажется, не против. Хосок не отвечал. Он стоял и смотрел, и его пальцы — те самые, которые обжигала зажигалка, которые держали её за руку на пирсе, которые ловили её, падающую с лестницы, — сжались в кулаки. Ногти впились в ладони, но он не чувствовал боли. Он чувствовал только одно — глухое, всепоглощающее, раздирающее изнутри чувство. Предательство? Ревность? Боль? Он не знал. Он не мог отделить одно от другого. — Я... — начал он, но осёкся. Что он мог сказать? Что она принадлежит ему? Но она никогда ему не принадлежала. Она вообще никому не принадлежала, сколько бы Сокджин ни твердил обратное. Она была свободным, сломленным, прекрасным в своей сломленности существом, и он — он, глупый, наивный Хосок, — думал, что может просто быть рядом. Просто поддерживать. Просто заставлять её смеяться, пока она не решит, что хочет большего. Он думал, что у него есть время. Что Сокджин — это просто «старший брат», как она говорила. Что он сам — просто друг, который ей интересен. Ложь. Всё это было ложью. И его собственная ложь — про танцы, про фестивали, про то, что он не барыга. И её ложь — про «старшего брата». Они оба врали, и вот результат: она целует того, кто не врёт ей о том, кто он такой. Того, кто показывает ей мир без прикрас, каким бы грязным он ни был. И она отвечает ему. Потому что, возможно, это и есть то, что она выбирает. Потому что, возможно, правда — какой бы болезненной она ни была — для неё важнее, чем его сладкая, уютная, заботливая ложь. — Пойдём, — сказал Юнги, дёргая его за шиворот. — Не стой здесь. Но Хосок не двигался. Он смотрел, как Сокджин отрывается от её губ и что-то шепчет ей на ухо, как она кивает — медленно, как в трансе, — и как по её щекам текут слёзы. Она плакала. Она целовала его и плакала. И что-то в этом было настолько неправильным, настолько болезненным, что Хосоку захотелось закричать. Но он не закричал. Он не подошёл. Он не ударил Сокджина, хотя каждая клетка его тела требовала этого. Он просто развернулся и пошёл прочь — сквозь толпу, сквозь дым, сквозь музыку, — не оборачиваясь. Ирэн не видела его. Она сидела на коленях у Сокджина, и её запястья, спрятанные под длинными рукавами, сочились кровью, а душа — тем, что раньше было надеждой. Она думала о том, что свет погас. Что фонарики, которые они запускали, давно сгорели где-то над морем. Что обезьяна, укравшая наушники, была смешной, но смех кончился. Что всё кончилось. И что, может быть, так даже лучше. Может быть, она не заслуживала света. Может быть, ей суждено было остаться здесь — в темноте, в дыму, в руках человека, который не врал, но и не любил. Сокджин гладил её по волосам и шептал что-то успокаивающее — что-то про то, что он рядом, что он никогда не предаст, что он единственный, кто понимает. И она слушала. И верила. Потому что больше верить было некому.

***

Квартира встретила их тишиной — той самой, которая наступает после громкой музыки, после криков, после слёз, когда уши ещё звенят, а мир кажется приглушённым, как сквозь толщу воды. Сокджин закрыл дверь на замок — два оборота, медленно, методично, — и щелчок этого замка прозвучал в тишине как финальная точка в каком-то долгом, изматывающем споре. Ирэн стояла посреди гостиной, всё ещё в том самом платье, которое надела для него — для Хосока — целую вечность назад, хотя прошло всего несколько часов. Её колени дрожали, запястья саднили, а в голове был белый шум — как тогда, на пирсе, когда телефон упал в воду и связь с миром оборвалась. Она не хотела этого. Она не хотела его. Но Хосок был ложью. Хосок продавал наркотики. Хосок сказал, что занят танцами, а сам стоял в углу и брал деньги за дозу. Хосок был таким же, как Сокджин — только Сокджин хотя бы не притворялся. Сокджин никогда не врал о том, кто он. Сокджин был здесь. Сокджин всегда был здесь. И она… Она сама не знала, хочет ли она быть здесь с ним. Но она знала, что больше идти некуда. Сокджин подошёл к ней медленно — не как хищник к добыче, а как человек, который долго ждал и наконец получил то, чего хотел. Он не был груб. Не был резок. Он провёл ладонью по её щеке, стирая остатки слёз, и его пальцы были тёплыми, почти нежными. Она вздрогнула от этого прикосновения, но не отстранилась. — Ты устала, — сказал он тихо. — Я знаю. Этот вечер был… тяжёлым. Но теперь всё позади. Ты здесь. Со мной. И я не дам тебе упасть. Она посмотрела на него — на его лицо, осунувшееся, но всё ещё красивое, на его глаза, в которых горел всё тот же тёмный огонь, — и ничего не ответила. Она просто стояла и позволяла ему касаться себя, потому что сопротивляться не было сил. Потому что Хосок продавал наркотики. Потому что мать пила белое вино. Потому что отец толкнул её к стене. Потому что все, кого она когда-либо любила или в кого верила, предавали её, и Сокджин был единственным, кто оставался. Пусть даже его «оставаться» было формой контроля, формой обладания, формой чего-то, что не имело отношения к любви. Это было хоть что-то. А «что-то» лучше, чем «ничего». Он взял её за руку — осторожно, обходя расцарапанные запястья, которые она сама разодрала ногтями, — и повёл в спальню. Она шла за ним, как сомнамбула. Комната была той же, что и всегда: кровать, шкаф, прикроватная тумба, никаких фотографий, никаких личных вещей. Только на тумбе стояла ваза с новой герберой — на этот раз белой. Он купил белую. Как будто знал, что сегодня всё будет по-другому. Он усадил её на край кровати и опустился перед ней на корточки. Его руки легли на её колени, раздвигая их мягко, но настойчиво, и она не сопротивлялась. Она смотрела на него сверху вниз — на его широкие плечи, на татуировку, выглядывающую из-под воротника, на его пальцы, которые медленно, почти благоговейно, начали расстёгивать пуговицы её платья. Одну за другой. Медленно. Давая ей время остановить его. Но она не останавливала. Платье соскользнуло с её плеч и упало на пол мягкой синей лужицей. Она осталась в белье — простом, хлопковом, которое она купила когда-то с матерью в дешёвом магазине, ещё до развода, ещё до всего. Сокджин посмотрел на неё — на её бледную кожу, на острые ключицы, на худые руки с сетью шрамов, которые теперь, без рукавов, были полностью обнажены. Он смотрел на шрамы, и она ждала, что он скажет что-то — как в прошлый раз, когда поцеловал их и назвал её красивой. Но он ничего не сказал. Только провёл по ним пальцами — легко, почти невесомо, — и поднялся. — Ложись, — сказал он. Это был не приказ. Скорее, просьба. И она легла — на спину, на холодные простыни, пахнущие стиральным порошком. Потолок над ней был белым и пустым, и она уставилась в него, пытаясь думать о чём-то, что не причиняло бы боли. О фонариках. О том, как они летели над морем. О том, как он сказал: «У меня тоже есть желание. Но я его не скажу. Скажу только, что оно связано с тобой». Но эти мысли приносили только новую боль, потому что всё это было ложью. Он был барыгой. Он продавал наркотики в углу, пока она верила в его «тренировки». Сокджин разделся. Она слышала, как его одежда падает на пол — рубашка, джинсы, — но не смотрела на него. Она продолжала смотреть в потолок, даже когда матрас прогнулся под его весом, даже когда его тело нависло над ней, заслоняя свет лампы. От него пахло алкоголем, табаком и потом — запахами вечеринки, которые ещё не успели выветриться, — но ей было всё равно. Она вдыхала эти запахи и думала о том, что Хосок пах сладким цитрусом. Хосок. Опять Хосок. Почему она не могла перестать о нём думать, даже сейчас, даже здесь, под телом другого мужчины? — Посмотри на меня, — попросил Сокджин. Она перевела взгляд с потолка на его лицо. Он был близко — слишком близко, — и она видела каждую деталь: морщинки в уголках глаз, щетину на подбородке, маленький шрам над левой бровью, которого она раньше не замечала. Он не был ей противен. И в этом было самое страшное. Он не был ей противен, и она не могла его ненавидеть, потому что он был единственным, кто её не бросил. — Я не сделаю тебе больно, — прошептал он. — Обещаю. Она кивнула. Не потому что верила ему, а потому что уже всё равно. Он наклонился и поцеловал её — на этот раз мягко, почти целомудренно, не так, как на вечеринке. Его губы были тёплыми и осторожными, и она ответила — не из страсти, а из какой-то усталой покорности. Её руки, до этого безвольно лежавшие вдоль тела, поднялись и легли на его плечи. Она чувствовала его кожу — горячую, гладкую, — и его мышцы, перекатывающиеся под пальцами. Он целовал её долго — в губы, в шею, в плечи, в ключицы. Он целовал каждый шрам на её запястьях, и от этого она вздрагивала — не от боли, а от странной, щемящей нежности, которой не ожидала. Он был терпелив. Он был осторожен. Намного осторожнее, чем она думала. Его пальцы скользнули ей за спину и расстегнули застёжку бюстгальтера — одним ловким движением, как будто он делал это тысячу раз. Бюстгальтер соскользнул с её плеч, и она осталась обнажённой перед ним. Её грудь была маленькой, девичьей, с бледными сосками, которые сжались от прохладного воздуха. Он посмотрел на неё — всю, целиком, без одежды, без защиты, без масок, — и в его глазах она увидела не похоть, а что-то похожее на благоговение. — Ты красивая, — сказал он. — Я говорил тебе это раньше и скажу снова. Ты красивая. Она не ответила. Она просто закрыла глаза, когда его губы снова коснулись её — на этот раз груди. Он целовал её медленно, почти лениво, и его язык рисовал круги на её коже, заставляя её вздрагивать. Одна его рука легла на её талию, вторая — на бедро, и его пальцы скользнули под резинку её трусиков. Она замерла — не от страха, а от неожиданности, хотя это уже случалось раньше. Но сегодня всё было по-другому. Сегодня это не закончится просто его пальцами и её сдавленным стоном. Сегодня будет больше. Он стянул с неё трусики — осторожно, приподнимая её бёдра, — и она осталась полностью обнажённой. Ей вдруг стало холодно, хотя в комнате было тепло. Она почувствовала себя уязвимой, выставленной напоказ, и инстинктивно попыталась прикрыться руками, но он мягко отвёл их в стороны. — Не прячься, — сказал он. — Не от меня. Он снова поцеловал её — в губы, глубоко и влажно, — и его пальцы скользнули вниз, туда, где она была влажной. Она не знала, когда успела стать влажной — может, ещё на вечеринке, может, только сейчас, — но его прикосновение не было неприятным. Оно было… странным. Новым. Она чувствовала, как его пальцы двигаются внутри неё — сначала один, потом два, — и это было похоже на растяжение, на давление, на что-то, к чему её тело не привыкло. Она закусила губу и зажмурилась сильнее. — Расслабься, — прошептал он ей на ухо, и его дыхание было горячим. — Если ты будешь напрягаться, будет больнее. Доверься мне. Довериться. Это слово прозвучало как насмешка. Она не доверяла никому — ни матери, ни отцу, ни Хосоку, ни ему. Но его пальцы продолжали двигаться медленно, ритмично, и её тело, предательское тело, начало откликаться. Мышцы расслабились, дыхание выровнялось, и что-то внутри неё — что-то тёмное, голодное, о чём она сама не подозревала, — начало просыпаться. Он снял с себя последнюю одежду, и она впервые увидела его полностью. Его тело было телом взрослого мужчины: широкие плечи, рельефный торс, дорожка тёмных волос, сбегающая от пупка вниз. Его член был возбуждён — она видела такое только на картинках, которые показывала Джиын, хихикая над чем-то в телефоне, — и он казался слишком большим, слишком чужим, слишком пугающим. Она отвела взгляд, но он, заметив это, взял её за подбородок и повернул к себе. — Смотри на меня, — сказал он. — Не бойся. Он накрыл её своим телом, и она почувствовала его вес — тяжёлый, но не давящий. Его локти упёрлись в матрас по обе стороны от её головы. Его колени раздвинули её бёдра шире. Он замер на мгновение, глядя ей прямо в глаза, и в этом взгляде был вопрос. Он ждал. Даже сейчас — даже после всего — он ждал её согласия. — Да, — прошептала она. Слово сорвалось с губ раньше, чем она осознала. Она не знала, действительно ли она этого хочет. Она знала только, что не хочет, чтобы он останавливался. Не сейчас. Не после всего. Он вошёл в неё медленно — очень медленно, — и она почувствовала, как её тело сопротивляется. Это было похоже на давление, на растяжение, на что-то, что не должно было там быть. Боль пришла резко — острая, разрывающая, — и она вскрикнула, вцепившись пальцами в его плечи. Ногти оставили на его коже красные полосы, но он даже не поморщился. Он замер, давая ей привыкнуть, и прошептал: — Тихо. Тихо. Всё прошло. Самое страшное прошло. Она тяжело дышала, и слёзы — она даже не заметила, когда они начали, — текли по её щекам. Но это были не слёзы горя. Это были слёзы… она не знала чего. Облегчения? Потери? Странной, болезненной радости от того, что что-то наконец свершилось? Она не могла разделить эти чувства, и они смешивались в один комок, который застревал в горле. Он начал двигаться — медленно, осторожно, следя за её реакцией. Каждое движение отдавалось в ней пульсацией, и боль постепенно сменялась чем-то другим — чем-то более глубоким, более ритмичным. Она не знала, можно ли назвать это удовольствием. Это было скорее… наполненностью. Ощущением, что она не пустая, что кто-то — хоть кто-то — занял место внутри неё, которое раньше зияло чёрной дырой. Он наращивал темп — постепенно, давая ей время приспособиться, — и она начала двигаться ему навстречу. Неумело, неловко, но искренне. Её бёдра поднимались в такт его толчкам, и её дыхание сбивалось. Его стоны смешивались с её всхлипами, и это было самым интимным, самым уязвимым звуком, который она когда-либо слышала. Она чувствовала его внутри себя — каждой клеткой, каждым нервом, — и это было странно и правильно одновременно. Как будто она всю жизнь ждала чего-то подобного, сама того не зная. Он кончил первым — с низким, гортанным стоном, уткнувшись лицом в её шею. Она почувствовала, как его тело напряглось, как его пальцы вцепились в простыню рядом с её головой, как по его мышцам пробежала дрожь. Он замер на несколько секунд, тяжело дыша, а потом скатился с неё и лёг рядом. В комнате повисла тишина. Только их дыхание — частое, сбитое, — нарушало её. Ирэн лежала на спине, глядя в потолок, и чувствовала, как что-то тёплое вытекает из неё на простыню. Кровь. Её кровь. Доказательство того, что она больше не та Ирэн, которая была утром. Она не знала, что чувствует. Она опустошила свой эмоциональный резервуар до дна, и на самом дне не было ничего — ни радости, ни горя, ни сожаления. Только странная, глухая пустота. Сокджин повернулся на бок и притянул её к себе. Его рука легла на её живот — тёплая, тяжёлая, успокаивающая. Он поцеловал её в висок и прошептал: — Теперь ты моя. По-настоящему. Она не ответила. Она лежала в его объятиях, чувствуя, как его сердце бьётся где-то рядом с её спиной, и думала о том, что потеряла что-то, что нельзя было вернуть. Не девственность — это была просто физиология, просто кусок кожи, который порвался и заживёт. Нет, она потеряла что-то другое. Может быть, последнюю надежду на то, что её жизнь повернёт куда-то в светлую сторону. Может быть, последнюю иллюзию, что она достойна чего-то чистого и нежного. Может быть, саму себя — ту Ирэн, которая смеялась над падением в волну. Она закрыла глаза и провалилась в сон — глубокий, без сновидений, без образов, без фонариков в ночном небе. Только темнота. Только его дыхание за спиной. Только тишина.