Лисичка

ORGAVSM – I want you so bad Прошла неделя. Семь дней, которые Ирэн прожила как в тумане — сером, вязком, безразличном. Сокджин был рядом почти постоянно: забирал из школы, вёз к себе, кормил ужином, наливал чай, включал фильмы и по ночам прижимал к себе так крепко, будто боялся, что она растворится в темноте. Они больше не говорили о Хосоке. Они вообще мало говорили. Ирэн выполняла ритуалы: ела, когда ей говорили есть, спала, когда её укладывали, отвечала на поцелуи, когда её целовали, и позволяла делать с собой всё, что он хотел. Она не сопротивлялась, но и не проявляла инициативы. Она стала тенью — тихой, послушной, удобной. Именно такой, какой он хотел её видеть. Именно такой, какой она сама себя чувствовала. В субботу мать снова позвонила и потребовала, чтобы Ирэн поехала к отцу. «У нас договорённость, ты обязана, он платит алименты, ты хочешь, чтобы мы остались без денег?» — всё та же старая пластинка, заезженная до дыр. Ирэн не спорила. Она уже ни с кем не спорила. Она просто надела свой старый чёрный свитер с высоким горлом, натянула рукава до костяшек, взяла сумку и вышла из квартиры. Дождь начался, когда она была на полпути к дому отца. Сначала мелкий, моросящий — почти невесомый, — но с каждой минутой он усиливался, и к тому моменту, как она добралась до знакомого двора с облупившейся краской на фасаде и вечно мигающей лампочкой над подъездом, это был уже настоящий ливень. Косые струи хлестали по асфальту, по крышам припаркованных машин, по голым веткам деревьев. Ветер завывал в проводах, и где-то вдалеке громыхнуло — низко, утробно, как обещание шторма. Ирэн вбежала в подъезд мокрой, стряхнула капли с волос и нажала кнопку лифта. Двери открылись с привычным скрипом. Она вошла, прислонилась спиной к холодной стене и уже потянулась к кнопке пятого этажа, когда с улицы донёсся крик. Знакомый голос. Слишком знакомый. Тот самый голос, который она заблокировала в своём телефоне ровно неделю назад — в ту самую ночь, когда вернулась от Сокджина с кровью на бёдрах и пустотой в груди. — Подождите! Пожалуйста! Задержите лифт! Ноги Хосока простучали по мокрому асфальту, потом по плитке подъезда, и в последнюю секунду, когда двери уже начали закрываться, в щель просунулась мокрая рука. Створки дёрнулись и разъехались обратно, и в кабину влетел он — весь мокрый, запыхавшийся, с волосами, прилипшими ко лбу карамельными сосульками, в насквозь промокшей куртке (на этот раз тёмно-синей, а не кислотной) и с каплями дождя на ресницах. Он тяжело дышал, но на его лице уже зарождалась та самая улыбка — благодарная, чуть виноватая, — которая всегда появлялась, когда он врывался куда-то, куда его не звали. А потом он увидел её. Улыбка замерла. Не исчезла — просто замерла, как будто кто-то нажал на паузу. — Ирэн, — выдохнул он. Она не ответила. Она стояла, вжавшись спиной в стену лифта, и смотрела не на него — а куда-то в пол, в угол, в мигающую кнопку пятого этажа. Её лицо было бледным и неподвижным, как маска. Глаза — серые, холодные — смотрели сквозь него, будто он был пустым местом. Прозрачным. Невидимым. Она заблокировала его в тот самый вечер. Сразу после того, как вернулась домой от Сокджина. Сразу после того, как он вошёл в неё, и она перестала быть собой. Она лежала в своей кровати, смотрела на экран телефона и видела его сообщения — те, что он писал до того, как всё случилось, и те, что написал после. «Эй, ты как? Я тут подумал…» — удалить. «Ирэн, прости, что не смог прийти тогда. Тренировка затянулась» — удалить. «Ты чего молчишь? Что-то случилось?» — заблокировать. Она сделала это быстро, почти не думая, как отрезают гангрену — решительно, без колебаний, зная, что если не сейчас, то будет только хуже. И теперь он стоял перед ней. Живой. Мокрый. Настоящий. Лифт тронулся. Тишина в кабине была такой густой, что её можно было резать ножом. Хосок переминался с ноги на ногу, и капли дождя стекали с его волос на пол, собираясь в маленькую лужицу у его кроссовок. Он открыл рот, закрыл, снова открыл. Он явно не знал, что сказать. А потом — как будто решив, что лучшая защита это нападение, — он произнёс то, что, видимо, вертелось у него на языке всю эту неделю: — Поздравляю. С тем, что ты с Сокджином. Его голос прозвучал не зло. Скорее, горько. Как у человека, который долго смотрел на закрытую дверь и наконец понял, что она уже никогда не откроется. Но для Ирэн эти слова были как пощёчина. Нет — хуже, чем пощёчина. Пощёчина была бы честнее. Пощёчина была бы прямее. А это — это было пропитано чем-то скользким, чем-то, что она не могла назвать, но что заставило её внутренности сжаться в тугой узел. «Поздравляю с тем, что ты с Сокджином». С тем, что ты спишь с мужчиной вдвое старше. С тем, что ты его игрушка. С тем, что ты сломалась окончательно. С тем, что тот свет, который, как тебе казалось, ты видела во мне, погас, и теперь ты просто чья-то вещь. Поздравляю. Она подняла на него глаза — впервые за весь разговор, — и он, увидев этот взгляд, пожалуй, пожалел о своих словах. В её серых глазах не было ни злости, ни обиды, ни грусти. Там был лёд. Чистый, прозрачный, непробиваемый лёд. — А я поздравляю тебя, — сказала она ровно, без интонации, — с удачной продажей наркоты на той вечеринке. Лифт дёрнулся и остановился. Двери открылись на пятом этаже. Ирэн вышла, не оборачиваясь, и зашагала к двери отцовской квартиры. Сзади донёсся какой-то звук — то ли «подожди», то ли просто выдох, — но она не обернулась. Двери лифта закрылись за её спиной, отрезая его от неё. Хосок остался стоять в кабине. Он смотрел на закрытые двери, на стальную пластину с цифрой «5», и внутри него что-то рушилось. Она видела. Она всё видела. Та вечеринка — он думал, что её там не было. Он думал, что она поверила в его отмазку про тренировку. Он стоял в том углу, передавал товар, брал деньги, смеялся над какой-то шуткой — и в этот самый момент она, возможно, смотрела на него. Смотрела и видела не того парня, который падал в волну и воровал наушники у обезьяны, а того, кем он был на самом деле. Барыгу. Торговца. Часть грязного мира, в котором она и так увязла по горло. И он ничего не сказал ей. Ничего не объяснил. Просто стоял и смотрел, как она уходит. Он прислонился лбом к холодной стене лифта и закрыл глаза. «Неужели это на неё так повлияло? Неужели это было настолько больно? Но она тоже мне не рассказала. Она тоже скрыла. Она не сказала про шрамы. Она не сказала про Сокджина — про то, кем он ей был на самом деле. Мы оба врали. Мы оба хранили секреты. Так почему теперь я чувствую себя единственным виноватым?» Он не знал ответа. Он знал только, что она назвала его барыгой — тем же словом, каким называл его отец в редкие моменты трезвости, тем же словом, каким называли его соседи, когда видели, как он возвращается домой поздно ночью, — и это слово, произнесённое её голосом, ранило сильнее, чем что-либо когда-либо ранило его. Сильнее, чем падение на асфальт. Сильнее, чем ожог от зажигалки. Сильнее, чем всё. Ирэн вошла в квартиру отца на негнущихся ногах. В прихожей пахло жареным мясом и духами Хэвон — смесью чего-то цветочного и приторно-сладкого. Отец вышел ей навстречу с натянутой улыбкой: — Ирэн! Ты промокла. Давай я дам тебе полотенце. Как ты доехала? Как вообще дела? — Нормально, — ответила она механически, принимая полотенце. — Всё нормально. Но ничего не было нормально. Она вошла в свою комнату — бывшую кладовку, — села на продавленный матрас и уставилась в стену. В голове всё ещё звучал его голос: «Поздравляю с тем, что ты с Сокджином». И её собственный ответ: «Поздравляю с удачной продажей наркоты». Они обменялись поздравлениями, как двумя выстрелами в упор, и теперь оба истекали кровью. Может, так и должно было быть. Может, они с самого начала были обречены.

***

В своей квартире Сокджин сидел на диване, закинув ноги на журнальный столик, и медленно, с наслаждением курил. За окном хлестал дождь, барабаня по стеклу и подоконнику, но ему было тепло и уютно. Он знал, что Ирэн поехала к отцу, и знал, что там, в том доме, живёт и Хосок. Знал и ничего не боялся. Напротив — он чувствовал странное, почти садистское удовлетворение. Он разрушил их дружбу. Или что-то, что между ними зарождалось. Он видел, как Ирэн смотрела на Хосока в тот вечер — с надеждой, с теплотой, с чем-то, что она никогда не дарила ему самому. И он, Сокджин, не мог этого допустить. Не мог позволить, чтобы какой-то мальчишка-барыга увёл у него то, что он так долго и терпеливо взращивал. Ирэн была его. Его творением. Его ученицей. Его женщиной — пусть ей было всего шестнадцать, пусть это было неправильно, пусть это было преступно. Она принадлежала ему. И теперь, когда Хосок был выведен из игры, когда мост между ними сгорел дотла, Ирэн окончательно и бесповоротно была в его руках. Он затянулся, выпустил дым в потолок и улыбнулся. Тонко. Едва заметно. Но в этой улыбке было всё: торжество, облегчение, собственническое удовлетворение. Он победил. Он всегда побеждал. За окном гремел гром. Дождь усилился, превращая улицы в реки, а небо — в серую, клокочущую бездну. Где-то в этом городе Хосок сидел в своей пустой квартире и смотрел на телефон, на заблокированный контакт, на сообщения, которые никогда не будут доставлены, и пытался понять, где он ошибся. Где-то Ирэн сидела на продавленном матрасе в бывшей кладовке и смотрела на свои израненные запястья, думая о том, что лезвие — единственное, что никогда ей не врало. А Сокджин курил, улыбался и ждал её возвращения. Дождь смывал следы на асфальте. Но не смывал того, что было сказано в лифте. «Поздравляю». Это слово повисло в воздухе, как проклятие. И никому из них не стало от него легче.

***

Прошло две недели. Четырнадцать дней, которые Хосок не мог бы описать словами, даже если бы очень старался. Он просыпался, смотрел в потолок, потом в телефон — заблокированный контакт, сообщения, которые никогда не будут доставлены, — потом снова в потолок. Есть не хотелось. Танцевать не хотелось. Жить, если честно, тоже не хотелось — но не так, как у Ирэн, не с лезвием в руке, а просто: лежать, смотреть в потолок и ждать, пока мир не решит, что с него хватит. Друзья заметили его отсутствие почти сразу. Сначала Намджун написал: «Ты где? У нас дела.» Хосок ответил: «Заболел». Потом Вэй прислал короткое: «Ты живой?» Хосок ответил: «Вроде.» А потом Юнги пришёл лично. Без приглашения. Без звонка. Просто открыл дверь своим ключом — он был единственным, у кого был запасной, — и вошёл в квартиру, которая за две недели превратилась в берлогу отшельника. Шторы были задёрнуты. На полу валялись пустые упаковки от рамёна и смятые банки из-под пива. В воздухе стоял запах застарелого табачного дыма и запустения. Хосок лежал на диване в одних спортивных штанах и смотрел в потолок. Он даже не повернул головы, когда дверь открылась. Юнги постоял на пороге, окинул взглядом царящий вокруг хаос и молча прошёл на кухню. Открыл холодильник — пусто, если не считать просроченного молока и одинокой банки кимчи. Закрыл холодильник. Открыл шторы — Хосок зашипел от яркого света, как вампир, но не пошевелился. Юнги сел в своё привычное кресло — то самое, продавленное, которое он всегда занимал, когда они смотрели фильмы или обсуждали дела, — и закурил. — Две недели, — сказал он наконец. — Две недели ты не выходишь на связь. Намджун рвёт и мечет. У нас были две сделки, на которые ты не пришёл. Клиенты недовольны. Тэхён пытался тебя заменить, но он, знаешь ли, не ты. Он умеет пугать людей своим лицом, но не разряжать обстановку. Хосок не ответил. — И всё из-за девчонки, — продолжил Юнги, выпуская дым в потолок. — Из-за шестнадцатилетней девчонки с кучей проблем. Я не понимаю, Хосок. Я правда не понимаю. Она — подросток. Обычный подросток с драмой. У всех подростков драмы. У неё развод родителей, у неё шрамы, у неё депрессия — да, это серьёзно, но это не повод разваливаться на части. Ты взрослый парень. Тебе двадцать три. Ты должен быть умнее. — Ты не понимаешь, — глухо ответил Хосок с дивана. — Так объясни. Хосок медленно сел, спустил ноги на пол и запустил пальцы в свои и без того взлохмаченные волосы. Он выглядел ужасно: осунувшийся, с тёмными кругами под глазами, с щетиной, которую он не брил уже бог знает сколько. — Я не могу перестать о ней думать, — сказал он тихо. — Я сплю и вижу её лицо. Я просыпаюсь и проверяю телефон, хотя знаю, что она меня заблокировала. Я иду по улице и смотрю на людей — и каждый раз надеюсь, что увижу её. Этого не происходит, но я всё равно смотрю. Я как... как наркоман, у которого отняли дозу. Понимаешь? Это не просто «нравится девочка». Это что-то другое. Что-то, чего я раньше не чувствовал. Юнги долго смотрел на него. Потом затушил сигарету в пепельнице и вздохнул — тем самым вздохом, который означал, что он собирается сказать что-то, что ему самому не нравится. — Знаешь, что я вижу? — сказал он. — Я вижу, как мой друг загибается. Прямо сейчас. Сидит в тёмной квартире, не ест нормально, не моется, не выходит на улицу. И это намного хуже, чем всё, что может случиться из-за этой девчонки. Мне плевать на её драмы, на её шрамы, на её депрессию. Мне не плевать на тебя. Хосок поднял на него покрасневшие глаза. — Я не знаю, что делать, — признался он. — Она меня заблокировала. Она сказала, что поздравляет меня с продажей наркоты. Она видела меня на той вечеринке. Видела, как я... работал. И теперь она думает, что я такой же, как все. Что я врал ей всё это время. — Ты и врал, — спокойно заметил Юнги. — Я не врал! Я просто... не рассказывал. Это другое. — Это то же самое, Хосок. Ты не говорил ей правду, потому что знал: правда ей не понравится. И когда правда выплыла, случилось ровно то, чего ты боялся. Это не её вина. Это твоя. Хосок молчал. Крыть было нечем. Юнги был прав. Как всегда, чёрт бы его побрал. — Но это ещё не конец, — сказал вдруг Юнги. — О чём ты? — О том, что ты старше. Ты — старший. Тебе двадцать три, ей шестнадцать. Ты должен быть умнее, мудрее, терпеливее. Если она не может сделать первый шаг — сделай ты. Если она заблокировала тебя — найди другой способ. Вы живёте в одном доме, идиот. Она приезжает к отцу по выходным. Неужели ты не можешь просто... поговорить с ней? Объяснить? Не перепиской, не эмодзи с пингвинами, а лицом к лицу? Как взрослый человек? — Она не захочет меня слушать. — Может, и не захочет. Но ты хотя бы попробуешь. — Юнги наклонился вперёд, и его кошачьи глаза стали жёсткими. — Потому что то, что ты делаешь сейчас — это не выход. Это медленное самоубийство. И я не собираюсь на это смотреть. Они спорили ещё долго — Хосок сопротивлялся, приводил аргументы, говорил, что всё бесполезно, что она его ненавидит, что он сам виноват, что он всё испортил, — но Юнги был неумолим. Он разбивал каждое его возражение, как опытный игрок в настольный теннис. В конце концов Хосок выдохся. — Ладно, — сказал он. — Ладно. Я попробую. Но если ничего не выйдет... — Если ничего не выйдет, — перебил Юнги, — я лично куплю тебе ящик пива и разрешу валяться на диване ещё неделю. Но сначала — попробуй. На том и порешили. Юнги, прежде чем уйти, сказал, что возможно она сегодня у отца. Хосок выдохнул, натянул первую попавшуюся чисто выглядящую футболку и спустился на пятый этаж. Сердце колотилось где-то в горле. Он постучал. Дверь открылась почти сразу. Но на пороге стоял не отец Ирэн. И не Ирэн. На пороге стояла Хэвон — в шёлковом халате, с идеально уложенными волосами и маской для лица, которая делала её похожей на призрака из дешёвого хоррора. Она окинула Хосока взглядом, полным смеси удивления, любопытства и лёгкого презрения, и изогнула бровь. — Вы к кому? Хосок замер. Он не ожидал увидеть Хэвон. Он вообще не подумал о том, что скажет, если дверь откроет кто-то другой. В его плане — наспех состряпанном, отчаянном, глупом — дверь должна была открыть Ирэн. Или, на худой конец, её отец. Но не Хэвон. Определённо не Хэвон. — Я... эм... — он запнулся, лихорадочно соображая. — Соль. У вас не будет соли? Я ваш сосед. С седьмого этажа. У меня закончилась соль, а я готовлю ужин, и... — Соль, — повторила Хэвон с таким видом, будто ей предложили купить подержанный пылесос. — Вам нужна соль. — Да. Соль. Обычная. Поваренная. Белая такая. Хэвон закатила глаза — тем самым фирменным движением, которое она оттачивала годами, — и уже собиралась захлопнуть дверь перед носом странного соседа, когда из глубины квартиры донёсся тихий шорох. Ирэн выглянула из своей комнаты. Она услышала его голос — этот голос, который она пыталась забыть две недели, — и не могла не выглянуть. Она увидела его: осунувшегося, с тёмными кругами, в мятой футболке, стоящего на пороге и просящего соль. Соль. Он пришёл просить соль. Это было настолько нелепо, настолько в его стиле, что у неё на секунду перехватило дыхание. Хэвон всё ещё держала дверь приоткрытой, раздумывая, стоит ли тратить время на этого странного парня или лучше вернуться к своему сериалу и маске для лица. Она уже сделала шаг назад, чтобы пойти на кухню, но Ирэн оказалась быстрее. Она метнулась мимо неё, схватила с кухонной полки пачку соли и выскользнула в подъезд, закрыв дверь за собой — перед самым носом изумлённой Хэвон. В подъезде было холодно. Пахло сыростью и старой краской. Лампочка под потолком всё так же мигала, создавая рваный, дёрганый ритм света и тени. Они стояли друг напротив друга — Ирэн, сжимающая в руке пачку соли, и Хосок, мокрый от пота, со следами двухнедельного запустения на лице. Тишина звенела. А потом взорвалась. — Ты серьёзно? — голос Ирэн прозвучал резко, почти визгливо. — Соль? Ты пришёл за солью? Ты две недели не появлялся, а теперь приходишь и просишь соль? — Мне нужна была причина, — ответил он, и его голос был ниже, чем обычно, и серьёзнее. — Я не знал, что сказать. Я думал, если я просто постучу и скажу «Ирэн, нам надо поговорить», Хэвон захлопнет дверь у меня перед носом. Или твой отец. Или ты. Я не знал, как ещё... — И ты решил, что соль — это отличный повод?! — она почти кричала, и эхо разносило её голос по всему подъезду. — Ты думаешь, я не поняла? Ты пришёл, потому что кто-то тебя заставил! Ты сам бы никогда не пришёл! Ты бы так и сидел в своей квартире и делал вид, что меня не существует, как ты делал это всю дорогу, пока врал мне о своих «танцах»! — Я не врал! — Хосок тоже повысил голос. — Я танцую! Это правда! Просто это не вся правда! Я не говорил тебе про... про остальное, потому что боялся! Боялся, что ты посмотришь на меня так же, как смотришь сейчас! С этим... льдом в глазах! Я не хотел, чтобы ты знала! Я хотел быть для тебя кем-то другим! Кем-то лучше! — Кем-то лучше?! — она горько усмехнулась. — Ты хотел быть для меня лучше, но сам считал меня ребёнком! Ты водил меня в зоопарк, покупал сладкую вату, рассказывал сказки про жирафов-инопланетян! Ты смотрел на меня как на маленькую девочку, которую нужно развлекать! Которая не поймёт, не справится, не выдержит правды! — Я не считаю тебя ребёнком! — почти прорычал он. — Я никогда тебя им не считал! Ты... ты самый взрослый человек из всех, кого я знаю! Ты пережила столько, сколько другие не переживают за всю жизнь! Но иногда — иногда ты ведёшь себя как ребёнок! Как сейчас! Ты заблокировала меня, не дав сказать ни слова! Ты решила всё за нас обоих, даже не спросив меня! — Потому что ты врал! — Она ткнула пальцем ему в грудь. — Ты врал мне, а я врала тебе — какая разница! У нас всё было построено на лжи! Ты — барыга, я — резаная кукла, которую трахает мужик вдвое старше! Вот наша реальность! И ты хочешь поговорить? О чём?! О том, как мы красиво запускали фонарики, пока ты продавал дурь у меня за спиной?! На слове «трахает» Хосок вздрогнул. Это слово — грубое, грязное, брошенное с вызовом — ударило его сильнее, чем что-либо ещё. Она использовала его намеренно — чтобы сделать ему больно. Чтобы он почувствовал хотя бы малую часть того, что чувствовала она. — Ирэн... — начал он, но она не дала ему закончить. — Что — Ирэн?! — она уже почти срывалась на крик. — Что ты хочешь сказать?! Что ты не знал? Что ты не хотел? Что ты сожалеешь? Мне не нужны твои сожаления! Мне нужно было, чтобы ты был настоящим! А ты... Она хотела развернуться и уйти. Уйти, хлопнув дверью — и перед Хэвон, и перед отцом, и перед ним. Но Хосок, не думая, сделал шаг вперёд и обнял её. Просто обнял — крепко, неуклюже, за плечи, прижимая к своей груди так, будто она была единственным спасательным кругом в штормовом море. — Пусти, — выдохнула она, упираясь ладонями в его грудь. — Пусти меня. Но она не отталкивала. Она говорила «пусти», но пальцы её, вместо того чтобы сжаться в кулаки, легли на ткань его футболки — старой, мятой, пахнущей табаком и чем-то ещё. И она вдохнула. Запах сладкого цитруса — того самого, который она помнила с их первой случайной встречи, с пирса, с зоопарка, с набережной, — всё ещё был там. Приглушённый, едва заметный под слоем табака и двухнедельной тоски, но он был там. И этот запах сломал её. Она перестала вырываться. Тишина в подъезде снова сомкнулась вокруг них. Только скрип старого дома, только шум дождя за окном, только их дыхание — частое, сбитое, постепенно выравнивающееся. — Пойдём ко мне, — тихо сказал Хосок, не разжимая объятий. — Пожалуйста. Нам надо поговорить. По-настоящему. Без криков. Без соли. Без... всего этого. Она не ответила, но и не отказалась. Когда он ослабил хватку и сделал шаг назад, она не ушла в квартиру отца. Она пошла за ним — в лифт, на седьмой этаж, по коридору к его двери. Квартира Хосока была маленькой и захламлённой — полная противоположность стерильной минималистичности Сокджина. На стенах висели плакаты с танцорами, которых она не знала. На полу валялись кроссовки, диски, какие-то провода. В углу стояла портативная колонка, на столе — ноутбук с наклейками в виде пингвинов и китов. Пахло рамёном, старым деревом и им — тем самым цитрусом, который она помнила. Она впервые была у него дома. Раньше она даже не знала, как выглядит его квартира. А теперь стояла посреди неё, чувствуя себя одновременно чужой и странно, болезненно своей. Он усадил её на диван — продавленный, но уютный, с клетчатым пледом, небрежно брошенным на спинку, — а сам сел на пол напротив. Не нависая. Не давя. Просто на пол, скрестив ноги, как тогда, в лифте, в день их первой встречи. — Я должен тебе объяснить, — начал он. — Про ту вечеринку. Про то, чем я занимаюсь. Про всё. И он рассказал. Он говорил долго — сбивчиво, путаясь в словах, перескакивая с одного на другое. Он рассказал, как связался с этой компанией — не от хорошей жизни, не потому что хотел быть преступником, а потому что нужны были деньги. Потому что родители не помогали. Потому что учёба не задалась. Потому что танцы — да, танцы были его мечтой, но мечты не оплачивают счета. Он рассказал про Намджуна — умного, спокойного, который держал весь «бизнес» в своих руках. Про Юнги, который писал биты и одновременно помогал с товаром. Про Вэя и его новую любовь, но несмотря на это, он всегда был рядом. Про то, что всё это не было большой мафией — просто маленькая сеть, несколько клиентов, студенты, тусовщики, люди, которые хотели расслабиться. Ничего крупного. Ничего опасного. Но всё равно — незаконно. Всё равно — стыдно. — Я не хотел, чтобы ты знала, — закончил он, глядя в пол. — Не потому что считал тебя ребёнком. А потому что... мне было стыдно. Ты смотрела на меня как на кого-то хорошего. Как на танцора, который готовится к фестивалям. Как на парня, который падает в волну и заставляет тебя смеяться. И я хотел быть этим парнем. Хотя бы для тебя. Хотя бы ненадолго. В комнате повисла тишина. Ирэн смотрела на него — на его опущенную голову, на его взлохмаченные волосы, на его пальцы, нервно теребящие край клетчатого пледа. А потом она медленно, очень медленно закатала рукава своего свитера. Оба. До локтей. — Теперь моя очередь, — сказала она. Хосок поднял глаза — и замер. Он видел это раньше. Видел мельком, когда она падала с лестницы и рукав задрался на секунду. Но одно дело — мельком, и совсем другое — сейчас, когда она сама, добровольно, показала ему всё. Оба запястья — от ладони до локтя — были покрыты шрамами. Старые, белые, едва заметные. Свежие, розовые, ещё не зажившие. И совсем новые — багровые борозды, которые она расцарапала ногтями на той самой вечеринке, когда увидела его с наркотиками. Это была карта. Карта её боли, начерченная на собственной коже. — Вот, — сказала она глухо. — Вот кто я. Не просто «подросток с драмой». Я человек, который делает с собой это. Каждый раз, когда мне больно. Каждый раз, когда я не могу справиться. И знаешь, что самое ужасное? Он молчал. Он просто смотрел на неё — и в его глазах не было ни отвращения, ни страха. Только боль. Только отражение её собственной боли. — Самое ужасное, — продолжила она, и её голос дрогнул, — что теперь я делаю это, чтобы перебить мысли о тебе. Понимаешь? Ты. Твоя улыбка. Твой смех. Твои дурацкие сообщения. Твои фонарики. Я не могла перестать думать о тебе, и единственный способ был — сделать себе больно. Физически. Чтобы заглушить то, что внутри. Она замолчала, переводя дыхание. Хосок не двигался. Он боялся, что любое движение — любое слово — разрушит этот момент, и она снова закроется, снова уйдёт. — И ещё, — она подняла на него глаза, и в них стояли слёзы — не пролитые, дрожащие на ресницах, — я сплю с Сокджином. Не потому что люблю его. Не потому что он мне нужен. А потому что... когда он целует меня, когда прикасается ко мне, когда делает всё это... я не думаю о тебе. Хотя бы на несколько минут. Я не вижу твоей улыбки. Не вспоминаю твои руки. Не слышу твой смех. Он... он как наркотик. Как моё лезвие. Он помогает мне забыть тебя. Понимаешь? Хосок молчал. Просто смотрел на неё. На её шрамы. На её слёзы. На её дрожащие губы. А потом он протянул руку — медленно, осторожно, давая ей время отстраниться, — и взял её ладонь в свою. Ту самую, с самыми глубокими шрамами. И поднёс к губам. — Я не уйду, — сказал он тихо. — Слышишь? Не уйду. Ты можешь резать себя. Можешь спать с ним. Можешь кричать на меня, блокировать, называть барыгой. Я всё равно не уйду. Потому что ты... ты — единственное, что имеет значение. В этом всём. Во всей этой грязи. Ты — единственное чистое, что у меня было. И я не отдам тебя. Ни лезвию. Ни ему. Ни твоей боли. Ирэн смотрела на него — на его губы, прижатые к её шрамам, на его пальцы, обхватившие её ладонь, — и чувствовала, как что-то внутри неё медленно, неохотно, но всё же начинает оттаивать. Он не испугался. Он не отвернулся. Он не сказал: «Тебе нужен психиатр». Он просто взял её за руку. И этого было почти достаточно. С улицы донёсся раскат грома. Дождь барабанил в окно, стекая по стеклу извилистыми дорожками. А в маленькой квартире на седьмом этаже двое людей, запутавшихся во лжи и боли, держались друг за друга, как за последнюю надежду. И, может быть, так оно и было.

***

Они говорили долго. Часы текли незаметно, как вода сквозь пальцы — за окном стемнело, дождь то усиливался, барабаня по стеклу, то стихал до шёпота, а они всё сидели в маленькой гостиной Хосока и говорили. Обо всём. О детстве — он рассказал, как рос в Пусане, как мать работала на двух работах, а отец появлялся раз в год и каждый раз обещал, что «вот теперь точно вернётся». О школе — она рассказала про Джиын и Суён, про то, как они смеялись над ней в уборной, и про то, как она сама смеялась над одной девочкой, и как теперь ей стыдно. О танцах — он показал ей видео на телефоне, где он танцует на каком-то уличном фестивале два года назад, и она впервые увидела его по-настоящему: не падающего в волну, не крадущегося с товаром в углу вечеринки, а летящего, парящего, живого. О шрамах — она рассказала, когда взяла лезвие в первый раз, и как это помогало, и как потом перестало помогать, и что теперь она не знает, как остановиться. Они не заметили, как наступила ночь. На журнальном столике выросла гора из пустых чашек из-под чая, смятых упаковок от печенья и фантиков от конфет, которые Хосок нашёл в шкафу. В комнате горел только торшер — старый, с оранжевым абажуром, — и его тёплый свет делал пространство уютным, почти волшебным. Хосок сидел на полу, скрестив ноги, и в тысячный раз пересказывал историю про обезьяну, укравшую наушники, — теперь с новыми подробностями, которые он, по его собственному признанию, «только что придумал, но они всё равно правдивые». — И вот эта обезьяна, — он драматически понизил голос, — смотрит на меня. Прямо в глаза. И я понимаю: это не просто обезьяна. Это криминальный гений. Профессионал. Она, наверное, уже год тренировалась на других посетителях. У неё там, в клетке, целый склад наушников. Бизнес. Стартап. — Стартап по краже наушников у идиотов, — поправила Ирэн, и её губы дрогнули в улыбке. — Эй! Я не идиот, я жертва! Жертва обезьяньей мафии! Это разные вещи! Ирэн рассмеялась — тихо, но искренне. Её плечи затряслись, и она прижала ладонь ко рту, пытаясь сдержаться, но смех всё равно прорывался — как солнечный свет сквозь тучи, как вода сквозь трещину в плотине. Хосок замолчал и просто смотрел на неё. На то, как она смеётся. На то, как её серые глаза — всегда холодные, всегда настороженные — становятся тёплыми, почти сияющими. На то, как она забывает на секунду обо всём — о шрамах, о Сокджине, о родителях, о боли, — и становится просто девушкой, которая смеётся над глупой шуткой. — Что? — спросила она, заметив его взгляд. — Ничего. Просто... я скучал по этому. — По чему? — По твоему смеху. По тому, как ты закатываешь глаза, когда я несу чушь. По тому, как ты говоришь «ты идиот» — но так, что это звучит почти как комплимент. Ирэн опустила глаза, и её щёки чуть порозовели. Она всё ещё не привыкла к тому, что кто-то может говорить ей такие вещи. Не из жалости. Не из желания обладать. А просто так. Просто потому что это правда. Телефон на столе завибрировал. Экран засветился, и на нём высветилось имя: «Сокджин». Ирэн вздрогнула, будто её ударило током. Она так глубоко ушла в этот вечер, в этот разговор, в этот смех, что почти забыла. Почти. Но реальность всегда возвращалась — грубо, без стука, без приглашения. Она взяла трубку. — Да? — Я внизу, — голос Сокджина был ровным, но в нём слышался холодок. Холодок, который она уже научилась распознавать. — Ты у отца? Я заеду за тобой через пять минут. Спускайся. — Я... — она запнулась, бросила быстрый взгляд на Хосока. — Я не у отца. Пауза. — А где? — Я... у друга. Ещё одна пауза. Ещё один холодок. — У какого друга? — спросил Сокджин, и теперь холод в его голосе стал ледяным. Он знал. Или догадывался. Ирэн физически ощутила, как между ними — через телефон, через расстояние — натягивается та самая нить, которой он её держал. Нить контроля. Нить обладания. — У Хосока, — сказала она. Тихо, но твёрдо. Без вызова, но и без извинения. Тишина на том конце провода затянулась. Ирэн слышала его дыхание — тяжёлое, размеренное, — и представляла, как он сейчас стоит у своей машины, сжимая руль одной рукой, а телефон — другой, и на его скулах ходят желваки. — Я сейчас приеду, — сказал он наконец. — Будь готова. И повесил трубку, не дожидаясь ответа. Ирэн медленно опустила телефон на колени. Хосок смотрел на неё, и в его глазах была тревога пополам с решимостью. — Он едет, — сказала она безжизненно. — Он заберёт меня. — Ирэн... — Я должна идти. Она встала с дивана. Её движения были механическими, как у робота — она снова превращалась в ту Ирэн, которая выполняла приказы, которая была «чьей-то», которая не спорила. Она надела куртку, поправила волосы и уже повернулась к двери, когда Хосок вскочил с пола. — Нет, — сказал он. Она замерла. — Нет, — повторил он и в три шага оказался рядом с ней. Его рука легла на её запястье — не грубо, но твёрдо. — Ты не пойдёшь. — Хосок, я должна. Он ждёт. — Пусть ждёт. Пусть ждёт всю ночь. Мне плевать. — Его голос дрогнул, но он не отводил взгляда. — Ты не его. Ты не вещь, которую можно забрать и увезти. Ты не обязана идти к нему только потому, что он так сказал. — Ты не понимаешь, — прошептала она. — Он... он всё, что у меня есть. Он был рядом, когда не было никого. Он... — А теперь есть я, — перебил Хосок. — Я рядом. Я здесь. И я не уйду. Я уже сказал тебе — я не уйду. Даже если ты уйдёшь сейчас, я всё равно буду здесь. Но я не могу... — он осёкся, подбирая слова. — Я не могу просто стоять и смотреть, как ты возвращаешься к нему. Не после сегодняшнего. Не после того, что ты мне рассказала. Ирэн смотрела на него. На его руку, всё ещё сжимающую её запястье. На его глаза — карие, тёплые, полные боли и надежды одновременно. На его лохматые волосы, которые падали на лоб. Он был таким молодым. Таким нелепым. Таким настоящим. И он не врал. Ни сейчас, ни тогда — он просто недоговаривал, как и она сама. Но сейчас — сейчас между ними не было лжи. Только правда. Только двое запутавшихся людей в маленькой квартире на седьмом этаже. — Я не знаю, как... — начала она, но он не дал ей закончить. Он шагнул ближе — так близко, что она снова почувствовала этот запах. Сладкий цитрус. Лёгкий, свежий, пробивающийся сквозь табачный дым и запах чая. Его вторая рука легла на её щёку — осторожно, почти невесомо, — и он наклонился. Медленно. Давая ей время отстраниться. Она не отстранилась. Их губы встретились. Это был совсем другой поцелуй — не тот, что давал ей Сокджин. Не жёсткий, не требовательный, не пропитанный контролем и собственничеством. Этот поцелуй был робким. Вопросительным. Как будто он спрашивал: «Можно? Ты уверена? Я не сделаю тебе больно?» Его губы были мягкими и тёплыми, и они двигались медленно, неуверенно, словно он сам не верил, что это происходит. Она чувствовала, как его пальцы дрожат на её щеке. Чувствовала его дыхание — неровное, сбитое, — смешивающееся с её собственным. И она ответила. Не из страха. Не из покорности. А потому что хотела. Впервые за долгое время она целовала кого-то, потому что действительно, по-настоящему, искренне этого хотела. Её руки, до этого безвольно висевшие вдоль тела, поднялись и легли на его плечи. Потом скользнули выше — к шее, к волосам. Она запустила пальцы в его лохматые карамельные пряди, и они оказались именно такими мягкими, как она себе представляла. Он издал какой-то тихий, удивлённый звук — то ли вздох, то ли стон, — и притянул её ближе. Его руки обхватили её талию, и она почувствовала, как он прижимает её к себе — бережно, но крепко, будто боялся, что она исчезнет. Поцелуй длился, может, минуту. Может, вечность. Время в этой комнате с оранжевым торшером и шумом дождя за окном текло по своим законам. Когда они наконец отстранились — оба тяжело дыша, оба с покрасневшими губами и блестящими глазами, — Хосок прижался лбом к её лбу и тихо, почти шёпотом, сказал: — Останься. Пожалуйста. Не уходи к нему. Ирэн закрыла глаза. Она чувствовала его дыхание на своей коже. Чувствовала его руки на своей талии. Чувствовала запах сладкого цитруса, который теперь, казалось, пропитал всё вокруг. Она знала, что там, внизу, у подъезда, стоит Сокджин. Знает, что он ждёт. Знала, что если она не выйдет сейчас, он поднимется. Или будет звонить снова и снова. Или сделает что-то, чего она не сможет контролировать. Но все эти мысли были где-то далеко — за толстым стеклом, за шумом дождя, за пределами этого маленького мира, который они вдвоём построили за один вечер. — Мне страшно, — прошептала она. — Он... он не отпустит меня просто так. Ты не знаешь, на что он способен. — Знаю, — ответил Хосок. — Я знаю его лучше, чем ты думаешь. Знаю, чем он занимается. Знаю, как он работает. И мне тоже страшно. Но это не повод сдаваться. Мы что-нибудь придумаем. Вместе. Хорошо? Она открыла глаза и посмотрела на него. На его глупое, красивое, искреннее лицо. На его улыбку — робкую, но такую тёплую. На его шрам над бровью, которого она раньше не замечала. И она кивнула. — Хорошо. Телефон снова завибрировал. «Сокджин» — высветилось на экране. Ирэн посмотрела на него, потом на Хосока. Потом взяла трубку. — Я не приду, — сказала она. Твёрдо. Чётко. Без дрожи в голосе. — Сегодня я не приду. И завтра, наверное, тоже. Я останусь здесь. Она не стала ждать ответа. Просто повесила трубку и выключила звук. А потом снова повернулась к Хосоку, который смотрел на неё с выражением абсолютного, незамутнённого счастья. — Ты только что... — начал он. — Да, — перебила она. — Я только что. И она улыбнулась. Не усмехнулась. Не хмыкнула. Улыбнулась — широко, открыто, как тогда, в зоопарке. И Хосок, глядя на эту улыбку, почувствовал, как его сердце — глупое, слишком большое, не умеющее защищаться — пропустило удар. Снаружи, у подъезда, Сокджин стоял, прислонившись к капоту своей машины, и смотрел на тёмные окна седьмого этажа. Дождь хлестал по его плечам, стекал по лицу, но он не двигался. Его пальцы сжимали телефон до побелевших костяшек. Она сказала «нет». Она впервые сказала ему «нет». И он знал, кто в этом виноват. Он сел в машину, захлопнул дверцу и закурил. Он не уехал. Он просто сидел и ждал. Потому что он знал: война ещё не окончена. И он не собирался проигрывать.