Лисичка

iravod - Blood Orange - Champagne Coast | sped up

Декабрь окончательно вступил в свои права, засыпав улицы первым по-настоящему пушистым снегом, который уже не таял, а оставался лежать на асфальте, на крышах гаражей, на голых ветках деревьев, превращая серый, унылый район в нечто почти сказочное. Белое покрывало скрывало грязь, трещины в асфальте и облупленные фасады панелек, и мир вокруг казался чище и добрее, чем был на самом деле. Снег искрился в свете редких фонарей, и даже привычный гул трассы за гаражами звучал как-то приглушённо, словно уважая эту новую, хрупкую тишину. Союн сидела на диване в квартире Тэхена, поджав под себя ноги и укутавшись в его старый, плед, который пах стиральным порошком и чем-то ещё — тем самым, что она уже привыкла ассоциировать с домом. Учебник по алгебре лежал на коленях, тетрадь — на подлокотнике, а ручка то и дело замирала в воздухе, потому что мысли постоянно улетали куда-то далеко, за пределы этих уравнений и формул. На улице уже смеркалось, короткий ноябрьский день подходил к концу, и в окне отражался уютный, жёлтый свет настольной лампы, стоящей на журнальном столике. Тэхен возился на кухне — что-то гремело, шкворчало на сковороде и пахло жареной картошкой с луком. Этот звук и этот запах были такими домашними, такими тёплыми, такими правильными, что Союн на мгновение прикрыла глаза и позволила себе просто наслаждаться моментом. Она могла бы сидеть так вечно. Её телефон, лежащий на журнальном столике, пиликнул, прерывая тишину и вырывая её из этого состояния уютной полудрёмы. Она потянулась за ним, даже не глядя на экран — знала, что это, скорее всего, Чонгук. Он всегда писал по вечерам, проверяя, как она, где она, всё ли в порядке. Так и оказалось. «Мелкая, привет. Там у тебя др через три дня. Где праздновать будем? У нас с Чимином или у тебя? Или у Вэя? Надо решить. Не хочу, чтобы всё в последний момент.» Союн прочитала сообщение, и пальцы, державшие телефон, слегка дрогнули. День рождения. Через три дня ей исполнялось шестнадцать. Она знала об этом, конечно, — дата отпечаталась в сознании, как и любая другая, — но старалась не думать, отгоняла мысли, как назойливых мух. Шестнадцать лет — вроде бы важная дата, круглая, почти взрослая. Но день рождения никогда не был для неё праздником. Скорее, днём, который хотелось поскорее пережить и забыть, как страшный сон. В этот момент из кухни вышел Тэхен, вытирая руки стареньким кухонным полотенцем, перекинутым через плечо. Он был в своей обычной домашней одежде — свободной серой футболке с выцветшим принтом и спортивных штанах, — а на голове всё так же красовалась его неизменная чёрная бандана. Волосы слегка выбивались из-под неё, и он то и дело поправлял их свободной рукой. Увидев её застывшее лицо и то, как она сжимает телефон в руке, он остановился, прислонившись плечом к дверному косяку. — Лисичка, ты чего замерла? — спросил он, и в его голосе прозвучала лёгкая тревога. — Кто написал? Что-то случилось? — Чонгук, — ответила она тихо, всё ещё глядя на экран и не решаясь поднять глаза. — И что он хочет? — Тэхен оттолкнулся от косяка и подошёл ближе, без стеснения заглядывая в телефон через её плечо. Он никогда не спрашивал разрешения — просто делал, и она уже привыкла к этому. Его взгляд скользнул по строчкам сообщения, и он вдруг замер. В комнате повисла короткая, но очень выразительная пауза. — Подожди-ка. У тебя день рождения через три дня? Союн вздрогнула, словно её застали за чем-то постыдным, и попыталась убрать телефон, но было уже поздно. Он всё прочитал. Всё понял. — Ну... да, — она сглотнула, чувствуя, как внутри поднимается знакомая волна неловкости. — Через три дня. Шестнадцать лет. Это неважно, Вэй, правда. Я не хотела поднимать шум. — Неважно? — он обошёл диван и, к её удивлению, не сел рядом, а опустился перед ней на корточки, заглядывая в лицо снизу вверх. Его глаза — тёмные, глубокие, — смотрели на неё серьёзно, даже немного обиженно. — У тебя день рождения, тебе скоро шестнадцать, а ты молчишь? Как партизан? Почему ты мне не сказала? Я твой парень, вообще-то. — Потому что я не люблю его праздновать, — она отвела взгляд, уставившись на свои руки, которые нервно теребили край пледа. Ей было стыдно. Стыдно за то, что у неё никогда не было нормального праздника. Стыдно за то, что она не хотела его обременять. Стыдно за всё сразу. — Это глупо, я знаю. Но... в детстве, когда родители ещё не так сильно пили, они всё равно всегда портили этот день. Понимаешь? То папа напьётся ещё до обеда и начнёт орать, перевернёт стол, разобьёт посуду. То мама забудет и даже не поздравит, пройдёт мимо, как будто это обычный день. То они поругаются прямо за праздничным ужином, если он вообще был. А потом они перестали даже пытаться. Просто... перестали. И мой день рождения стал обычным днём. Никаких подарков, не считая Чонгука, никаких гостей, никакого торта. Просто ещё один день в году. Я привыкла. Тэхен молчал несколько долгих секунд. Потом протянул руку, осторожно взял её за подбородок — большой и указательный пальцы легли на кожу с неожиданной нежностью — и повернул к себе, заставляя посмотреть в глаза. — Значит так, лисичка, — сказал он, и его голос звучал спокойно, но в нём была та самая сталь, которую она уже научилась распознавать. Сталь, которая означала: он всё решил, и спорить бесполезно. — В этом году всё будет по-другому. Мы устроим тебе праздник. Настоящий. С тортом, с подарками, с друзьями, с шариками, с музыкой. Такой, какой должен быть в шестнадцать лет. — Вэй, не надо, — она покачала головой, чувствуя, как внутри поднимается паника. — У меня нет денег, чтобы спонсировать вечеринку. Мне нечего надеть, у меня нет даже приличной обуви, и я... я не хочу тебя обременять. Ты и так столько для меня делаешь, что я никогда не смогу тебе отплатить. — Ты глупышка, — перебил он, и его голос прозвучал тепло и мягко, без тени насмешки. — Какие деньги? Какая плата? Я всё сделаю. Это твой день рождения, чёрт возьми. Твой. И ты его отпразднуешь как нормальный человек. С шариками, с тортом, с кучей народу. Всё будет. Я лично прослежу. — Нет, Вэй, правда, — она снова замотала головой. — Я не хочу создавать проблемы. Ты и так слишком много для меня делаешь — возишь в школу, кормишь, даёшь одежду. Я не могу просить ещё и праздник. — Проблемы? — он усмехнулся, и его глаза сверкнули знакомым нахальным огоньком. — Лисичка, это не проблемы. Это приятные хлопоты. Я вообще-то люблю организовывать всякое. Так, всё, вопрос решён. Празднуем у меня. Я всё организую. Точка. — Но... — она попыталась возразить. — Никаких «но», — он прижал указательный палец к её губам, останавливая поток возражений. — Ты заслужила хороший день рождения. Ты заслужила, чтобы о тебе заботились. И ты это получишь. Я сказал. Союн смотрела на него — на его решительное, упрямое лицо, на его горящие, полные энтузиазма глаза, — и чувствовала, как внутри что-то медленно, неохотно тает. Никто и никогда не хотел устраивать для неё праздник. Никто и никогда не говорил ей, что она заслужила что-то хорошее, что она достойна подарков и шариков. А он говорил. И она ему верила. — Ладно, — прошептала она наконец, сдаваясь. — Только, пожалуйста, не делай ничего грандиозного. Просто... пусть будут все, кого я люблю. Этого достаточно. — Обещаю, — ответил он с абсолютно серьёзным лицом. И ей показалось, что в его глазах мелькнул какой-то хитрый, заговорщический огонёк. Но она не придала этому значения. Она ещё не знала, что Тэхен и слово «скромно» — вещи несовместимые.

***

Вечером Тэхен отвёз её к Чонгуку и Чимину — сегодня она должна была ночевать у них. Он довёл её до самой двери, поцеловал на прощание — долго, нежно, словно не хотел отпускать, — поправил на ней шарф, который она вечно завязывала кое-как, подождал, пока она скроется за дверью подъезда, и только после этого, убедившись, что она в безопасности, сел в машину. Но вместо того чтобы поехать домой, он достал телефон и, даже не заглушив двигатель, нашёл в списке контактов нужный номер. Миён ответила после второго гудка, и на заднем плане слышалась какая-то музыка — видимо, она была где-то не дома. — Вэй? Что-то случилось? — её голос был слегка встревоженным. Он редко звонил просто так. — У Союн день рождения через три дня, — сказал он без предисловий. — Ей исполняется шестнадцать. — ЧТО?! — голос Миён взвился до такого ультразвука, что Тэхену пришлось отодвинуть телефон от уха. — Почему ты молчал?! Почему она молчала?! Шестнадцать лет — это же важная дата! Мы должны устроить ей праздник! Немедленно! Я уже еду! — Вот поэтому я и звоню, — он усмехнулся, радуясь тому, что Миён не нужно было ничего объяснять. — Я хочу сделать для неё вечеринку. У меня дома. Но я... — он запнулся, что было для него совершенно нехарактерно, — я не знаю, с чего начать. Я никогда не устраивал дни рождения. Максимум — это пиво и музыка для пацанов. — Спокойно, Вэй, — голос Миён мгновенно стал деловитым и сосредоточенным, как у генерала перед битвой. — Я всё беру на себя. Организацию, украшения, торт, подарки — всё. Ты отвечаешь за помещение и за бюджет. Деньги есть? — Достаточно, — коротко ответил он. — Отлично. У меня есть знакомая, которая печёт потрясающие, обалденные торты — она делает это на заказ, и я уверена, что за три дня успеет. Шарики я куплю, много шариков. Гирлянды, плакаты, всё такое. Сделаем всё красиво. Пригласим всех — Намджуна, Хосока, Юнги, Чонгука с Чимином. Это будет лучший день рождения в её жизни, обещаю. — Ты уверена, что справишься? — спросил он, хотя уже знал ответ. — Вэй, — она усмехнулась в трубку. — Ты меня знаешь. Я обожаю такие вещи. Я могу организовать что угодно, от детского утренника до свадьбы. Кстати! — вдруг воскликнула она, и в её голосе зазвучало воодушевление. — Я знаю, кто нам поможет. Хосок. Он вчера давно не выходит на улицу. Вот пусть делом займётся. Он вообще-то довольно креативный, когда не под кайфом. И руки у него из правильного места растут. — Ладно, зови Хосока, — согласился Тэхен. — Юнги тоже, хоть он и всё испортит своим вечно унылым лицом. Знаю, что он будет сидеть в углу и философствовать о том, что дни рождения — это просто социальный конструкт. — Юнги всё испортит, только если его заставить надувать шарики или улыбаться, — засмеялась Миён. — Ладно, я ему позвоню и скажу, чтобы он просто пришёл и был собой. А остальное мы сделаем сами.

***

Утро прокралось в квартиру Хосока тихо и робко, словно само боялось нарушить тот хрупкий покой, который установился между двумя измученными сердцами. Солнце, выглянувшее после вчерашнего ливня, заливало комнату мягким золотистым светом, и пылинки танцевали в его лучах, как крошечные фонарики — те самые, что они запускали над морем целую вечность назад. Ирэн проснулась первой. Она лежала в постели Хосока — в его кровати, под его одеялом, на его подушке, которая пахла им, — и несколько минут просто смотрела в потолок, привыкая к реальности. На ней была его футболка — старая, мягкая, с выцветшим логотипом какой-то танцевальной студии, которую он дал ей вчера перед сном. Она провела ладонью по ткани и вдохнула запах. Сладкий цитрус. Он был повсюду. Она встала, босиком прошла по холодному полу и выглянула в гостиную. Хосок спал на диване, свернувшись калачиком под клетчатым пледом. Он уступил ей свою кровать без колебаний — «ты гостья, ты девушка, ты должна спать с комфортом, а я привык на диване, честно, мне даже нравится», — и теперь лежал, смешно приоткрыв рот, раскинув одну руку в сторону, а вторую подложив под щёку. Его волосы разметались по подушке карамельными волнами, и в утреннем свете они казались почти золотыми. Он выглядел таким умиротворённым, таким беззащитным, что Ирэн на секунду замерла, не решаясь его разбудить. Но время шло. Она подошла и легонько тронула его за плечо. — Хосок. Эй. Просыпайся. Он дёрнулся, как от удара током, и резко сел, чуть не свалившись с дивана. Его глаза — ещё мутные со сна — сфокусировались на ней, и на его лице расцвела та самая улыбка. Смущённая, радостная, неверящая. — Ирэн! Ты... ты здесь. — Он моргнул, потёр глаза, потом вдруг осознал, в каком он виде: взлохмаченный, в мятой футболке, со следом от подушки на щеке. — О боже. Я, наверное, выгляжу ужасно. Подожди, я сейчас... Он попытался встать, запутался в пледе, чуть не упал, схватился за спинку дивана и опрокинул стоявшую на полу пустую чашку из-под чая. Чашка покатилась по полу, он попытался её поймать, споткнулся о собственные кроссовки и в итоге рухнул обратно на диван, нервно смеясь. — Я... у меня всё под контролем, — заявил он, хотя очевидно ничего под контролем не было. — Просто утро. Организм ещё не включился. Ему нужно время. И кофе. Много кофе. И, может, инструкция по эксплуатации. Ирэн стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на этот цирк с лёгкой улыбкой. Она не смеялась над ним — она смеялась вместе с ним, хотя смех ещё не прорвался наружу. — Ты всегда так просыпаешься? — спросила она. — Только когда у меня в квартире ночует красивая девушка, — выпалил он, и тут же покраснел. — То есть... не то чтобы у меня часто ночуют красивые девушки. Ты первая. И ты не просто красивая, ты... о боже, я опять болтаю. Скажи мне заткнуться. Ты умеешь. У тебя отлично получается. — Заткнись, — сказала она, но без резкости, почти нежно. — Спасибо. — Он выдохнул и запустил пальцы в волосы, тщетно пытаясь их пригладить. Ирэн села рядом с ним на диван — не вплотную, но достаточно близко, чтобы он почувствовал тепло её тела. Она смотрела на него серьёзно, изучающе. — Хосок. — Да? — Ты не жалеешь? О вчерашнем? О том, что я осталась? О том, что мы... — она не договорила, но он понял. Его лицо изменилось. Смешливость исчезла, уступив место чему-то более глубокому и твёрдому. — Нет, — сказал он. — Ни капли. Ни на секунду. Я жалею только о том, что не пришёл к тебе раньше. Что позволил тебе думать, что ты одна. Что... Он не договорил. Вместо этого он вдруг подался вперёд и начал целовать её лицо — быстро, хаотично, почти отчаянно. В лоб. В нос. В левую щёку. В правую. В переносицу. В подбородок. В уголок губ. Его губы порхали по её коже, как мотыльки, и каждое прикосновение было лёгким, почти невесомым, но наполненным таким обожанием, такой нежностью, что у Ирэн перехватило дыхание. А потом он так же резко отскочил — буквально отпрыгнул на другой конец дивана, — и его лицо стало испуганным. — Прости! — выпалил он. — Я не должен был! Я слишком... быстро! Ты, наверное, не хотела! Я просто... я не знаю, что на меня нашло. Извини. Пожалуйста. Я больше так не буду. Ну, то есть, буду, если ты захочешь, но я не хочу, чтобы ты думала, что я... — Хосок. — Да? — Замолчи. Она встала, обошла диван и обняла его со спины. Просто обвила руками его плечи, прижалась щекой к его спине — к старой мятой футболке, пахнущей сладким цитрусом и теплом его тела, — и закрыла глаза. Он замер. Она чувствовала, как его сердце колотится — быстро-быстро, как у пойманной птицы. Чувствовала, как напряглись его плечи, а потом медленно, неуверенно расслабились. — Ты тёплая, — прошептал он. — Ты тоже. — Я... я просто не привык. Ко всему этому. К тебе. К тому, что ты здесь. Что ты меня обнимаешь. Что ты не кричишь на меня и не говоришь, что я идиот. Хотя я идиот. Но ты... — Ты не идиот, — сказала она тихо, уткнувшись носом в его спину. — Ну, может, немного. Но это не страшно. Она вдохнула его запах — глубоко, медленно, позволяя ему заполнить лёгкие, — и почувствовала, как что-то внутри неё расслабляется. Как узел, который она затягивала месяцами, начинает понемногу распускаться. Он не был Сокджином. Он не требовал, не брал, не контролировал. Он отскакивал от неё, боясь сделать лишнее движение. Он спрашивал разрешения на каждый свой порыв. Он боялся причинить ей боль — не ту боль, которую она причиняла себе сама, а ту, которую мог причинить он. И от этого осознания ей хотелось плакать. Но не от горя. От чего-то другого. Позже, когда они оба привели себя в порядок и выпили по чашке растворимого кофе (Хосок извинялся за его качество раз десять, хотя Ирэн было всё равно), они решили сходить в магазин. В холодильнике было шаром покати — две банки кимчи и просроченное молоко, — а есть хотелось. Они шли по улице, и мир вокруг был умытым после дождя: асфальт блестел, листья на редких деревьях сверкали каплями, воздух был свежим и холодным. Хосок, как обычно, болтал без умолку — о том, что нужно купить нормальный рис, и овощи, и, может быть, мясо для самгёпсаля, и что он умеет готовить, честно, просто обычно ленится, но для неё он готов расстараться, — как вдруг у него зазвонил телефон. Он глянул на экран. — Юнги, — сказал он и ответил: — Да? Ирэн шла рядом, не вслушиваясь, но голос Юнги в трубке был достаточно громким, чтобы она разобрала слова. — Через три дня вечеринка. День рождения Союн, Вэй попросил помочь. Ты должен прийти. Все будут. Ты пропустил две недели, хватит уже. Это не обсуждается. Хосок замялся. Он бросил быстрый взгляд на Ирэн. — Я... я не могу. — Почему? — голос Юнги стал резче. — Ты опять будешь сидеть в своей берлоге и страдать? Я думал, мы это уже проехали. — Нет, я не буду сидеть. Просто... я не один. — Хосок замолчал, подбирая слова. — Со мной Ирэн. Я приду, помогу с радостью, но без Ирэн на саму вечеринку, я не пойду. Пауза. — При чём здесь Ирэн? — спросил Юнги с явным недоумением. — Ну, она... мы... — Хосок начал заикаться, и его щёки порозовели. — Она... в общем... Ирэн, наблюдавшая за этой сценой с растущей улыбкой, не выдержала. Она наклонилась к телефону и громко, чётко, с ноткой вызова в голосе произнесла: — Я его девушка. На том конце провода воцарилась тишина. Даже Юнги — невозмутимый, всегда ко всему готовый Юнги — не нашёлся что сказать сразу. А потом он медленно, с расстановкой произнёс: — Повтори. — Я его девушка, — повторила Ирэн, глядя Хосоку прямо в глаза. Хосок просиял. Он выпрямился, расправил плечи и гордо, как генерал, объявляющий о победе, подтвердил в трубку: — Да! Она моя девушка! Мы... ну, в общем, да. Мы вместе. Официально. Или неофициально. Как она скажет. В любом случае — мы вместе! В трубке послышался тяжёлый вздох. Юнги, судя по всему, потёр переносицу — Ирэн представляла это движение, она видела его однажды у подъезда, когда они с Хосоком упали с лестницы. — Ладно, — сказал он наконец. — Приводи свою девушку. Но, Хосок... — Что? — Если она опять сделает тебе больно, я лично... — Не сделает, — перебил Хосок. — Она не сделает. Ирэн посмотрела на него, и в её груди что-то дрогнуло. Он сказал это так уверенно. Так безоговорочно. Как будто никогда в ней не сомневался. Как будто она не была сломленной куклой с изрезанными запястьями, которая ещё вчера целовала другого. Как будто она была... просто Ирэн. И этого было достаточно. Они рассмеялись одновременно — Хосок громко, заливисто, Ирэн тихо, уткнувшись носом в воротник куртки. Это был смех облегчения. Смех двоих людей, которые наконец признались себе и миру в том, что они чувствуют. И мир не рухнул. И небо не упало на землю. Только где-то вдалеке снова заворчал гром, обещая новый дождь. По дороге в магазин Хосок вдруг стал серьёзным. Он замедлил шаг, сунул руки в карманы и, глядя куда-то в сторону, тихо спросил: — Ирэн... можно я кое-что спрошу? — Спрашивай. — Только ты можешь сказать «нет». Я пойму. Честно. Если ты не хочешь, я не буду настаивать. Просто... — Хосок. Спрашивай. — Можно я куплю тебе мазь? Для... — он запнулся, но не отвёл взгляда. — Для твоих запястий. Чтобы они заживали. Я не знаю, помогает это или нет. Но мне хочется... мне хочется что-то сделать. Что-то полезное. Чтобы тебе было легче. Ирэн замерла. Никто — ни мать, ни отец, ни Сокджин — никогда не предлагал ей помочь со шрамами. Мать кричала на неё за них. Отец не замечал. Сокджин... Сокджин целовал их, но никогда не предлагал лечить. А Хосок — Хосок хотел купить мазь. Простую мазь. Как будто это могло что-то изменить. — Да, — сказала она тихо. — Можно. Он кивнул, и в его глазах мелькнуло облегчение. Они зашли в аптеку — маленькую, зажатую между булочной и круглосуточным ларьком, — и Хосок долго советовался с фармацевтом, пожилой женщиной в очках, тыкая пальцем в разные тюбики и задавая дурацкие вопросы вроде «а эта мазь не щиплет?» и «а она помогает от старых шрамов или только от новых?». Фармацевт, кажется, приняла его за заботливого старшего брата, и от этого Ирэн стало немного грустно и немного смешно одновременно. В итоге они купили две разные мази и пластыри — Хосок настоял, что пластыри тоже нужны, «на всякий случай, вдруг ты порежешь палец, когда будешь готовить, или ещё что-то, я не знаю, пластыри всегда нужны». Вечером, когда они вернулись в квартиру, он усадил её на диван и осторожно, почти благоговейно, обработал её запястья. Его пальцы, обычно такие неуклюжие, двигались удивительно аккуратно. Он наносил мазь тонким слоем, медленно, стараясь не давить слишком сильно, и его прикосновения были лёгкими, как дуновение ветра. Она смотрела на его склонённую голову, на его лохматые волосы, на то, как он сосредоточенно хмурится, и думала о том, что никто и никогда не прикасался к её шрамам так. Без страха. Без отвращения. Без фальшивой нежности. Просто — чтобы помочь. — Готово, — сказал он наконец, откидываясь на спинку дивана. — Теперь ты официально обработана. Если будет щипать — скажи. Я куплю другую мазь. Или, может, есть какие-то народные средства. Ну, знаешь, алоэ, ромашка, всё такое. Я не разбираюсь, но могу разобраться. — Всё хорошо, — сказала она. — Спасибо. — Не за что. Я пойду в душ. А ты... располагайся. Телевизор, книги, что хочешь. Только книги у меня в основном по танцам и комиксы про супергероев. Если хочешь — могу рассказать сюжеты. Некоторые из них очень глубокие, честно. — Иди уже, — она легонько толкнула его в плечо, и он, смеясь, скрылся в ванной. Через минуту зашумела вода. Ирэн осталась одна в гостиной. Она сидела на диване, смотрела на свои заживающие запястья, на полупрозрачный слой мази, который блестел в свете торшера, и чувствовала странное спокойствие. А потом телефон завибрировал. Сокджин. Она знала, что он напишет. Знала с того самого момента, как повесила трубку. Он не из тех, кто сдаётся. Он не из тех, кто отпускает. «Ты серьёзно? Ты осталась у него?» Ирэн посмотрела на сообщение, и внутри неё что-то сжалось. Старый рефлекс. Привычка подчиняться. Привычка оправдываться. Она набрала ответ: «Да. Я осталась у него. Я больше не приду к тебе.» Ответ пришёл мгновенно: «Не говори глупостей. Ты не понимаешь, что делаешь. Он тебе не пара. Он барыга. Он тебя использует. Ты думаешь, он будет с тобой, когда пройдёт первая эйфория? Когда он увидит, какая ты на самом деле? Твои шрамы, твои истерики, твою депрессию? Он сбежит. А я — я не сбегал. Я был с тобой, когда ты резала себя, когда ты напивалась, когда ты теряла телефон, когда ты...» Ирэн не дочитала. Она швырнула телефон в другой конец кровати, как будто он обжёг ей пальцы. Экран погас, уткнувшись в подушку. Она знала всё, что он скажет. Он всегда говорил одно и то же — о том, что он единственный, кто её понимает, единственный, кто не бросит, единственный, кто видит её «настоящую». И раньше это работало. Раньше она верила. Но теперь — теперь в её жизни появился кто-то, кто видел её настоящую и не пытался этим управлять. Дверь ванной открылась. Хосок вышел в облаке пара, с влажными волосами, которые теперь казались тёмно-карамельными, и в свежей футболке. Он открыл рот, чтобы что-то сказать — наверняка очередную глупость про то, как хорошо быть чистым, — но не успел. Ирэн вскочила с дивана, пересекла комнату в три шага и схватила его за плечи. Её пальцы вцепились в ткань его футболки, и она притянула его к себе и поцеловала — крепко, отчаянно, как будто он был единственным якорем в шторме, который разыгрался у неё в душе. В этом поцелуе было всё: её злость на Сокджина, её благодарность Хосоку, её страх, её надежда, её желание наконец-то перестать бояться. Хосок замер на долю секунды — а потом его руки обхватили её талию, и он ответил. Так же крепко. Так же отчаянно. Они стояли посреди захламлённой гостиной, босиком на холодном полу, и целовались, пока за окном собиралась новая гроза, а телефон, зарытый в подушку, продолжал вибрировать от непрочитанных сообщений. Но им было всё равно. Весь мир — со всеми его проблемами, со всей его болью, со всеми его Сокджинами и шрамами — мог подождать. Потому что сейчас, в эту минуту, были только они двое. И этого было достаточно.

***

Союн сидела в квартире Чонгука и Чимина, на их стареньком, но невероятно уютном диване, обитом мягкой, чуть вытертой тканью. Квартира была небольшой — две комнаты, крошечная кухня и совмещённый санузел, — но светлой и удивительно чистой. Чимин любил порядок и всегда следил, чтобы вещи лежали на своих местах. Его педантичность проявлялась в мелочах: книги на полке стояли строго по алфавиту, посуда на кухне была вымыта и расставлена по размеру, а на полу не было ни пылинки. На стенах висели несколько постеров с какими-то рэперами и одна большая репродукция какого-то абстрактного искусства, которую Чимин купил на барахолке за смешные деньги. На подоконнике, радуясь тусклому зимнему солнцу, стоял тот самый цветок в горшке, который они купили на новоселье — он уже успел разрастись и пустить новые, ярко-зелёные листья. На журнальном столике перед диваном стояли три большие, исходящие паром кружки с горячим, ароматным чаем и большая тарелка с бутербродами, которые соорудил Чимин из того, что нашлось в холодильнике: хлеб, масло, сыр, колбаса, пара маринованных огурчиков для пикантности. Пахло свежим хлебом, сыром и чем-то сладким — кажется, Чимин где-то раздобыл пачку шоколадного печенья и теперь с гордостью выложил его в отдельную вазочку. По старенькому телевизору, который стоял на тумбочке в углу, шёл какой-то старый боевик с брутальным героем и бесконечными взрывами, но никто толком не смотрел на экран. Чонгук сидел в кресле, обитом тёмно-зелёной тканью, закинув ногу на ногу и медленно, задумчиво попивая чай. На нём была простая чёрная футболка, которая туго обтягивала его накачанные плечи, и домашние штаны. Выглядел он уставшим после дня, но довольным — расслабленным, каким Союн видела его нечасто. Чимин развалился на полу на куче подушек и мягких пледов — он стащил их с дивана, со стульев и со своей кровати, соорудив что-то вроде гнезда. — Кстати, — сказал Чонгук, ставя кружку на стол и выпрямляясь в кресле. — Надо решить, где будем праздновать твой день рождения. Я серьёзно. Осталось три дня. — Тэхен уже решил, — вздохнула Союн, обхватывая свою кружку обеими руками и грея о неё пальцы. — Сказал, что всё организует у себя дома. Будет вечеринка. Чонгук приподнял бровь и бросил быстрый, многозначительный взгляд на Чимина, который в ответ лишь хмыкнул и кивнул. — Вот как? — сказал Чонгук. — И что он задумал? — Не знаю, — честно призналась она. — Просто сказал, что хочет сделать мне праздник. Я просила его не заморачиваться, но ты же его знаешь. Он упрямый, как осёл. — Знаю, — хмыкнул Чонгук, и в его голосе прозвучало что-то, похожее на одобрение. — Если Вэй что-то вбил себе в голову, его даже танком не остановишь. Но вообще... это хорошо. Это правильно. Ты заслужила нормальный день рождения, мелкая. Больше, чем кто-либо. — Вот и я ей говорю! — подхватил Чимин с пола, переворачиваясь с бока на живот и подпирая подбородок обеими руками, как ребёнок перед телевизором. Его глаза горели энтузиазмом. — Шестнадцать лет — это важная дата. Это надо отметить как следует. У меня в шестнадцать, помню, была такая вечеринка... — он мечтательно закатил глаза к потолку. — И что там было? — скептически спросил Чонгук, явно готовясь услышать очередную безумную историю. — Мы с пацанами украли у соседа ящик пива, — начал Чимин, и его лицо осветилось ностальгической улыбкой, — и пошли в лес, за старый завод. Развели костёр, пили пиво, жарили сосиски на палках, орали песни. Было реально весело! Пока нас не нашла полиция. — Гениально, — фыркнул Чонгук, но в его голосе не было ни капли осуждения. — И чем всё закончилось? — Ну... — Чимин почесал затылок, — пришлось драпать через лес в темноте. Я потерял один кроссовок и наступил в какую-то лужу. Но кроссовок потом нашёл! Правда, уже утром. — Отличный план, — Союн не смогла сдержать улыбку. — Надеюсь, у меня день рождения будет чуть менее... криминальным. И я не потеряю обувь. — Я лично прослежу, чтобы Вэй не накосячил с организацией, — гордо заявил Чимин, и его лицо приняло выражение суровой ответственности. — У меня уже есть опыт. Я буду его консультантом. Направлять. Корректировать. — Ты? — Чонгук скептически поднял бровь и усмехнулся. — Ты вчера не мог найти свои ключи, которые лежали у тебя в кармане куртки. Я наблюдал. Ты искал их полчаса, пока я не подошёл и не вытащил их у тебя из кармана. — Это другое! — возмутился Чимин, приподнимаясь на локтях. — Ключи — это мелочи жизни! Ключи — это бытовуха! А день рождения — это серьёзно. Это миссия. Это святое. — Ладно, организатор, — Чонгук поднял руки, капитулируя. — Посмотрим, что у вас получится. — Получится шедевр! — уверенно заявил Чимин и снова рухнул на подушки. Они ещё долго болтали — легко, непринуждённо, перескакивая с темы на тему. За окном окончательно стемнело, и только свет уличного фонаря пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы. Настольная лампа отбрасывала на стены тёплые, жёлтые блики, и в комнате царила та самая атмосфера уюта и покоя, которую Союн так ценила. Чонгук, вспомнив что-то из детства, вдруг улыбнулся и начал рассказывать, как пытался испечь для Союн именинный торт на её восьмой день рождения, когда родители уже начали пить, но ещё пытались делать вид, что всё нормально. — Я тогда впервые в жизни стоял у плиты, — говорил он, и его лицо было тёплым, хотя глаза слегка грустнели. — Мне было двенадцать. Я нашёл какой-то рецепт в старой маминой книге, переписал ингредиенты на бумажку и пошёл в магазин. Но я перепутал соль с сахаром. Просто взял не ту банку. И когда ты попробовала первый кусок... — Я помню, — тихо сказала Союн. — Он был ужасным. Совершенно несъедобным. Солёным, как море. — А ты всё равно съела целый кусок, — закончил Чонгук. — И сказала, что это лучший торт в твоей жизни. Я тогда чуть не заплакал. Правда. — Ты был весь в муке с ног до головы, — добавила Союн, и её губы дрогнули в улыбке. — Даже в волосах была мука. А мама орала, что ты испортил кухню и перевёл продукты. — Да уж, — Чонгук усмехнулся, но в его глазах мелькнула та самая тень, которую Союн видела каждый раз, когда речь заходила о родителях. — Хорошо, что сейчас всё по-другому. Сейчас у нас есть нормальные люди, которые могут испечь торт без того, чтобы превратить кухню в зону бедствия. — Эй! — возмутился Чимин с пола, поднимая голову. — Я вообще-то отлично готовлю! Я могу испечь что угодно! — Рамен не считается за готовку, — отрезал Чонгук. — Рамен — это искусство! — пафосно заявил Чимин. — Чтобы сварить правильный рамен, нужен талант! Нужно чувство времени! Нужна душа! — Тебе нужно чувство меры, — парировал Чонгук. — В прошлый раз ты добавил туда столько острого соуса, что у меня слёзы текли. — Это был эксперимент! — Эксперимент провалился. Они начали шутливо препираться, и Союн, глядя на них, не могла сдержать улыбку. Чонгук и Чимин были такими разными — один серьёзный и мрачный, второй лёгкий и смешливый, — но вместе они создавали что-то целое, что-то правильное. Она смотрела, как Чимин, жестикулируя, доказывает, что его острый рамен был шедевром, а Чонгук с непроницаемым лицом, но с искорками смеха в глазах слушает его и иногда вставляет короткие, убийственные комментарии, и чувствовала, как внутри разливается знакомое, тёплое чувство. Это была её семья.

***

В квартире Тэхена кипела работа. Если бы кто-то случайно заглянул внутрь, он бы решил, что здесь готовятся к небольшому государственному перевороту или, как минимум, к свадьбе. Посреди комнаты стояли несколько огромных, набитых до краёв пакетов из магазина, и из них торчали гирлянды всех цветов радуги, упаковки воздушных шариков, мотки цветной бумаги, атласные ленты и прочая мишура. На журнальном столике, сдвинутом к стене, была развёрнута карта — нет, не карта, а список, исписанный мелким, аккуратным почерком Миён: «шарики — 30 шт. (красные, золотые, белые)», «гирлянда с буквами», «свечи для торта (16 шт. + 1 запасная)», «подарочная упаковка», «напитки», «закуски», «музыкальная колонка». Хосок сидел на диване, окружённый горой ненадутых шариков, и с самым сосредоточенным видом надувал очередной — ярко-красный. Его щёки раздувались до невероятных размеров, лицо покраснело от натуги, а на лбу выступила испарина. Он оторвался от своего занятия, перевёл дух и с громким хлопком завязал шарик, отправляя его в общую кучу. — Я не понимаю, — пропыхтел он, переводя дыхание и хватаясь за следующий шарик, на этот раз золотой, — почему нельзя просто купить уже надутые? В магазине полно готовых! Зачем мы мучаемся, как проклятые? — Потому что надутые в магазине не такие красивые! — отрезала Миён, которая в этот момент стояла на шатком деревянном стуле, рискуя с него сверзиться в любой момент, и прикрепляла скотчем к стене длинную гирлянду из блестящих золотистых букв «С ДНЁМ РОЖДЕНИЯ, ЛИСИЧКА!». — Они там лежат неделями, сдуваются, пылятся. А эти — свежие, только что надутые, с душой. И вообще, Хосок, ты сам вызвался помогать. Мы тебя не заставляли. — Я думал, помогать — это пиво пить и умные советы давать! — возмутился Хосок. — Типа: «Поставьте торт сюда», «Музыку сделайте погромче». А не вот это вот всё! — он обвёл рукой гору не надутых шариков, которая, казалось, вообще не уменьшалась. — У меня уже щёки болят так, как будто я три часа играл на трубе! Я не смогу завтра улыбаться! — Терпи, — невозмутимо ответил Тэхен, который стоял на другом конце комнаты и пытался соорудить из подарочных коробок красивую композицию. Он передвигал коробки то так, то эдак, хмурился и явно не был доволен результатом. — Ты хотел быть полезным. Вот и будь. — Я передумал! — жалобно воскликнул Хосок. — Можно я уже перестану хотеть быть полезным? — Поздно, — хором ответили Тэхен и Миён. Тэхен отошёл на шаг назад и оглядел комнату. Она преображалась на глазах. Гирлянды мягко светились тёплыми огоньками, шарики уже образовали целую разноцветную гору в углу, которую Хосок назвал «шариковым Эверестом», плакаты, которые Миён нарисовала от руки на больших листах ватмана — с рыжими лисичками, с сердечками и смешными надписями, — висели на стенах. Всё это выглядело немного по-детски, немного наивно, но очень тепло и душевно. Именно так, как он хотел. Он хотел, чтобы Союн, войдя сюда послезавтра, на мгновение замерла на пороге. Чтобы её глаза расширились от удивления. Чтобы она поняла: этот праздник — только для неё. Что она важна. Что она любима. Что она заслужила всё это и даже больше. — Как думаешь, — спросил он, неожиданно для самого себя, — ей понравится? Я не переборщил? Миён перестала клеить гирлянду — она как раз дотягивалась до угла, рискуя упасть, — и слезла со стула. Подошла к Тэхену, посмотрела на него и положила руку ему на плечо. — Вэй, — сказала она, и её голос был мягким, почти материнским, — ты устраиваешь для неё праздник. Ты тратишь свои деньги, своё время, свои выходные, свои нервы, чтобы сделать её счастливой. Ты привлёк всех своих друзей. Ты продумал каждую мелочь. Конечно, ей понравится. Она будет в восторге. Я тебе обещаю. — Я просто хочу, чтобы у неё был нормальный день рождения, — он провёл ладонью по лицу, и в этом жесте было столько усталости и надежды одновременно. — Она сказала, что никогда его не праздновала нормально. Никогда, Миён. Ты понимаешь? У неё не было ни одного чёртова хорошего дня рождения. Шестнадцать лет — и ни одного праздника. Ни одного торта со свечами. Ни одной спетой для неё «С днём рождения». Я, когда узнал... — он замолчал, подбирая слова. — Я просто хочу это исправить. Хочу, чтобы она знала, что она не одна. Что есть люди, которым она не всё равно. — Теперь будет, — твёрдо сказала Миён. — И я обещаю: это будет лучший день в её жизни. Мы все постараемся. Она почувствует себя самой любимой, самой важной, самой нужной. Потому что так и есть. Они работали до поздней ночи, почти до самого утра. Хосок надувал шарики до тех пор, пока у него не началась икота, и тогда они с Тэхеном поменялись: Хосок пересел собирать подарки и завязывать на них ленточки, а Тэхен взялся за шарики. У него получалось быстрее — он надувал их с угрюмой, сосредоточенной решимостью. Миён закончила с гирляндами и плакатами, потом принялась за сервировку. Она привезла из дома красивые одноразовые тарелки с золотистым ободком, изящные салфетки, блестящие стаканы и даже маленькие держатели для салфеток в виде лисичек. Она сервировала стол с такой тщательностью, словно готовилась к королевскому банкету. Ближе к полуночи в дверь позвонили. Это был Намджун. Он вошёл, отряхивая снег с куртки, и в руках у него была большая, тяжёлая коробка. — Что это? — спросил Тэхен. — Торт, — коротко ответил Намджун, ставя коробку на стол и открывая крышку. — Вернее, это пока просто заготовка. Моя знакомая кондитер его испекла и покрыла первым слоем крема. А украшать мы будем сами, завтра утром. Тэхен заглянул в коробку и присвистнул. Торт был огромным — двухъярусным, покрытым гладким, идеально ровным слоем белого крема. На верхнем ярусе уже была надпись, выведенная аккуратным, каллиграфическим почерком: «С днём рождения, лисичка!». — Это лучший торт, который я видел в своей жизни, — сказал он. — Где ты его взял? — Говорю же, у знакомой, — Намджун пожал плечами, как будто это было что-то совершенно обыденное. — Она училась на кондитера. Я попросил по-особенному, по блату. Сказал, для очень важного человека. Для человека, у которого никогда не было нормального дня рождения. — Спасибо, Намджун, — Тэхен посмотрел на него с искренней благодарностью. — Я твой должник. По гроб жизни. — Не говори ерунды, — Намджун покачал головой. — Это для Союн. Она заслужила. К часу ночи всё было готово. Комната сияла мягкими, тёплыми огнями гирлянд, которые отражались в блестящих боках воздушных шариков. Повсюду, куда ни глянь, висели разноцветные шары — красные, золотые, белые, — а некоторые, надутые гелием, парили под потолком, лениво покачиваясь на своих ленточках. На стене красовалась надпись из блестящих золотистых букв, а рядом — плакаты с рыжими лисичками, нарисованные Миён. На столе, накрытом белой скатертью, возвышался огромный шоколадный торт — пока ещё полуготовый, без финальных украшений, но уже величественный. Подарки — аккуратные коробки, перевязанные атласными лентами и упакованные в яркую, блестящую бумагу, — стояли живописной горкой в углу, дожидаясь своего часа. Все четверо — Тэхен, Миён, Хосок и Намджун — стояли посреди комнаты, уставшие до предела, но довольные, и смотрели на дело своих рук. — Готово, — выдохнула Миён, устало присаживаясь на диван и сбрасывая туфли. Её ноги гудели после нескольких часов на каблуках и на стуле, но лицо сияло удовлетворением. — Всё. Я больше не могу. Спать. Я сплю здесь. — Я тоже, — зевнул Хосок, без сил растягиваясь прямо на ковре и раскидывая руки в стороны. — Я не сдвинусь с этого места. Даже если начнётся пожар. Оставьте меня здесь. — Ладно, ночуем здесь, — махнул рукой Тэхен. — Всем хватит места. Завтра финальные штрихи — и послезавтра сам праздник. Когда все улеглись, укрывшись пледами и куртками, и в квартире воцарилась долгожданная тишина, нарушаемая только тихим сопением Хосока и редкими вздохами ветра за окном, Тэхен ещё долго сидел на кухне. Он пил остывший чай и смотрел в окно на заснеженный двор, на то, как падают с тёмного неба крупные, пушистые хлопья снега. Они кружились в свете фонаря, словно в замедленном танце, и опускались на асфальт, на припаркованные машины, на крыши гаражей. Он думал о ней. О том, как она войдёт сюда послезавтра, ничего не подозревая. О том, как удивятся её глаза — сначала шок, потом недоверие, потом радость. О том, как она, может быть, заплачет — но теперь не от боли, не от обиды, не от одиночества. От счастья. «Завтра, — подумал он. — Вернее, уже послезавтра. Она проснётся утром и будет знать, что ей шестнаднать. Что всё изменилось. Что она больше не одна». — С днём рождения, лисичка, — прошептал он в темноту, и его слова растворились в тишине. — Ты даже не представляешь, как сильно я тебя люблю. Но завтра — узнаешь. Завтра ей исполнится шестнадцать. Завтра начнётся новый год её жизни. И он, Ким Тэхен, сделает всё, чтобы этот год был самым счастливым в её жизни. Всё было готово.