Лисичка

iravod - Blood Orange - Champagne Coast | sped up

Утро началось тихо и буднично, без фанфар и поздравлений. Союн проснулась в своей собственной квартире, в той самой комнате, которую делила с братом все эти годы, а теперь — после его переезда к Чимину — занимала одна. За окном медленно и беззвучно падал снег — крупные, пушистые, почти невесомые хлопья кружились в сером небе, словно в замедленном танце, укрывая улицы новым, ослепительно белым слоем. Мир за стеклом казался приглушённым, смягчённым, почти нереальным. Было в этом снеге что-то успокаивающее, словно природа решила подарить ей хоть немного красоты в это хмурое ноябрьское утро. В комнате было холодно — батареи едва грели, как обычно, и от окна тянуло сквозняком. Союн лежала на своём старом диване, свернувшись калачиком под тонким одеялом, и не хотела вылезать из-под него. Но телефон, лежащий на тумбочке, завибрировал, и она, вздохнув, потянулась к нему. Экран загорелся, показывая время — восемь утра. Четверг. Сегодня был четверг, обычный учебный день, и в школу идти всё-таки придётся. Она открыла список сообщений. Ничего. Ноль. Пусто. Ни одной поздравительной строчки. Ни от Чонгука, который, наверное, ещё спал после ночной смены. Ни от Чимина, который обычно просыпался поздно. Ни от Тэхена. Ни от Миён. Ни от кого. Она смотрела на этот пустой, безжизненный экран и чувствовала, как внутри что-то медленно, неумолимо опускается вниз — в грудь, в живот, в самые пятки. Холодное, тяжёлое, до боли знакомое чувство. То самое, которое она испытывала каждый год. Каждый чёртов год, сколько себя помнила. Ну конечно. Сегодня ей исполняется шестнадцать лет. Но, кажется, никто больше не помнил. Может быть, Тэхен передумал насчёт праздника — понял, что это слишком, что у него есть дела поважнее, чем день рождения школьницы. Может быть, тот разговор пару дней назад, когда он сидел перед ней на корточках и говорил «всё будет по-другому», был просто словами. Красивыми, правильными, но пустыми. А теперь, поразмыслив трезво, он решил, что это лишнее. Или просто забыл. Забыл, потому что у него полно других забот — поставки, встречи, дела. Она сама виновата. Не надо было соглашаться. Не надо было надеяться. Каждый раз, когда она позволяла себе надеяться, жизнь била её особенно больно. Пора бы уже запомнить этот урок. Союн медленно села на диване, спустив босые ноги на холодный пол. Обхватила колени руками и замерла так на несколько секунд. Она не заплакала — слёзы были где-то глубоко внутри, запертые на замок. Она просто дала себе минуту. Ровно минуту. Чтобы принять это. Чтобы решить, как жить дальше. «Я не покажу виду. Никому. Буду улыбаться. Буду делать вид, что всё нормально. Что это просто очередной обычный день. Что ничего особенного не случилось». Она поднялась, накинула старый свитер и поплелась в ванную умываться. Из зеркала на неё смотрела бледная девушка с рыжими волосами и тёмными кругами под глазами. Сегодня ей исполнилось шестнадцать. Но глядя на своё отражение, она не чувствовала ничего. Просто ещё один день. Просто ещё один год. Родителей дома не было — то ли они ушли рано утром, то ли вообще не ночевали. Она даже не стала проверять. Привыкла. Собралась в школу быстро, почти на автомате: школьная форма, потёртый пиджак, старые кеды, которые уже начинали протекать в снегу. На завтрак — ничего, потому что в холодильнике было пусто, а Чонгук оставлял ей деньги по выходным, и сегодня был как раз тот день, когда они уже закончились, у Тэхёна она откахывалась брать просто так. Ладно, в школе дадут талоны на обед — хоть что-то. Она вышла из подъезда и замерла на мгновение, глядя на заснеженный двор. Снег искрился в редких лучах утреннего солнца, и на детской площадке уже кто-то вылепил снеговика. Красивого — с морковкой вместо носа и ведром на голове. Дети, наверное, радовались. Для них снег был чудом. Для Союн — просто погодой. Школа встретила её привычным, почти ритуальным равнодушием. Те же серые, обшарпанные коридоры с выцветшими стенгазетами, которые никто не обновлял уже год. Те же потёртые парты, исчерканные невидимыми признаниями, формулами и глупыми каракулями. Тот же запах — смесь столовской еды, хлорки из туалетов и чего-то неуловимо казённого, что въелось в стены намертво. Уроки тянулись бесконечно, как всегда, но сегодня — особенно мучительно. Минуты растягивались в часы, стрелки часов на стене, казалось, застыли на месте, сговорившись против неё. Сначала была математика, потом литература, потом история — учителя что-то бубнили, вызывали к доске, раздавали задания, а она сидела, подперев голову рукой, и смотрела на падающий снег за мутным, давно не мытым стеклом. Думала о том, что сегодня ей шестнадцать. Шестнадцать — а ощущение, что ничего не изменилось. Те же серые стены класса, те же лица одноклассников, та же пустота внутри. Ничего особенного. Обычный день. Обычный четверг. На большой перемене она сидела одна за своим столом в столовой, ела безвкусный суп из школьного талона, и думала о том, что вечером, наверное, пойдёт домой и ляжет спать. Никакого праздника. Никакого торта. Никаких подарков. И это было... нормально. Она привыкла. Ирэн она заметила краем глаза. Та сидела через несколько столов, тоже одна, уткнувшись в свой поднос. Их взгляды встретились на секунду — и Ирэн быстро отвела глаза, словно обожглась. Союн тоже не стала всматриваться. «Ну и пусть, — думала она, машинально шагая по коридору после последнего, наконец-то прозвеневшего звонка. — Я же говорила ему, что не хочу праздника. Вот и не будет. Это даже лучше. Меньше проблем. Меньше разочарований». Но когда она вышла за тяжёлые школьные ворота — закутанная в старенький, но тёплый шарф, с тяжёлым рюкзаком на плече, заранее готовая идти домой пешком, — её сердце пропустило удар. А потом забилось где-то в горле, часто и гулко. У обочины, припорошённая свежим снегом, стояла знакомая до последней царапины тёмно-вишнёвая Хонда Аккорд. Из выхлопной трубы поднимался густой белый пар, растворяясь в морозном воздухе, а на лобовом стекле, чуть присыпанном снегом, виднелись свежие следы от дворников. За рулём, в своей неизменной чёрной бандане, в кожаной куртке, сидел Тэхен. Увидев её, он опустил окно и, перекрикивая шум улицы, крикнул с той самой нахальной, знакомой до боли интонацией: — Лисичка! Запрыгивай давай! Холодно стоять, зима на дворе! Она подошла медленнее, чем обычно, — ноги вдруг стали ватными. Открыла тяжёлую дверь. Села на пассажирское сиденье. В салоне пахло табаком, бензином и его парфюмом. Всё как всегда. Всё до боли знакомо. — Привет, — сказал он, заводя двигатель и выруливая на дорогу. — Как школа? Не замёрзла? — Нормально, — ответила она, пристёгивая ремень. — Скучно и долго. Как всегда. — Школа — она такая, — он философски пожал плечами. — Я свою еле закончил. До сих пор иногда снится, что меня вызывают к доске, а я ничего не учил. Он смотрел на дорогу, на снег, на мелькающие за окном дома. И всё. Больше ничего. Ни «с днём рождения». Ни поздравления. Ни даже намёка на то, что сегодня какой-то особенный день. Союн отвернулась к окну и уставилась на проплывающие мимо заснеженные дворы, кусая губу изнутри. «Значит, правда. Забыл. Или передумал. Я же сама просила его не делать ничего грандиозного — вот он и не сделал. Всё логично. Всё правильно. Сама виновата». В салоне играла музыка — какой-то медленный, тягучий рэп-трек, — и она смотрела, как снежинки разбиваются о лобовое стекло, мгновенно тая и исчезая. Снежинки были красивые, но их жизнь была коротка — всего лишь мгновение. Как и её надежды. Они ехали молча. Миновали знакомый перекрёсток со сломанным светофором, который не работал уже полгода, проехали мимо старого кинотеатра «Космос» с заколоченными фанерой окнами, свернули во двор — тот самый, где когда-то, сто лет назад, он преследовал её на этой же Хонде. Хонда мягко затормозила у подъезда, взвизгнув шинами по свежему снегу. Тэхен заглушил двигатель, вышел, обошёл машину и открыл ей дверь — галантно, с лёгким шутовским поклоном. — Пойдём, — сказал он, направляясь к подъезду. — Там тепло. И... кое-что для тебя есть. Союн плелась следом, пересчитывая ступеньки. Она поднималась на пятый этаж и готовилась к худшему. К тому, что сейчас войдёт в его квартиру, а там — ничего. Та же комната, тот же старый диван, те же трещины на потолке. Может, он просто пригласил её как обычно — посидеть, выпить чаю, посмотреть телевизор. Может, он даже не помнит о дате. Тэхен достал ключ из кармана — долго, нарочито медленно, словно тянул время, играя с ней, — повернул в замке, толкнул дверь плечом и отступил на шаг в сторону, пропуская её вперёд. — Заходи, лисичка. Только осторожно, там... Она шагнула через порог. Сделала один шаг. Потом второй. И замерла как вкопанная, не в силах двинуться с места. Первое, что она увидела — свет. Он был повсюду. Мягкий, тёплый, золотистый, он заливал всё пространство маленькой прихожей, просачивался в коридор из гостиной, отражался от стен и потолка. Сотни крошечных лампочек, вплетённых в длинные гирлянды, обвивали всё, что только можно было обвить — стены, оконные рамы, дверные проёмы, полки с книгами. Они не просто горели — они мерцали, переливались, пульсировали в каком-то своём, особенном ритме, который почему-то совпадал с ритмом её сердца. Она медленно, словно во сне, прошла дальше в комнату и замерла на пороге гостиной, не в силах поверить своим глазам. Под потолком, колыхаясь в едва заметных потоках воздуха от батарей, парили воздушные шары. Их были десятки. Нет, пожалуй, даже сотни. Красные, золотые, белые, серебряные — все цвета праздника, — и каждый был привязан тонкой, блестящей атласной ленточкой, которая спускалась вниз и исчезала где-то в этом море цвета. Шары покачивались, сталкивались друг с другом, издавая тихий, почти неслышный шелест, и от этого зрелища захватывало дух. Некоторые, наполненные гелием, парили прямо под потолком, другие висели чуть ниже, создавая ощущение, что комната заполнена гигантскими, сказочными мыльными пузырями. На стене, прямо напротив входа, красовалась огромная надпись, собранная из блестящих, золотистых, объёмных букв: «С ДНЁМ РОЖДЕНИЯ, ЛИСИЧКА!» Каждая буква была старательно вырезана, обклеена блестящей бумагой и прикреплена к стене — явно не один час работы. Буквы немного топорщились по краям, и это выдавало то, что делал их не профессиональный декоратор, а кто-то, кто очень-очень старался. Рядом с надписью висели самодельные плакаты, нарисованные от руки на больших листах белого ватмана. На одном плакате была нарисована рыжая лисичка с огромными, блестящими глазами и пушистым хвостом — она улыбалась и держала в лапках букет цветов. На другом — смешная надпись крупными, разноцветными буквами: «СОЮН, ТЫ ЛУЧШАЯ!» с кучей восклицательных знаков. На третьем — «ШЕСТНАДЦАТЬ — ЭТО ТОЛЬКО НАЧАЛО!» И повсюду, на всех плакатах, были сердечки. Большие и маленькие, красные и розовые, аккуратные и кривоватые. Гирлянды были везде — не только электрические, но и бумажные. Цепи из разноцветных колечек, которые явно клеили вручную, свисали с карнизов, опутывали абажур старой люстры, тянулись от угла к углу. Кто-то потратил на это часы. Может быть, целые дни. На журнальном столике, сдвинутом к стене, стояли вазы с конфетами и мармеладом — яркими, разноцветными, рассыпанными щедрой рукой. Рядом — тарелка с крошечными бутербродами, нарезанными так аккуратно, словно их готовили для королевского приёма. Ещё одна тарелка с фруктами — виноград, нарезанные кружочками апельсины, киви, — выложенными в форме цветка. Но главное было в центре. На обеденном столе, покрытом белоснежной, тщательно отглаженной скатертью без единой складки, возвышался торт. Это был не просто торт — это был шедевр. Огромный, двухъярусный, покрытый гладким, блестящим слоем тёмного шоколада, на котором застыли изящные, похожие на живые, кремовые цветы. Лепестки роз, выполненные из масляного крема, были так искусно сделаны, что казались настоящими, только что сорванными с куста. По бокам торта спускались каскады шоколадной глазури, а на верхнем ярусе, окружённая кремовыми цветами, красовалась надпись — выведенная аккуратным, каллиграфическим почерком белым кремом: «С днём рождения, Союн!» Вокруг торта, словно почётный караул, выстроились высокие, блестящие фужеры на тонких ножках, и целая батарея бутылок — шампанское с золотистой фольгой на горлышке, вино, какие-то коктейли. На всём — на скатерти, на фужерах, на бутылках — играли блики от гирлянд, создавая ощущение, что стол накрыт не в обычной квартире, а в каком-то волшебном замке. В углу комнаты — гора подарков. Коробки, свёртки, пакеты, перевязанные ленточками и упакованные в яркую, блестящую бумагу. Они высились почти до половины стены, и от этого зрелища у Союн перехватило дыхание. Она никогда в жизни не видела столько подарков одновременно, тем более — предназначенных ей. Весь этот свет, все эти краски, все эти отражения в тёмном окне создавали иллюзию, что комната не заканчивается стенами, а продолжается бесконечно, уходя куда-то в заснеженную, волшебную ночь. А посреди всего этого сияющего, невероятного великолепия стояли люди. Живые, настоящие, улыбающиеся. Она видела их всех, но как-то размыто, словно через пелену набегающих слёз. Видела Чонгука — он стоял чуть в стороне, у окна, скрестив руки на груди, но его лицо, обычно такое суровое, было мягким. На его губах играла та самая редкая, почти незаметная улыбка, которую она видела лишь несколько раз в жизни. Видела Чимина — он подпрыгивал на месте от нетерпения, как ребёнок, и его глаза сияли. Видела Миён, которая уже хлопала в ладоши и что-то радостно кричала, заглушая музыку. Видела Намджуна с его спокойным, тёплым, мудрым взглядом. Видела Юнги, который лениво приподнялся с дивана, опираясь на локоть. Видела Хосока — тот стоял в центре, широко раскинув руки, словно хотел обнять весь мир. А за его плечом, чуть позади, пряталась тонкая, бледная фигура с белыми волосами. — С ДНЁМ РОЖДЕНИЯ, СОЮН!!! — грянул нестройный, но оглушительный, пронзительный хор голосов. Каждый кричал по-своему — кто-то высоко, кто-то низко, кто-то просто орал, — и от этого звука у неё зазвенело в ушах, а сердце подпрыгнуло к самому горлу и застряло там, мешая дышать. Она стояла на пороге, не в силах пошевелиться, не в силах вымолвить ни слова, и просто смотрела на них широко распахнутыми, наполняющимися влагой глазами. Её руки безвольно опустились вдоль тела, рюкзак сполз с плеча на пол, но она этого даже не заметила. Они все были здесь. Все до единого. Все те, кто стал её семьёй за эти несколько месяцев. Все те, кто показал ей, что жизнь может быть другой. И они сделали это для неё. Всё это. Эти шары, эти гирлянды, этот торт, эти плакаты — всё это было для неё. Для Чон Союн. Первым, как всегда, не выдержал Чимин. Он буквально подлетел к ней — быстрый, лёгкий, словно ветер, — схватил её в охапку своими сильными, но удивительно нежными руками и закружил по комнате. Мир вокруг превратился в размытое, сверкающее, разноцветное пятно — шары, гирлянды, лица, улыбки, всё смешалось в один яркий калейдоскоп. — С днём рождения, мелкая!!! С днём рождения!!! Шестнадцать лет!!! Ты теперь официально можешь всё!!! Ну, почти всё!!! Кроме того, чего тебе пока нельзя!!! Но это мелочи!!! Главное — ты теперь большая!!! Ещё чуть-чуть — и замуж!!! — Чимин, поставь её на место, — раздался спокойный, сдержанный голос Чонгука откуда-то сбоку, — ты её сейчас уронишь на торт, и весь праздник закончится, не начавшись. У тебя уже есть опыт ронять вещи. — Один раз!!! Это было один раз, и это был не торт, а всего лишь кружка!!! — возмутился Чимин, но послушно, хоть и нехотя, аккуратно, почти благоговейно поставил Союн на ноги. Она покачнулась, всё ещё дезориентированная после кружения, и тут же оказалась в других объятиях. Эти объятия были другими — не такими бурными и стремительными, как у Чимина, а крепкими, надёжными, основательными. От них пахло знакомым одеколоном, который Чонгук покупал всегда один и тот же, и чем-то ещё — тем самым, что она с детства ассоциировала с защитой. Брат обнял её — сильно, но очень бережно, словно боялся сломать, — прижал к своей широкой груди и замер так на несколько долгих секунд. Союн закрыла глаза и вдохнула этот запах — запах безопасности. — С днём рождения, Союн, — сказал он тихо, почти шёпотом, так, чтобы слышала только она. Его голос был низким и чуть хрипловатым. — Я горжусь тобой. Ты даже не представляешь, как сильно. Каждый день. С того самого дня, как ты родилась. И от этих простых, незамысловатых слов, сказанных без пафоса и громких фраз, у неё защипало в глазах, а в горле встал комок, который она никак не могла проглотить. Когда Чонгук разжал объятия и отступил на шаг, его место тут же заняла Миён. Она налетела на Союн с радостным, пронзительным визгом, который, казалось, мог бы разбить стекло, с распущенными, разлетающимися во все стороны волосами и запахом каких-то цветочных духов, которые окутали всё вокруг. Она стиснула Союн в объятиях с такой силой, что у той затрещали рёбра. — С днём рождения, красавица!!! — закричала Миён. — Шестнадцать — это только начало!!! Ты теперь взрослая!!! Я так рада, что ты у нас есть!!! Ты самая классная, самая красивая, самая сильная!!! Ты даже не представляешь, что мы тут готовили!!! Я чуть с ума не сошла, пока всё это придумывала!!! А Хосок вообще чуть не умер, надувая шарики!!! — Я чуть не умер, надувая шарики!!! — раздался подтверждающий, полный наигранного страдания голос Хосока откуда-то из-за спин. — У меня до сих пор щёки болят, как у хомяка, который пытался запихнуть за щёки слишком много еды!!! Это был подвиг!!! Настоящий подвиг!!! Я требую медаль!!! — Языком ты работаешь не хуже, чем ртом, — флегматично заметил Юнги со своего места на диване, даже не повернув головы. — Так что не жалуйся. — Это разные мышцы!!! — возмутился Хосок. — Ты вообще не помогал, только спал и давал непрошенные советы! — Я медитировал над концепцией праздника, — невозмутимо ответил Юнги. — Это важнее физического труда. Пока они препирались, Намджун подошёл к Союн. Он двигался спокойно, без суеты, и в его глазах, тёмных и глубоких, читалась та самая мудрая, спокойная теплота, которая всегда исходила от него. Он не стал обнимать её — они не были настолько близки, — и сказал своим низким, обволакивающим голосом: — С днём рождения, Союн. Будь счастлива. Ты заслужила всё это. Каждый шарик. Каждую гирлянду. И даже Хосока, который чуть не умер, надувая их. — Эй! — снова возмутился Хосок, но уже без настоящей злости. — Спасибо, Намджун, — прошептала Союн, и он кивнул в ответ — коротко, но с достоинством. Когда очередь дошла до Юнги, он не встал с дивана. Просто лениво, почти нехотя приподнял руку в приветственном жесте, не отрывая затылка от подлокотника. На его бледном, вечно сонном лице не было ни тени улыбки, но Союн уже научилась читать его за эти месяцы. — С днём рождения, — сказал он без каких-либо эмоций, но она заметила, как уголок его губ едва заметно, почти микроскопически дрогнул вверх. — Расти большая. Живи спокойно. И не давай этому, — он мотнул подбородком в сторону Тэхена, который стоял у двери и наблюдал за происходящим, — садиться тебе на шею. — Эй! — возмутился Тэхен, отлепляясь от косяка. — Я вообще-то тут главный организатор! Между прочим! Это я всё это придумал! — Вот именно, — невозмутимо ответил Юнги и снова прикрыл глаза, словно разговор его утомил. — Я тебя предупредил. Ты свидетель. Последним — вернее, за миг до того, как черёд дошёл бы до Хосока, — к ней подскочил сам Хосок. Он буквально лучился энергией, глаза сияли, а улыбка была такой широкой, что, казалось, его лицо сейчас треснет пополам. Он схватил её руку и энергично, с чувством потряс. — С днём рождения, рыжая!!! Ты сегодня выглядишь просто сногсшибательно!!! Вэй, честно, я бы на твоём месте ревновал!!! Тут полно парней, а она такая красавица!!! — Хосок, у тебя вообще-то есть девушка, — заметил Тэхен с лёгкой угрозой в голосе. — Я в эстетическом смысле!!! В эстетическом!!! — быстро поправился Хосок и вдруг замялся, что было для него совершенно нехарактерно. Его улыбка стала чуть менее широкой, и он переступил с ноги на ногу. — Кстати... слушай, Союн. Тут такое дело... Я пришёл не один. Со мной кое-кто. Очень важный для меня человек. Моя девушка. Вы, кажется, знакомы. Она говорила. И я подумал... ну, может, это хороший повод... В общем, Ирэн! Ну подойди уже, не прячься там за моей спиной, как маленький испуганный зайчик! Я тебя уговаривал прийти, а ты опять прячешься! Из-за широкого плеча Хосока, словно робкая тень, нерешительно выступила девушка. Она двигалась неуверенно, мелкими, скованными шагами, словно каждый шаг давался ей с огромным трудом. Союн потребовалась всего секунда, чтобы узнать её, — и когда она узнала, её брови непроизвольно поползли вверх, а дыхание на мгновение перехватило. Ирэн. Та самая Ирэн, что училась на класс старше. Та самая, что когда-то — казалось, в прошлой жизни, — была частью компании, той самой компании, что смеялась над её потёртой формой, тыкала пальцами в рыжие волосы, распускала грязные слухи. Той самой, что когда-то стояла в кругу «чикуль» и презрительно улыбалась. Но это всё было в прошлом. В том прошлом, которое Союн уже почти отпустила. Сейчас перед ней стояла совершенно другая Ирэн. Её волосы — светло-русые, почти блондинистые, — были собраны в небрежный, растрёпанный хвост на затылке, из которого во все стороны выбивались пряди. Несколько тонких прядей прилипли ко лбу, ещё влажные от растаявшего снега. Глаза — холодного, серого оттенка, как зимнее море перед штормом, — смотрели куда-то в пол, в точку на ковре между её собственными ногами, избегая прямого контакта. Они казались слишком взрослыми, слишком старыми для её шестнадцатилетнего, всё ещё по-детски округлого лица. В них почти не было прежнего блеска, того самого, что Союн помнила с младших классов — только глубокая, застарелая усталость и что-то ещё, что-то похожее на боль, спрятанную очень далеко, но всё равно заметную. Она была худая — почти болезненно, до прозрачности. Ключицы выступали резко, остро, как лезвия ножей, и через тонкую, бледную кожу на висках просвечивала голубоватая сетка вен. Запястья, выглядывающие из-под вечно натянутых рукавов чёрного свитера, были тонкими, почти хрупкими — казалось, дотронься до них, и они сломаются, как сухие веточки. Кожа была бледной, почти белой. Под глазами залегли глубокие, почти чёрные круги — следы хронического недосыпа и нервного истощения. Казалось, она не спала нормально уже много недель. Но главная деталь — та, которую она, как ей казалось, тщательно скрывала ото всех, — была в её руках. Точнее, в том, что она с ними делала. Каждые несколько секунд, навязчиво, нервно, почти одержимо. Ирэн дёргала рукава своего свитера вниз. Натягивала их до самых костяшек пальцев, так что наружу выглядывали только кончики, и тут же, когда рукава самопроизвольно задирались от движения, снова тянула их вниз. Этот жест стал её неотъемлемой привычкой, её тиком, её вечным, неразлучным спутником. Союн знала — догадывалась, слышала обрывки слухов в школьных коридорах, — что скрывается под этими чёрными рукавами. Шрамы. В школе уже давно никто не травил Союн так, как раньше. После той драки с Хери, после вырванного клока волос и её дикого, почти звериного взгляда посреди коридора, все вдруг резко потеряли интерес к нёе ещё больше. Но Ирэн тоже изменилась, давно — она стала почти изгоем. Ходила одна, опустив голову, ни с кем не разговаривала. Даже бывшие подруги обходили её стороной, перешёптываясь за спиной. Союн не знала всех деталей — да и не лезла в чужую жизнь, — но слышала, что у Ирэн что-то случилось. Кажется, развод родителей. Или что-то хуже. Кто-то говорил, что её отец ушёл из семьи, кто-то — что мать попала в больницу. Подробности были размыты, но результат был налицо — перед ней стояла сломленная девушка. — Что ты тут делаешь? — вырвалось у Союн прежде, чем она успела подумать, прежде, чем успела прикусить язык. Это не было враждебно — скорее, искреннее, неподдельное, чистое недоумение. Она просто не ожидала увидеть здесь человека из своей школьной жизни, тем более — кого-то, кто когда-то был по другую сторону баррикад. Хосок, который всё это время переводил взгляд с одной девушки на другую, нахмурился. Его широкая улыбка дрогнула и слегка померкла, а брови сошлись на переносице. Он явно не ожидал такой реакции. — Подождите, — сказал он медленно, переводя взгляд с Ирэн на Союн и обратно. — Вы что, не ладите? Что не так? Ирэн говорила, что вы знакомы, что вы учитесь в одной школе, но я думал, это в хорошем смысле. Типа, школьные подруги или что-то такое. А вы что, ссорились? Из-за чего? — Я предупреждала тебя, Хосок, — тихо, почти шёпотом произнесла Ирэн, и её голос был низким, глуховатым, совершенно лишённым тех резких, звонких ноток, которые Союн помнила. — Я говорила тебе, что она не будет рада меня видеть. Я много раз говорила. Я не хотела идти. Но ты настоял. Ты сказал, что это важно для тебя. — Ирэн — моя девушка, — пояснил Хосок, и его лицо вдруг из весёлого и беззаботного стало совершенно серьёзным, даже суровым. Таким она его ещё не видела. — И я подумал — раз вы учитесь в одной школе, раз вы почти ровесницы... — На год, — тихо поправила Ирэн, не поднимая глаз. — Я на год старше неё. Но это неважно. — Я знаю, кто она, — снова заговорила Ирэн, и на этот раз её голос дрогнул по-настоящему. Она заставила себя поднять глаза и впервые за всё время посмотрела на Союн прямо, не отводя взгляда. В её серых, блёклых, как зимнее небо, глазах стояла целая буря эмоций — стыд, такой глубокий, что он почти граничил с физической болью, страх, что её сейчас выгонят, и какая-то обречённая, безвольная покорность судьбе. — Я знаю, что ты не хочешь меня видеть. Я понимаю. Честно. Я бы сама на твоём месте не хотела. То, что я делала — это непростительно. Я пойду, если нужно. Скажи только слово — и меня здесь не будет. Это твой праздник, твой день рождения. Ты заслужила его, правда заслужила. Я не хочу портить тебе такой день своим присутствием. Повисла пауза. Тяжёлая, густая, почти осязаемая. В комнате стало так тихо, что было слышно, как за окном падают и шуршат по стеклу снежинки. Даже музыка, казалось, стала тише из уважения к этому моменту. Все замерли. Хосок стоял с напряжённым, застывшим лицом, готовый ко всему. Чимин перестал улыбаться и посмотрел на Союн с тревогой. Чонгук слегка напрягся, готовый вмешаться, если потребуется. Даже Юнги, казалось, приоткрыл один глаз. Тэхен молча стоял у двери, и его взгляд был прикован к Союн — он ждал её решения, каким бы оно ни было. Союн смотрела на Ирэн. На это бледное, измученное лицо, на эти дрожащие губы, на этот взгляд, полный стыда и страха. И думала. Она вспоминала их прежние стычки. Вспоминала, как другие были зачинщиками, а Ирэн просто стояла рядом и молчала, иногда поддакивая, иногда отводя глаза. Вспоминала, как пару раз Ирэн не смеялась вместе со всеми, когда её унижали. Как однажды, столкнувшись с ней нос к носу в школьном туалете, Ирэн просто молча вымыла руки и ушла, не сказав ни слова. Она знала, что сейчас у Ирэн всё плохо. Знала, что её семья развалилась. Что она практически ни с кем не общается. Что кто-то видел её плачущей в пустой раздевалке после физкультуры. Глядя сейчас на эту сломленную, измученную девушку, которая боялась поднять глаза и ждала приговора, Союн понимала: та Ирэн, что когда-то стояла рядом с Хери, больше не существует. Она исчезла. Осталась только эта — перепуганная, одинокая, отчаянно нуждающаяся в прощении. — Нет, — сказала Союн. Спокойно. Твёрдо. Ирэн вздрогнула, как от удара, и уже сделала шаг назад, к двери, готовая уйти. Хосок опустил плечи, его лицо вытянулось. — Оставайся, — закончила Союн. Ирэн замерла на полушаге. Её серые, выцветшие глаза на мгновение расширились, став почти нормального размера, а не вечно прищуренными. В них мелькнуло что-то — смесь недоверия, шока и робкой, едва зарождающейся, почти болезненной надежды. — Правда? — прошептала она одними губами. — Ты... ты не шутишь? Ты серьёзно? После всего, что было? — Правда, — Союн кивнула. Она не улыбалась, но в её голосе не было и враждебности. — Я не ожидала тебя увидеть здесь, вот и всё. Это было неожиданно. Но я рада, что кто-то из школы пришёл ко мне. Правда рада. Оставайся. Давай... давай попробуем начать сначала. Ирэн ничего не ответила — просто слабо, едва заметно кивнула и снова опустила глаза в пол, не в силах выдержать этот момент. Но Союн увидела, как её пальцы, всё это время судорожно теребившие и натягивавшие край рукава, наконец замерли и расслабились. Плечи чуть опустились, сбрасывая невидимый, но такой тяжёлый груз. Хосок шумно, с облегчением выдохнул — кажется, он всё это время не дышал, — и украдкой показал Союн большой палец поднятый вверх. Его глаза снова засияли, а улыбка вернулась на место, став ещё шире прежней. Тэхен, который всё это время стоял у двери, молча наблюдая за сценой и готовый вмешаться при малейшем намёке на конфликт, удовлетворённо кивнул. Он знал, что Союн справится. Знал, что она сильнее, чем кажется. — Так, — сказал он, отлепляясь от косяка и делая шаг вперёд, — а теперь, когда все всё выяснили и все всех простили, у меня есть кое-что для именинницы. Личное. Так что, народ, не скучайте без нас пару минут. Мы скоро. Он взял Союн за руку — его ладонь была тёплой и сухой, и от этого простого прикосновения по её телу пробежала знакомая дрожь, — и увлёк её за собой в сторону кухни, подальше от посторонних глаз. Закрыл за ними дверь, отрезая звуки праздника, и в комнате сразу стало тихо. Только её сердце гулко стучало в груди. — С днём рождения, Союн, — сказал он, протягивая ей коробку. Его голос звучал не так, как обычно. Без привычного нахальства, без развязности. Мягче. Теплее. Она взяла коробку дрожащими пальцами и осторожно, чтобы не порвать красивую серебристую бумагу, развернула. Под бумагой обнаружилась картонная коробка. Она подняла крышку и замерла. Ноутбук. Новый. Не самый дорогой — она сразу поняла это по логотипу, по модели, — но и не дешёвый. Хороший, добротный, крепкий ноутбук. Такой, который прослужит не один год. Такой, о котором она могла только мечтать. — Вэй... — её голос дрогнул и сорвался. Она подняла на него глаза, полные слёз, которые уже невозможно было сдерживать. — Это... это слишком. Этого не может быть. Ты и так потратился на праздник — шары, гирлянды, торт, закуски, всё это... Ты не должен был дарить мне такой дорогой подарок. Я не могу его принять. Это неправильно. Это слишком дорого. Я просто не могу. — Можешь, — он усмехнулся своей знакомой, нахальной усмешкой, но в его глазах была только теплота. — И примешь. Без вариантов. — Нет, правда, Вэй... — она замотала головой, чувствуя, как слёзы наконец прорываются наружу. — Я не заслужила всего этого. Ни праздника, ни этого подарка. Я... Он не дал ей закончить. Наклонился и быстро, почти невесомо, нежно поцеловал её в губы — просто лёгкий, короткий чмок, словно ставил точку в её возражениях. Этого было достаточно, чтобы она замолчала. — Слушай сюда, лисичка, — сказал он, глядя ей прямо в глаза и всё ещё держа её лицо в своих ладонях. — Это не дорогой подарок. Это нормальный подарок на шестнадцатилетие. Поверь мне. Я знаю, что говорю. И если ты его не возьмёшь — если ты сейчас скажешь «нет», — я пойду и куплю тебе что-то ещё более дорогое. Что-то, что будет стоить в два раза, нет, в три раза больше. А если ты откажешься и от этого — я куплю ещё более дорогое. И буду делать так до тех пор, пока ты не примешь чёртов подарок, потому что я упрямый, как сто ослов, и ты это знаешь. Так что давай облегчим друг другу жизнь, и ты просто примешь этот ноутбук. Договорились? — Ты... ты невозможный, — прошептала она, чувствуя, как по щекам текут горячие, солёные слёзы. — Ты просто невозможный человек, Ким Тэхен. — Я знаю, — ответил он и улыбнулся. — Это моя лучшая черта. Так мне все говорят. И тут она сломалась. Слёзы, которые она сдерживала весь день наконец прорвались наружу, и она заплакала. Тихо, беззвучно, только плечи вздрагивали. Она уткнулась лицом в его плечо, в его кожаную куртку, пахнущую табаком и морозным воздухом, и плакала, а он просто стоял и обнимал её. — Эй, — прошептал он, гладя её по рыжим волосам. — Ты чего? Это же праздник. День рождения. Не плачь. Я не для того всё это устраивал, чтобы ты плакала. — Это от счастья, — прошептала она, не отрывая лица от его куртки. — Я просто... я не думала, что у меня когда-нибудь будет такой день рождения. Я не думала, что кто-то может сделать для меня что-то подобное. Я не думала, что меня можно так любить. Спасибо тебе. За всё. — Не за что, лисичка, — он поцеловал её в макушку. — Это только начало. Дальше будет ещё лучше. Я тебе обещаю. Они простояли так ещё несколько минут — просто обнявшись, — а потом он взял её за руку и вывел обратно в гостиную, где их встретили радостными возгласами. Она всё ещё вытирала слёзы, но теперь это были совсем другие слёзы. И началось главное. Церемония вручения подарков. Первым, кто подошёл к ней с большим, красиво упакованным свёртком, был Намджун. Он протянул его Союн с лёгкой, тёплой улыбкой и сказал: — Это от меня и Юнги. Точнее, идея была моя, деньги наши общие, а Юнги внёс моральную поддержку. Он говорил, что дарить подарки — это буржуазный пережиток, но в итоге скинулся. — Я просто хотел, чтобы он от меня отстал, — лениво прокомментировал Юнги с дивана. — Если бы я не скинулся, он бы читал мне лекции о важности праздников ещё месяц. Союн развернула свёрток — внутри оказался набор качественных канцелярских принадлежностей. Ручки, карандаши, маркеры, блокноты — всё в одной цветовой гамме, явно подобранное с большим вкусом. Это было неожиданно и очень практично. — Это для школы, — пояснил Намджун. — Хорошие инструменты никогда не помешают. А это, — он указал на маркеры, — для твоих рисунков. Вэй говорил, ты любишь рисовать. — Спасибо, — искренне сказала Союн, прижимая набор к груди. — Это правда очень нужно. Следующим был Хосок. Он вышел вперёд, держа за спиной что-то, что явно пытался скрыть, и широко, загадочно улыбался. — Итак! — провозгласил он. — Мой подарок — самый лучший! Я долго думал, что подарить такой классной девушке, и решил, что банальные вещи — это не для меня! Он вытащил из-за спины... пару ярких, неоновых кроссовок. Они светились в тёмноте — буквально. Оранжевые с кислотно-зелёными вставками, с толстой подошвой и светящимися шнурками. — Это кроссовки со светодиодами! — гордо объявил он. — Их можно заряжать от USB, и они светятся в темноте! Ты будешь самой заметной девушкой в школе! И на районе! И вообще везде! В комнате повисла короткая пауза. Чимин заржал первым, за ним — Миён. Чонгук прикрыл глаза рукой. Юнги, не открывая глаз, пробормотал: «Хосок, ты вообще думал, когда выбирал?» Даже Намджун улыбнулся. Ирэн, стоявшая за плечом Хосока, тихо, почти неслышно хихикнула — и этот звук был, пожалуй, самым неожиданным за весь вечер. — А что?! — возмутился Хосок. — Они крутые! Я себе такие же купил! Только синие! Мы будем парой! — Ты — и чувство стиля — две вещи несовместимые, — флегматично заметил Юнги. Но Союн взяла кроссовки, рассмотрела их и улыбнулась — искренне и широко. — Спасибо, Хосок. Это... очень необычно. Я буду носить их с гордостью. — Правда?! — он просиял. — Слышали?! Она будет носить! А вы все — просто завидуете! Чимин подошёл к ней, немного смущённо улыбаясь, и протянул небольшой, мягкий на ощупь свёрток. — Это от меня, — сказал он. — Я не очень умею выбирать подарки, так что не суди строго. Просто подумал, что тебе пригодится. Она развернула — внутри был тёплый, невероятно мягкий, пушистый плед. Рыжего цвета, почти такого же, как её волосы. — Чтобы ты не мёрзла, — пояснил Чимин. — Когда спишь. Или когда болеешь. Или когда просто грустно. В общем, всегда. — Чимин... — она провела рукой по мягкой ткани. — Он такой тёплый. Спасибо. Он обнял её — быстро, крепко, — и отступил, явно довольный. Миён подошла с загадочной улыбкой и протянула ей коробочку, перевязанную тонкой алой ленточкой. — Это, — сказала она, — особенный подарок. Но он не для всех. Так что... — она наклонилась к самому уху Союн, и её голос стал тихим, заговорщическим: — Открой его, когда все уйдут. Хорошо? Это личное. Девчачье. Союн кивнула, чувствуя, как любопытство разгорается внутри. Ей было дико интересно, что же в этой коробочке, но она уважала просьбу Миён. Ирэн тоже подошла. Она двигалась неуверенно, и её рука, протягивающая брендовую серую сумку, заметно дрожала. — Это тебе, — сказала она тихо. — Я не знала, что подарить. Мы не очень близки... вернее, совсем не близки. Но я подумала, что это может тебе понравиться. Если нет — выброси. Я не обижусь. Союн взяла сумку в руки. Серая кожа была гладкой и дорогой на ощупь, фурнитура серебрилась в свете ламп, а внутри ещё сохранился лёгкий запах универмага — смесь новой кожи и чего-то цветочного. Это была та самая сумка, которую отец подарил Ирэн после скандала с Хэвон. Та самая, которую она швырнула в его молодую жену, которую потом молча приняла обратно и поклялась никогда не носить. Она пролежала в шкафу три месяца — ненужная, нелюбимая, пахнущая компромиссом. — Это брендовая, — сказала Ирэн, не поднимая глаз. — Мне её подарил отец. Но я её никогда не носила. Она... она для меня слишком тяжёлая. Не физически. Просто... — Она не договорила. — Ты заслуживаешь хороших вещей. Союн смотрела на сумку, на серебристую фурнитуру, на идеальные швы, и чувствовала, как внутри что-то оттаивает. Это был дорогой подарок. Но не цена делала его ценным. А то, что Ирэн отдала ей то, что у неё было — не купленное специально, а хранившееся в шкафу как напоминание. Она решила превратить это напоминание в подарок. В символ. — Спасибо, — сказала Союн. — Я буду носить. Честно. Ирэн подняла глаза — и на этот раз в них не было страха. Только осторожная, робкая надежда. Последним подошёл Чонгук. Он молча взял её за руку и вложил в ладонь маленькую коробочку. — Открой сейчас, — сказал он. Она осторожно развернула обёртку, подняла крышечку и ахнула. На чёрном бархате лежала тонкая, изящная золотая цепочка с маленьким, аккуратным сердечком. Оно было простым, без камней, без гравировки, но именно в этой простоте было столько красоты, что у неё перехватило дух. — Чонгук... — она подняла на брата глаза, полные слёз опять, сколько можно! — Это же... это золото. Настоящее. Ты где... — Я давно откладывал, — сказал он, и в его голосе была та самая сталь, которая всегда появлялась, когда он говорил о важном. — На твоё шестнадцатилетие. Хотел, чтобы у тебя было что-то красивое. Что-то, что останется с тобой надолго. Что-то, что никто не сможет у тебя отнять или пропить. — При этих словах его взгляд на мгновение стал жёстким, но тут же смягчился. — Носи. И помни: ты этого достойна. Она бросилась к нему в объятия и разревелась в голос. Он обнял её — крепко, как в детстве, — и так они стояли несколько мгновений. — Простите, — сказала она, отстраняясь и вытирая слёзы рукавом. — Я, наверное, выгляжу как плакса. Весь вечер реву. — Ты выглядишь как именинница, — авторитетно заявил Чимин. — Имеешь полное право реветь. Хоть до утра. Мы не против. — Только не утопи торт слезами, — пробормотал Юнги. Потом они сели за стол. Тэхен с громким, торжественным хлопком открыл первую бутылку шампанского — пробка вылетела и ударилась в потолок, пена брызнула в стороны, и все радостно закричали. Для девушек — шампанское и коктейли, для мужчин — водка и виски. Зазвучала музыка — кто-то включил плейлист, и комната наполнилась ритмичными битами. Начались разговоры, шутки, смех. Чимин рассказывал очередную невероятную историю из их с Чонгуком рабочей жизни, и все смеялись до слёз. Хосок пытался научить Ирэн танцевать прямо посреди комнаты, и она, сначала смущаясь, в итоге расслабилась и даже позволила себе улыбнуться. Миён спорила о чём-то с Намджуном, размахивая бокалом. Юнги... спал в кресле, но теперь уже никто не сомневался, что он всё слышит. Было тепло, уютно, по-домашнему. Именно так, как и должно быть в день рождения. В один момент Союн почувствовала, что ей нужно немного побыть одной — слишком много эмоций для одного вечера. Она взяла пачку сигарет, лежащую на подоконнике, и тихо выскользнула на маленький балкон. Холодный декабрьский воздух обжёг лицо, но это было приятно — он охлаждал разгорячённую кожу и прояснял мысли. Она закрыла за собой дверь и прислонилась к перилам, глядя на заснеженный двор внизу. Снег всё ещё падал — крупные хлопья кружились в свете фонаря, словно танцуя. Она достала сигарету, прикурила и затянулась, выпуская дым в холодное небо. На душе было странно — смесь счастья, благодарности и какой-то светлой, почти приятной грусти. Дверь за её спиной скрипнула. Она обернулась. На балкон, ёжась от холода, вышла Ирэн. Она мялась у двери, словно не решаясь подойти ближе, и её дыхание вырывалось облачками белого пара. — Можно? — спросила она тихо, почти робко. — Можно, — ответила Союн, отодвигаясь к перилам и освобождая место. Они стояли молча несколько минут. Только снег падал, и дым от сигареты Союн поднимался вверх, растворяясь в темноте. Молчание не было неловким — скорее, задумчивым. — Я хотела извиниться, — наконец заговорила Ирэн. — За всё. За то, что было в школе. За то, что всегда стояла рядом и молчала. За то, что смеялась, когда они оскорбляли тебя. За то, что ничего не делала, чтобы остановить это. Я знаю, что это не оправдание. Нет оправдания тому, что я делала — или чего не делала. Я просто... я была слабой. Мне было страшно. Я думала, если я выступлю против них, они начнут травить и меня тоже, и тогда я останусь совсем одна. А теперь... — она горько усмехнулась, — теперь я и так одна. Они все отвернулись от меня, когда у меня начались проблемы. Карма, наверное. Союн молчала, выдыхая дым. — Я много думала об этом, — продолжила Ирэн. — Особенно в последние месяцы. Когда мой отец ушёл из семьи, когда я осталась одна в пустой квартире... я вдруг поняла, каково это — быть одной. Каково это — когда тебя все презирают. Каково это — когда ты никому не нужна. И я вспомнила тебя. Вспомнила, как мы смеялись над тобой. Как я стояла и улыбалась, пока о тебе говорили все эти ужасные вещи. И мне стало так стыдно, так противно от самой себя, что я... — она замолчала, и её рука непроизвольно дёрнулась к рукаву, но она остановила себя. — Это в прошлом, — сказала Союн. Она говорила тихо, но твёрдо. — То, что было тогда — в прошлом. Я не держу на тебя зла. Правда. Ты была другой. Я была другой. Мы обе изменились. И... — она повернулась и посмотрела Ирэн прямо в глаза. — Наши парни — хорошие друзья. Если Хосок любит тебя, значит, ты не плохой человек. Хосок вообще идиот, но он разбирается в людях. Ирэн издала короткий, похожий на смешок звук. В её глазах блеснули слёзы — но теперь это были другие слёзы. Не от боли. От облегчения. — Ты правда так думаешь? — Правда. Они постояли ещё минуту, глядя на падающий снег, а потом Ирэн вдруг шагнула вперёд — неловко, неуклюже, — и обняла её. Это объятие было совсем не таким, как у Миён или Чимина. Оно было робким, осторожным, словно Ирэн боялась, что её оттолкнут. Но Союн не оттолкнула. Она обняла в ответ — и почувствовала, как плечи Ирэн мелко дрожат. — Спасибо, — прошептала Ирэн. — Я не заслужила этого. Но спасибо. Когда они вернулись в комнату, раскрасневшиеся от холода, никто не спросил, где они были так долго. Только Хосок бросил на Ирэн тёплый, ободряющий взгляд и протянул ей бокал с шампанским. Тэхен посмотрел на Союн и едва заметно улыбнулся. Застолье продолжалось. Звучали тосты, лилась музыка, кто-то уже танцевал. Союн сидела на диване, прижавшись к Тэхену, и смотрела на всех этих людей — на брата, который наконец-то расслабленно улыбался, что-то обсуждая с Намджуном. На Чимина, который в красках рассказывал очередную историю Миён, активно жестикулируя. На Хосока, который кормил Ирэн тортом с ложечки, а та смущённо улыбалась. На Юнги, который открыл один глаз и наблюдал за происходящим. И чувствовала, как внутри разливается тепло — глубокое, спокойное, всеобъемлющее. Это была её семья. Не та, что дана по крови. А та, которую она выбрала сама. Та, которая выбрала её. Это был лучший день в её жизни. Самый лучший.