Лисичка

Nervous - the neeighborhood (slowed)

Когда за последним гостем закрылась дверь, и в квартире воцарилась та особенная, глубокая тишина, какая бывает только после шумного праздника, Союн ещё несколько минут стояла у окна, глядя на падающий снег. Белые хлопья кружились в свете уличного фонаря, словно танцуя свой последний ноябрьский танец. В комнате всё ещё витал сложный, многослойный запах — смесь шампанского, сигаретного дыма, шоколадного торта, виски и духов Миён. Гирлянды на стенах продолжали мерцать своим тёплым, золотистым, чуть приглушённым светом, отбрасывая на потолок причудливые, дрожащие тени. Воздушные шары всё так же парили под потолком, лениво покачиваясь на своих атласных ленточках, словно разноцветные облака, запертые в четырёх стенах. На столе ещё стояли остатки праздничного ужина, а в углу возвышалась гора подарков, которую она до сих пор не могла осознать как свою. Тэхен проводил последнего гостя — Юнги, который, даже не попрощавшись, просто поднял руку в своём привычном, ленивом приветственно-прощальном жесте и исчез за дверью, словно призрак, — и теперь стоял, прислонившись плечом к дверному косяку, скрестив руки на груди. Он смотрел на неё. Просто смотрел. На её растрёпанные рыжие волосы, в которых путался мягкий свет гирлянд, создавая эффект светящегося ореола. На её уставшее, но такое счастливое, такое умиротворённое лицо, раскрасневшееся после шампанского и смеха. На её плечи, которые она слегка подрагивала от холода, проникающего сквозь щели в старой оконной раме. Он подошёл сзади — тихо, почти бесшумно, как хищник, каким он когда-то ей показался в их первую встречу, — и обнял её за талию, прижимая к себе. Его ладони — большие, тёплые, с чуть шершавой кожей от работы — легли на её плоский живот поверх тонкой ткани школьной блузки, и она тут же накрыла их своими, переплетая пальцы. От него пахло табаком — он только что курил на балконе, провожая гостей, — виски, которое они пили за столом, и чем-то ещё, тем самым, что она давно и прочно называла про себя «запахом дома». Запахом, от которого её сердце начинало биться ровнее. — Ну что, лисичка, — прошептал он ей в макушку, касаясь губами рыжих прядей, которые пахли ванилью — её новым гелем для душа. — Как тебе твой шестнадцатый день рождения? Не зря мы с Хосоком чуть не умерли, надувая шары? — Это был лучший день рождения в моей жизни, — ответила она, не открывая глаз, и откинула голову назад, прижимаясь затылком к его плечу, чувствуя, как его дыхание щекочет ей висок. — Я никогда не думала, что у меня может быть такой день рождения. Никогда в жизни. Даже в мечтах не представляла ничего подобного. Никто и никогда... — её голос дрогнул, но она справилась, — никто и никогда не делал для меня столько. Столько всего. Я даже не знаю, что говорить. — Это только начало, — сказал он, и его голос, низкий и уверенный, прозвучал как обещание. Клятва. — Дальше будет только лучше. Обещаю тебе, лисичка. У тебя будет всё. Она вдруг развернулась в его руках — резко, порывисто, стремительно, — и обняла его. Не так, как обнимала обычно — не как девушка, которая хочет поцелуя или ласки. А как ребёнок, который прижимается к единственному взрослому, способному защитить от всего мира. Она уткнулась лицом в его грудь, в мягкую, чуть пахнущую потом и его запахом ткань футболки, и вдохнула. Её руки обвили его талию с такой силой, словно она боялась, что он сейчас исчезнет, растворится в воздухе, окажется сном, миражом, плодом её воображения. Тэхен на мгновение замер, а потом его руки легли на её спину — одна между лопаток, вторая чуть ниже, на пояснице. Он начал медленно, почти невесомо гладить её по голове, запуская пальцы в рыжие пряди, распутывая их, успокаивая, перебирая волосок за волоском. — Спасибо тебе, — прошептала она куда-то в его футболку, и её голос звучал глухо и дрожал. — Спасибо за всё. За праздник. За подарки. За то, что позвал всех. За то, что сделал всё это для меня. Я не знаю, что я сделала, чтобы заслужить тебя. Я ничего такого не делала. Я просто... я. — Ты просто была собой, — ответил он, продолжая гладить её по голове, и его пальцы массировали кожу головы лёгкими, круговыми движениями, от которых она почти мурлыкала. — Это самое сложное. И самое ценное. Ты даже не представляешь, сколько людей вокруг притворяются. А ты — настоящая. С первой секунды. С того самого дня, когда послала меня куда подальше на своей улице. — Ты потратил столько денег, — она всё ещё не поднимала лица, и её слова были приглушены тканью. — Ты потратил столько времени, столько сил. Ты привлёк всех своих друзей. Ты заставил Миён рисовать плакаты, а Хосока — надувать шары, пока он не посинел. Ты сделал для меня то, чего не делал никто и никогда за всю мою жизнь. Я... я не знаю, как тебя отблагодарить. Я не представляю, что я могу дать тебе взамен. — Лисичка, — он мягко взял её за подбородок — кончиками пальцев, осторожно, — и заставил посмотреть на него. Её глаза были влажными, но она не плакала — просто влажно блестели в свете гирлянд. — Ты заслужила намного большего, чем я сделал. Этот праздник — это вообще минимум. Базовая программа. Я хотел дать тебе то, чего у тебя никогда не было. Просто нормальный, человеческий день рождения. И я рад, что получилось. А благодарить меня не надо. Ты меня каждый день благодаришь тем, что ты есть. Тем, что просыпаешься рядом. Тем, что улыбаешься мне. Поняла? Она слабо, мелко кивнула и снова уткнулась в его грудь, на этот раз — в изгиб между плечом и шеей, где его запах был самым сильным. Он обнял её крепче, прижимая к себе, и стоял так, пока она не перестала дрожать. — Ладно, — сказала она наконец, отстраняясь и вытирая глаза рукавом. — Хватит сантиментов. Надо убраться. Тут такой бардак. Посмотри — тарелки, стаканы, крошки от торта везде, кто-то пролил шампанское на скатерть, фантики от конфет по всей комнате. Я не могу оставить это до завтра, меня совесть замучает. Ты и так всё сделал, так что давай я хотя бы уберу. Это единственное, чем я могу быть полезной. — Ты с ума сошла? — он приподнял бровь, и на его лице появилось знакомое нахальное выражение. — У тебя день рождения вообще-то. Именинница не убирает. Это всемирный закон. Садись на диван и ничего не трогай. Я сам. — Мой день рождения уже закончился, — она кивнула на часы, висящие на стене, которые показывали половину первого ночи. — Уже завтра. Вернее, уже сегодня. Так что теперь я — обычный человек и могу убираться наравне со всеми. И вообще, ты и так наготовил гору еды, надувал шары и клеил гирлянды, пока я сидела в школе и ничего не подозревала. Дай мне хоть что-то сделать. — И что ты предлагаешь? — он скрестил руки на груди, и на его лице появилось то самое упрямое выражение. — Мы сделаем это вместе, — сказала она тоном, не терпящим возражений. — Ты собираешь тарелки и стаканы и несёшь их на кухню. Я — мою. Ты собираешь мусор и выкидываешь. Я протираю стол от крошек и отмываю скатерть. Идёт? — Я всё ещё считаю, что это неправильно, — проворчал он. — Ты должна отдыхать. — А я считаю, что ты слишком много споришь, — она упёрла руки в бока. — Идёт или нет? — Ладно, — он театрально, преувеличенно тяжело вздохнул, как человек, которого заставляют делать нечто невыносимое. — Но если ты устанешь — сразу же прекращаем. Без возражений. Поняла? — Договорились. Иди за тарелками. Следующие полчаса они провели за уборкой, и это оказалось на удивление уютно и почти медитативно. Союн стояла у раковины, закатав рукава до локтей, и тщательно, с усердием отмывала тарелки от остатков шоколадного крема, засохшего теста и масляных разводов. Горячая вода приятно согревала замёрзшие пальцы, а пар от мыльной воды поднимался вверх, запотевая окно над раковиной. Тэхен курсировал между кухней и комнатой, словно челнок, принося ей всё новые и новые партии грязной посуды. Помимо тарелок были ещё бокалы — высокие, на тонких ножках, — столовые приборы, салатницы из-под чипсов и орешков, кружки из-под чая и кофе. Одновременно с этим он убрал остатки огромного торта в холодильник — там ещё оставалась почти половина, — аккуратно сложил все подарки в ровную, красивую стопку в углу комнаты, собрал пустые бутылки из-под шампанского, водки и виски в большой чёрный мусорный пакет, чтобы выбросить утром, не привлекая внимания соседей. Он снял со стола испачканную белую скатерть и замочил её в тазу в ванной, чтобы пятна от вина и крема отошли. Крошки и фантики с пола он подмёл стареньким, потрёпанным веником, найденным в глубинах кладовки. — Ты знаешь, что у тебя есть веник? — спросила Союн, вытирая очередную тарелку и ставя её на сушилку. — Я думала, ты о его существовании вообще не догадываешься. Что ты просто ждёшь, пока грязь сама исчезнет. — Я и не догадывался, — честно признался он, сметая крошки в совок. — Его Намджун принёс месяц назад. Сказал, что в доме должен быть порядок, и что мне пора учиться взрослой жизни. Я не стал спорить — с Намджуном спорить бесполезно. — Мудрый человек. Намджун, в смысле. Не ты. — Я знаю. Я вообще удивляюсь, как он до сих пор с нами возится. Когда последняя тарелка заняла своё законное место на деревянной сушилке, а последняя крошка от шоколадного печенья отправилась в мусорное ведро, Союн вытерла руки кухонным полотенцем и оглядела комнату. Она сияла чистотой и выглядела даже уютнее, чем до праздника — может быть, потому что теперь здесь был идеальный порядок, контрастировавший с недавним хаосом. — Готово, — сказала она с чувством выполненного долга. — Теперь можно отдыхать. И ни о чём не думать. — Отличная идея, — Тэхен хрустнул шеей, разминая затёкшие мышцы. — Я пока покурю на балконе, у меня там сигареты остались. А ты можешь пока в душ сходить, если хочешь. Ванная в твоём полном распоряжении. Полотенце на вешалке. Союн кивнула и направилась в коридор за рюкзаком. Когда она проходила мимо стопки подарков, её взгляд упал на ту самую небольшую коробочку, перевязанную тонкой алой атласной ленточкой. Подарок Миён. Тот самый, который она велела открыть, когда все уйдут. Что ж, все ушли. Глубокая ночь. Самое время. Она взяла коробочку, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее от смеси любопытства и какого-то смутного предчувствия, и пошла в ванную, плотно закрыв за собой дверь и защёлкнув щеколду. В ванной было тепло и слегка влажно — Тэхен, видимо, недавно мыл здесь руки после уборки. Зеркало над раковиной было слегка запотевшим. Она присела на прохладный край старой чугунной ванны, застеленной чистым ковриком, и аккуратно, почти благоговейно, словно боясь повредить содержимое, развязала ленточку. Та соскользнула с тихим шуршанием. Она подняла крышку с коробочки. Заглянула внутрь, раздвигая слои тонкой папиросной бумаги. И замерла. Застыла, не в силах отвести взгляд. Внутри, на мягкой, нежно-кремовой папиросной бумаге, лежал комплект нижнего белья. Изумрудного цвета — точно такого же глубокого, драгоценного оттенка, как то платье, которое Миён одолжила ей для клуба в тот самый вечер. Глубокий, насыщенный, переливающийся при любом движении. Лифчик был из тончайшего, почти невесомого шёлка, нежно мерцающего в свете лампы над зеркалом, с изящным, замысловатым чёрным кружевом по краям чашечек. Кружево было таким тонким, таким искусным, что казалось паутинкой, сотканной каким-то безумным ювелиром. Трусики — такого же ослепительного изумрудного цвета, с такими же кружевными вставками по бокам, почти полностью прозрачные, не скрывающие ничего, а лишь дразнящие воображение. А под ними, сложенный отдельно, с величайшей аккуратностью, лежал пеньюар — длинный, струящийся, полностью прозрачный, из тончайшего шёлка, который должен был окутывать тело, словно утренний туман, ничего не пряча, но всё подчёркивая. Союн смотрела на этот комплект, и её сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь пульсом в висках. Она никогда в жизни не держала в руках ничего подобного. Ничего настолько красивого. Настолько дорогого на вид. Настолько вызывающе, откровенно сексуального. Это было... искусство. Эротическое искусство. Её дрожащие пальцы нащупали на самом дне коробочки аккуратно сложенный листок кремовой бумаги. Она вытащила его и развернула. Там был почерк Миён — узнаваемый, с её фирменными завитушками, с крошечными сердечками над буквами «i» и смешными рожицами на полях. «Дорогая моя Союн! С днём рождения тебя! Шестнадцать — это офигенный возраст. Возраст, когда всё только начинается. Серьёзно, всё. И я подумала: каждая девушка заслуживает чувствовать себя красивой, желанной, уверенной в себе и абсолютно неотразимой. Особенно в такой важный момент. Этот комплект — не просто бельё. Это твоя тайная броня. Надень его и просто знай: ты сразишь любого наповал. И небольшая, но очень важная инструкция по применению. Шаг первый: примешь душ. Шаг второй: наденешь всё это на себя. Шаг третий: просто выйдешь к нему. Медленно. Ничего не говори. Не надо слов. Просто дай ему посмотреть на тебя. Остальное сделает природа. И этот комплект. Действует безотказно, проверено. P.S. Расскажешь потом, как всё прошло! Или не рассказывай — я по твоему счастливому лицу завтра сама всё пойму ;) Твоя старшая сестра по разуму, Миён» Союн дочитала записку и почувствовала, как её щёки заливает густой, обжигающий, почти болезненный румянец. Он распространился от щёк к ушам, к шее, к груди. Она перечитала последнюю строчку ещё раз и снова покраснела. Потом посмотрела на комплект. На эти кружева, которые ничего не скрывали. На этот прозрачный пеньюар, который был откровеннее полной наготы. Она представила себя в этом — и её бросило в жар, а низ живота свело сладким спазмом. Но она хотела этого. Она отчаянно, до дрожи, до мурашек хотела этого. Она ждала этого дня — ждала с того самого момента, как Тэхен сказал, своим твёрдым голосом, что не прикоснётся к ней до её шестнадцатилетия. Она считала дни. Сначала — с трепетным нетерпением. Потом — с нарастающей тревогой: а вдруг он передумает? А вдруг она ему разонравится? А вдруг что-то случится? Но теперь, когда этот день настал, когда часы пробили полночь и ей официально, окончательно, бесповоротно исполнилось шестнадцать, она не собиралась ждать ни минутой дольше. Она хотела его. Всего. Целиком. Без остатка. Без всяких «но». Она хотела, чтобы он стал её первым мужчиной. И последним. На всю жизнь. Она сделала глубокий, почти судорожный вдох, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Выдохнула, чувствуя, как выходит напряжение. И начала приготовления. Первым делом — зубы. Она тщательно, до зеркального блеска, в течение нескольких минут чистила их своей щёткой, которая уже месяц хранилась здесь, в стаканчике на раковине, и чувствовала, как мятная свежесть заполняет рот. Затем она залезла в душ. Отодвинула старую, выцветшую занавеску с рыбками, повернула кран, и горячая вода с силой обрушилась на её плечи, спину, грудь. Она закрыла глаза, позволяя воде смывать с себя всё: остатки усталости, запах сигаретного дыма и шампанского, смешавшегося с шампанским, следы макияжа, который она уже успела смыть, лёгкую испарину после уборки. Она намылилась гелем — тем самым, который купила специально для этого вечера, с тёплым, сладким, обволакивающим запахом ванили. Она медленно, тщательно, чувственно провела намыленными ладонями по всему телу. По плечам, чувствуя, как напряжённые мышцы расслабляются под горячей водой. По груди — осторожно, круговыми движениями. По животу. По бёдрам, ощущая, какая гладкая у неё кожа — она побрилась ещё утром, тщательно, не торопясь, везде, не оставляя ни единого намёка на волосы. Ей хотелось быть идеально гладкой, шёлковой, совершенной под его ладонями, когда он будет касаться её. По ногам. Она даже потянулась к спине, насколько могла, и тёрла себя мочалкой до лёгкого покраснения кожи. Она вытерлась большим пушистым полотенцем, которое пахло стиральным порошком и чем-то ещё — тем самым запахом, который она ассоциировала с квартирой Тэхена. Кожа раскраснелась от горячей воды и приятно горела. Влажные рыжие волосы тяжёлыми прядями прилипли к плечам и спине, и с них капала вода, оставляя мокрые дорожки на полу. Глаза блестели от предвкушения, расширенные зрачки делали их почти чёрными. Она встала перед зеркалом, протёрла его ладонью, чтобы видеть себя. Достала комплект из коробочки и начала одеваться. Медленно. Осознанно. Сначала — трусики. Тончайший шёлк скользнул по ногам, поднялся по бёдрам и сел идеально, как влитой, словно их шили специально для неё по индивидуальным меркам. Кружево нежно, почти невесомо коснулось самой чувствительной кожи, и она невольно вздрогнула от этого острого, интимного ощущения. Потом — лифчик. Она застегнула его дрожащими пальцами за спиной — это заняло чуть больше времени, чем обычно, — и поправила тонкие бретельки на плечах, чтобы они лежали ровно. Чашечки мягко приподняли и обрамили грудь. Её грудь — не слишком большая, второго размера, но аккуратная, красивой формы, с бледно-розовыми сосками — смотрелась в этом кружеве невероятно. Изумрудный шёлк и чёрное кружево создавали резкий, вызывающий, дразнящий контраст с её бледной, почти фарфоровой кожей, подчёркивая все линии, все изгибы. И наконец — пеньюар. Он лёг на её плечи, словно прохладная, невесомая вторая кожа. Тонкий, струящийся, полностью прозрачный шёлк заструился по телу, окутывая её полупрозрачной, загадочной дымкой. Он ничего не скрывал — сквозь него отчётливо просвечивало кружево лифчика и трусиков, — но добавлял загадочности, шарма, какой-то кинематографической красоты. Ткань мягко колыхалась от малейшего движения, от дыхания. Она посмотрела на себя в зеркало. Долго. Внимательно. И не узнала ту девушку, которая смотрела на неё из запотевшего стекла. На неё смотрела не та забитая, худая, вечно испуганная школьница с синяками на руках и потухшим взглядом. Не та девочка, которая пряталась в своей комнате от пьяных криков родителей. Не та одиночка, которую травили в школе. На неё смотрела молодая женщина. Красивая, желанная, уверенная в себе. Пеньюар струился по телу, словно жидкий изумруд, кружево дразнило, глаза сияли влажным блеском в приглушённом свете. Она выглядела... развратно. Да, это было правильное слово. Откровенно развратно. И ей это чертовски нравилось. «Он не сможет устоять, — подумала она, и в этой мысли не было ни капли высокомерия, ни грамма самоуверенности. Только спокойное знание. — Не сегодня». Она глубоко вздохнула, пытаясь унять сердцебиение. Ещё раз посмотрела на своё отражение. Поправила влажные волосы, откинув их все на одну сторону, на левое плечо, как в кино. Прикусила губу, чтобы они стали ярче. И медленно, очень медленно открыла дверь ванной. В гостиной было темно и уютно — Тэхен выключил яркий верхний свет, оставив только гирлянды, и теперь всё вокруг было залито их тёплым, золотистым, интимным мерцанием. Тени от воздушных шаров медленно плясали на стенах, создавая завораживающий, почти гипнотический узор. Тэхен сидел на уже разложенном диване — он превратил его из обычного в просторный двуспальный, застелив свежими, чистыми простынями, — и настраивал её новый ноутбук. Его большие пальцы ловко бегали по клавиатуре, и он был так сосредоточен на этом занятии, что не сразу заметил её появление. Союн сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Её босые ноги бесшумно ступали по чуть прохладному деревянному полу, и она двигалась медленно, почти церемонно, словно шла по подиуму. Пеньюар развевался при каждом движении, обнажая то плечо, то изгиб бедра, то край кружевного лифчика. — Я наконец открыла подарок Миён, — сказала она тихо, почти шёпотом. Её голос прозвучал смущённо, в нём слышалась лёгкая дрожь, но и твёрдая непоколебимая решимость. Тэхен поднял глаза от экрана. Просто поднял. И замер. Ноутбук, стоявший на его коленях, опасно покачнулся. Он машинально, рефлекторно подхватил его, чтобы тот не рухнул на пол, и отложил в сторону на журнальный столик не глядя, даже не заметив, куда именно. Все его мысли, всё его внимание, всё его существо в одно мгновение сфокусировалось на одном-единственном объекте. На ней. Она стояла в дверях спальни в этом чёртовом изумрудном пеньюаре, который струился и переливался в золотистом свете гирлянд, и под которым отчётливо угадывалось чёрное кружево белья. Её влажные рыжие волосы, собранные на одно плечо, спадали вниз, и с кончиков ещё капала вода, оставляя крошечные тёмные пятнышки на прозрачном шёлке. Одна бретелька пеньюара слегка соскользнула с плеча, открывая острую ключицу и нежную, бледную кожу. Грудь, приподнятая и оформленная кружевным лифчиком, мягко вздымалась от частого, взволнованного дыхания. Его взгляд скользнул ниже — по тонкой, изящной талии, по плавному изгибу бёдер, по длинным, стройным ногам, которые, казалось, не заканчивались. Вся кровь в его теле совершила мгновенное, предательское движение: отлила от головы, оставив там только звенящую пустоту и шум, и одновременно прилила к паху с такой силой и скоростью, что у него потемнело в глазах. Его член отреагировал за одну секунду — мгновенно, катастрофически, — став таким твёрдым, что это причиняло почти физическую боль. Он упёрся в грубую ткань джинсов, требуя выхода, пульсируя в такт бешено колотящемуся сердцу. В голове пронеслась тысяча мыслей одновременно — и ни одной приличной, ни одной связной. Он хотел её. Хотел так, как не хотел никого и никогда. Сейчас. Немедленно. На этом диване. На полу. У стены. В ванной. Где угодно. Во всех позах. До потери сознания. Но вместо этого он просто молчал и смотрел. Не мог отвести взгляд. Не мог пошевелиться. Не мог произнести ни единого звука. Его рот приоткрылся, но слова застряли где-то глубоко в горле. — Что, — её голос дрогнул, но она заставила себя говорить дальше, хотя её щёки пылали, — неужели некрасиво? Я выгляжу глупо? Скажи что-нибудь, Вэй, ты меня пугаешь своим молчанием. Тэхен наконец открыл рот. Из него вырвался звук, больше похожий на низкий, гортанный, животный хрип, чем на человеческую речь: — Некрасиво? Он медленно, словно в трансе, словно преодолевая сопротивление воды, сглотнул. Его кадык дёрнулся. — Союн... — его голос был низким, глубоким, хриплым, почти шёпотом, и в нём было столько концентрированного, неразбавленного желания, столько голода, что у неё по спине побежали мурашки, и каждый волосок на теле встал дыбом. — Ты... ты самая красивая девушка, которую я видел в своей грёбаной жизни. Это вообще законно — выглядеть так? Наверное, нет. Наверное, сейчас приедет полиция и арестует тебя за то, что ты слишком красивая. — Мне уже шестнадцать, — сказала она, глядя ему прямо в глаза, не отводя взгляда. Её голос стал твёрже, увереннее. — Ты говорил, что не прикоснёшься ко мне, пока мне не исполнится шестнадцать. Ты дал слово. Вот. Сегодня мне исполнилось. Шестнадцать. Я задувала свечи, ты видел. Я ждала. Я ждала этого дня. Я ждала тебя. Все эти месяцы, пока ты спал на полу, я лежала и ждала. Он всё ещё не двигался. Сидел на диване, вцепившись пальцами в собственные колени, и смотрел на неё. Его челюсть была сжата так сильно, что на скулах играли желваки. На шее вздулись вены. Она видела, чего ему стоит это самообладание. Она видела, как предательски напряглась ткань его джинсов в паху — так, что это невозможно было ни проигнорировать, ни скрыть. Ширинка топорщилась, обозначая масштаб его желания. Он был на грани. На самом краю. — Ты уверена? — наконец спросил он. Его голос звучал напряжённо, словно каждая клеточка его тела, каждый атом кричал: «Да! Хватит болтать!», но разум всё ещё пытался удержать последние крохи контроля. — Ты абсолютно, на сто процентов уверена, лисичка? Я не хочу, чтобы ты делала это потому, что думаешь, что должна мне. Я не хочу, чтобы ты потом, через месяц, через год, жалела об этом. Я хочу, чтобы ты хотела этого так же сильно, как я. Она замялась всего на секунду. На одно короткое, быстрое биение сердца. Не потому что сомневалась в своём желании — нет, она хотела его до боли, до дрожи в коленях. А потому что переживала. Переживала, что будет недостаточно хороша для него. Что её тело не такое красивое, как у Миён, как у девушек из журналов. Что она сделает что-то глупо, что-то неправильно. Что он разочаруется, как только она окажется обнажённой. Что он поймёт, что она — всё ещё просто глупая школьница, а не опытная женщина. Но потом она вспомнила. Вспомнила всё, через что они прошли вместе. Все его слова, все его поступки. То, как он держал её волосы, пока её рвало на газоне. То, как он спал на жёстком холодном полу, сдерживая себя, хотя она видела, как ему тяжело. То, как он целовал её в туалете клуба — жадно, страстно, до потери дыхания — и остановился, потому что хотел, чтобы всё было «правильно». То как не хотел пугать её своими ранами, своей работой. То, как он устроил ей этот праздник — лучший, самый удивительный день в её жалкой жизни. То, как он смотрел на неё сейчас — с голодом, с нежностью, с любовью. И она поняла, окончательно и бесповоротно: он не разочаруется. Он любит её. По-настоящему. Так же сильно, как она его. — Да, — ответила она твёрдо, глядя ему прямо в глаза, не отводя взгляда. Её голос больше не дрожал. — Я уверена. Я хочу, чтобы ты взял меня. Я хочу, чтобы ты стал моим первым. И я хочу, чтобы ты стал моим последним. Я не хочу никого другого. Только тебя. Всегда. Она медленно, очень медленно подошла к дивану, сокращая последние сантиметры расстояния между ними. Её босые ноги бесшумно ступали по полу, край пеньюара развевался, открывая то одно бедро, то другое. Она остановилась прямо перед ним — так близко, что её колени почти касались его коленей. Так близко, что он чувствовал запах ванили от её разгорячённой, только что из душа кожи и видел крошечные капельки воды, всё ещё блестевшие на её ключицах. Он смотрел на неё снизу вверх, как на божество, сошедшее с небес. И в его взгляде было столько голода, столько нежности, столько благоговения, что у неё перехватило дыхание и подкосились ноги. Она положила руки ему на плечи, чтобы не упасть. Его ладони медленно, очень медленно, словно он боялся её спугнуть, поднялись с его коленей. Он положил их на её бёдра — сначала осторожно, едва касаясь кончиками пальцев, изучая текстуру шёлка и тепло кожи под ним. Она была такой тёплой, такой мягкой, такой живой. Она не отстранилась. Тогда его ладони осмелели — они скользнули выше, по талии, по рёбрам, и он с силой притянул её к себе. Она оказалась стоящей прямо между его разведённых коленей, прижатой к нему. Он обнял её, прижимаясь щекой к её обнажённому животу — туда, где заканчивалось кружево лифчика и начиналась тёплая, гладкая, пахнущая ванилью кожа. Он закрыл глаза и просто дышал ею. Вдыхал её запах, её тепло, её присутствие. Его щека, чуть колючая от вечерней щетины, тёрлась о мягкую кожу, и от этого простого, интимного, почти детского прикосновения у неё подкашивались ноги и перехватывало дыхание. — Ты пахнешь ванилью, — прошептал он, его голос вибрировал у её кожи. — Ты всегда так пахнешь, или я раньше не замечал? — Только сегодня, — ответила она, запуская пальцы в его густые тёмные волосы и массируя кожу головы. — Для тебя. Специально. Он поднял голову, посмотрел на неё снизу вверх — и что-то в его глазах изменилось. Последний барьер, последняя преграда рухнула. Она увидела в его взгляде, что он больше не может ждать. Что вся его легендарная выдержка, всё его терпение, все его принципы и клятвы рухнули и рассыпались в пыль в тот самый момент, когда она вышла из ванной в этом чёртовом изумрудном комплекте. Он потянул её на себя — сильно, властно, — усаживая на свои колени верхом. Она села, широко раздвинув ноги, и сразу же, немедленно почувствовала его — твёрдый, горячий, огромный, упирающийся прямо в неё сквозь грубую, жёсткую ткань его джинсов и тонкий, ничего не скрывающий шёлк её трусиков. Он был прямо там, где она хотела его чувствовать. Это ощущение — его твёрдости, его жара, его близости — было таким острым, таким пронзительным, таким волнующим, что с её губ сорвался тихий, неконтролируемый, полный наслаждения стон. Первый из многих за эту ночь. И этот тихий, гортанный стон стал последней каплей. Последней соломинкой, сломавшей спину верблюда. У Тэхена окончательно, бесповоротно сорвало крышу. Он поцеловал её. Не так, как целовал раньше — не нежно, не осторожно, не сдерживая себя. Этот поцелуй был диким, жадным, голодным, требовательным, отчаянным. Его язык без предисловий, без спроса, сразу же, грубо и властно вошёл в её рот, заполняя его собой, и она ответила тем же — так же жадно, так же страстно, встречая его язык своим. Их зубы столкнулись в спешке. Их языки сплелись в мокром, горячем, бесконечном танце, и она застонала ему прямо в губы, не сдерживаясь. Её стон вибрировал у него во рту. Поцелуй был долгим. Очень долгим. Таким долгим, что они оба начали задыхаться, но ни один не хотел отрываться первым. Его руки блуждали по её телу жадно, нетерпеливо, исследуя — по спине, по талии, по изгибу ягодиц, по бёдрам. Он сжимал её сквозь шёлк пеньюара, и каждый раз, когда его пальцы впивались в её плоть, она тихо вскрикивала ему в рот. Она отвечала тем же — её руки скользнули под его футболку, ногти проехались по его разгорячённой спине, оставляя красные полосы, и он зашипел от боли и наслаждения. Он оторвался от её губ только для того, чтобы глотнуть воздуха, и тут же начал покрывать поцелуями, укусами, засосами её шею. Медленно, тщательно, сантиметр за сантиметром. Его губы, его язык, его зубы оставляли влажные, горячие дорожки на нежной коже, и он чувствовал, как она дрожит в его руках, как бьётся её пульс под его губами. Он знал, что оставит синяки — и ему было плевать. Он хотел, чтобы завтра она посмотрела в зеркало и вспомнила эту ночь. Его руки тем временем нашли бретельки пеньюара. Он потянул их вниз — пеньюар соскользнул с её плеч и невесомо упал на пол, словно изумрудная лужица, словно сброшенная кожа. Теперь на ней оставалось только бельё. Лифчик, обрамляющий грудь. Трусики, которые уже стали влажными от её возбуждения. Он на секунду отстранился, держа её за талию на расстоянии вытянутой руки, чтобы посмотреть на неё. По-настоящему посмотреть. Его взгляд — потемневший, голодный, пьяный от желания — медленно скользнул по её телу. По плечам, по груди, по животу, по кружеву трусиков, по стройным бёдрам. И в его глазах было столько восхищения, столько обожания, столько неприкрытого голода, что она залилась краской до самых ключиц. — Ты... — выдохнул он, с трудом подбирая слова. — Ты само совершенство. Ты хоть понимаешь это, глядя на себя в зеркало? Понимаешь, какая ты красивая? Вместо ответа она снова впилась в его губы поцелуем. Его пальцы — дрожащие, нетерпеливые — скользнули за её спину, нащупали застёжку лифчика, и он одним ловким, отработанным движением расстегнул её. Бретельки соскользнули с плеч, и лифчик упал на пол, присоединяясь к пеньюару. Теперь её грудь была полностью обнажена. Он замер на мгновение, глядя на неё, а потом резко наклонился, взял один сосок в рот и начал сосать. Жадно. Глубоко. Союн вскрикнула — громко, даже не попытавшись сдержаться. Это было... совершенно новое, ни с чем не сравнимое, острое, как лезвие, ощущение. Его горячий, влажный, шершавый язык играл с её соском, как с самой дорогой игрушкой — то обводил его медленными кругами, то быстро-быстро трепетал по самой вершинке, то нежно посасывал, втягивая в рот всё глубже, то слегка прикусывал зубами, заставляя её вздрагивать и вскрикивать. И каждая такая манипуляция, каждое движение его языка отдавалось острейшим электрическим разрядом где-то глубоко внизу живота, в том месте, где уже всё пульсировало и требовало прикосновений. Она чувствовала, как её трусики становятся совершенно мокрыми. Она чувствовала, как её бёдра сами собой начинают двигаться, инстинктивно, неконтролируемо притираясь к его каменному возбуждению сквозь одежду, ища трения, ища разрядки. Он переключился на вторую грудь, уделяя ей столько же внимания, столько же времени, столько же ласки, и она снова застонала — громче, громче, чем в первый раз. Её пальцы вцепились в его плечи, сжались до боли, оставляя следы ногтей. Она выгибалась ему навстречу, вжималась в него всем телом, и он чувствовал, как она бесстыдно, отчаянно трётся о его член. Это сводило его с ума. Он был на грани того, чтобы кончить прямо в джинсы, как подросток. — Чёрт, — выдохнул он, отрываясь от её груди. — Я больше не могу терпеть. Ещё минута — и всё закончится, не начавшись. Он перевернул её — резко, одним сильным движением, — и она оказалась лежащей на спине на прохладных, хрустящих простынях, а он нависал над ней, опираясь на локти по обе стороны от её головы. Его глаза горели в полумраке. Его футболка, мешавшая кожному контакту, полетела на пол следом за её бельём. Он склонился над ней и начал целовать. Медленно. Тщательно. Поклоняясь. Каждый сантиметр её тела. Он целовал её шею, плечи, оставляя влажные следы и иногда прикусывая кожу. Спускался ниже — к груди, к животу, обводя языком пупок. К талии, к выступающим косточкам бёдер. Его язык оставлял влажные, горячие дорожки на её коже, которые быстро остывали, заставляя её дрожать. Его руки ласкали её бёдра, раздвигая их шире, открывая её для него. Она дрожала под ним, как натянутая до предела струна. Как скрипка, готовая зазвучать. Он спустился ещё ниже. Подцепил пальцами кружевной край её трусиков и медленно, очень медленно, мучительно медленно, сантиметр за сантиметром стянул их вниз по её ногам, полностью обнажая её. Трусики были мокрыми насквозь. Он отбросил их в сторону и посмотрел на неё. Она лежала перед ним — полностью обнажённая, раскрытая, бесстыдно открытая, готовая. Её рыжие волосы разметались по подушке, щёки пылали, губы припухли от поцелуев, а в глазах было столько желания, что у него перехватило дыхание. — Ты вся мокрая, — прошептал он, и его голос был полон благоговения, словно он стал свидетелем чуда. — Ты просто течёшь, лисичка. Ты знаешь это? — Знаю, — выдохнула она, не отводя взгляда. — Это всё из-за тебя. Он наклонился и поцеловал её. Туда. Прямо в центр её влажности. Это было невозможно описать словами. Его горячий, широкий, шершавый язык коснулся самого чувствительного места — клитора, — и Союн вскрикнула так громко, что, наверное, услышали соседи за стеной. Она выгнулась дугой на постели. Он начал ласкать её, и весь мир вокруг перестал существовать — не было ни квартиры, ни снега за окном, ни времени. Был только его язык на её клиторе, и больше ничего. Его язык двигался медленно, искусно, с каким-то почти музыкальным ритмом. Он то обводил клитор широкими, плоскими, медленными кругами, то быстро-быстро трепетал по самой чувствительной точке, то отстранялся и дул на неё прохладным воздухом, заставляя её дрожать от контраста. То проникал внутрь, во влажную, горячую глубину. То возвращался к клитору и втягивал его в рот, слегка посасывая. И с каждым движением, с каждым прикосновением наслаждение внутри неё нарастало, как снежный ком, грозя превратиться в лавину. Она цеплялась за простыни, сжимая их в кулаках. Она извивалась под ним, бёдра дёргались сами собой. Она стонала его имя — «Вэй», «Тэхён», — снова и снова, как молитву, не в силах остановиться. Он лизал её долго. Несколько минут. Может, десять. Может, целую вечность — время перестало иметь значение. Его язык и губы работали в унисон, и он наслаждался каждым её криком, каждым стоном, каждым всхлипом. Он наслаждался тем, как она дрожит под ним. Он хотел довести её до самого края и перекинуть через него. И он довёл. Оргазм накрыл её, как гигантская океанская волна — неожиданно, сокрушительно, всепоглощающе. Она даже не поняла, в какой момент это произошло — только что наслаждение нарастало, и вдруг взорвалось, разлетелось на тысячу ослепительных осколков. Она закричала — громко, протяжно, не в силах сдерживаться, и её голос сорвался. Её тело сотрясалось в конвульсиях, бёдра сжимали его голову, пальцы мёртвой хваткой вцепились в его волосы, она выгнулась дугой так, что от кровати оторвались лопатки. Он продолжал ласкать её, не останавливаясь, продлевая этот сладкий, мучительный момент, пока последние судороги не пробежали по её телу, и она не обмякла на простынях, тяжело, прерывисто дыша. Её глаза были закрыты, по щекам текли слёзы — слёзы чистого, незамутнённого наслаждения. — Это... я... — она с трудом подбирала слова, её язык заплетался, — это было... у меня нет слов. Просто нет. — Это было только начало, — сказал он, поднимаясь к ней, покрывая поцелуями её дрожащий живот, грудь, шею и, наконец, губы. Она попробовала свой собственный вкус на его языке — солоноватый, пряный. — Ты готова к продолжению, лисичка? Или хочешь передохнуть? — Да, — прошептала она, всё ещё дрожа. — Я готова. Я хочу тебя. Всего. Сейчас же. Пожалуйста. Он потянулся к тумбочке, выдвинул ящик и достал оттуда квадратную фольгированную упаковку. Презерватив. Союн смотрела, широко раскрыв глаза, как он расстёгивает ремень, как ширинка наконец поддаётся, как он стягивает джинсы вместе с боксерами. И как его член, наконец освобождённый, вырывается на свободу. У неё перехватило дыхание. Он был... большой. Очень. Головка была тёмно-розовой, почти красной от прилившей крови, влажной от смазки, и весь он пульсировал в такт его сердцу, подрагивая и приподнимаясь. Она невольно сглотнула — в горле пересохло. — Не бойся, — прошептал он, надевая презерватив быстрым, привычным движением. — Всё будет хорошо. Я обещаю тебе. Он навис над ней, опираясь на локти по обе стороны от её плеч, так что их лица оказались совсем близко. Его глаза смотрели прямо в её. Он развёл её бёдра шире своими коленями, и она почувствовала его головку, упирающуюся в её влажный, горячий, жаждущий вход. — Если будет больно — скажи, — его голос был напряжённым, но полным заботы. — Я сразу же остановлюсь. Просто скажи. Хорошо? Обещай мне. — Хорошо, — прошептала она. — Я скажу. Он начал входить. Медленно. Очень медленно. Сантиметр за болезненным, тягучим сантиметром. Её тело сопротивлялось — оно было узким, нетронутым, девственным. Она чувствовала, как он растягивает её изнутри, как её плоть расступается, чтобы впустить его. Это было странное, ни на что не похожее ощущение — смесь острой боли и почти невыносимого, разрывающего наслаждения. Она задержала дыхание, зажмурилась, вцепилась пальцами в его плечи. — Дыши, — прошептал он, останавливаясь на полпути и целуя её в уголок глаза, в висок, в щёку. — Дыши, лисичка. Смотри на меня. Дыши вместе со мной. Вдох — выдох. Расслабься. Не напрягайся. Прими меня. Она заставила себя открыть глаза, встретилась с ним взглядом. Выдохнула. Медленно, с усилием расслабила напряжённые мышцы таза, которые сжались от волнения. И он, почувствовав это, плавно, одним долгим, непрерывным движением вошёл до самого конца, до упора. На мгновение они оба замерли, давая ей привыкнуть. Она чувствовала его внутри — большого, горячего, пульсирующего, заполняющего её до краёв, до предела, до лёгкой, сладкой боли. Чувствовала, как он растягивает её изнутри. Это было... правильно. Это было то, чего она так долго ждала. Он был там, где и должен был быть. — Ты в порядке? — спросил он, всё ещё не двигаясь. — Не больно? Сильно больно? — Терпимо, — прошептала она. — Продолжай, Вэй. Пожалуйста. Он начал двигаться. Медленно. Осторожно. Его бёдра качались в плавном, гипнотическом ритме. Сначала — крошечные, почти незаметные толчки, чтобы она привыкла. Потом — глубже, размереннее. Она закрыла глаза, отдаваясь ощущениям. Боль постепенно отступала, сменяясь чем-то новым — нарастающим, глубинным наслаждением. Её ноги, согнутые в коленях, обхватили его талию, притягивая ближе. Её пятки упёрлись в его ягодицы. Ногти впивались в его плечи, оставляя алые полумесяцы. — Ещё, — прошептала она. — Пожалуйста. И он ускорился. Его толчки стали более сильными, более ритмичными, более глубокими. Кровать заскрипела в такт их движениям, но им было всё равно — они не слышали ничего, кроме дыхания друг друга. Она стонала — громко, не сдерживаясь, откинув голову на подушку и открыв шею. Её стоны заполняли комнату, смешиваясь с его низким, утробным рычанием. Он входил в неё снова и снова, заполняя её до основания. Их разгорячённые, влажные от пота тела скользили друг о друга. Запах секса — мускусный, пряный, животный — наполнил комнату, перебивая запах ванили. — Ты такая узкая, — прошептал он ей на ухо, его голос срывался. — Такая тёплая. Такая мокрая. Ты сводишь меня с ума. В какой-то момент он замедлился и, не выходя из неё, перевернулся на спину, усаживая её сверху. Теперь она была на нём, её влажные рыжие волосы свисали вниз, касаясь его лица, а она сама инстинктивно нашла ритм и двигалась на нём, приподнимаясь и опускаясь, и каждый раз, когда он входил в неё до конца, она вскрикивала. Он смотрел на неё снизу вверх с таким выражением — дикая смесь обожания, голода и полной капитуляции, — что у неё перехватывало дыхание. — Ты такая красивая, — шептал он, его ладони сжимали её бёдра, направляя движения. — Такая красивая. Моя. Только моя. Скажи это. — Твоя, — отвечала она, задыхаясь. — Только твоя, Тэхён. Навсегда. Потом он снова перевернул её — на этот раз на живот, — приподнял её бёдра вверх и вошёл сзади, ещё глубже, чем раньше. Этот угол позволил ему проникнуть так глубоко, как только было возможно, и она закричала в подушку. Его движения стали более страстными, более яростными, почти животными. Он вбивался в неё, теряя последние остатки контроля. Она чувствовала, как приближается новый оргазм — ещё более сильный, чем первый, — и по её телу пробегали волны крупной дрожи. Он тоже был на грани. Она чувствовала это по тому, как он напрягся, как его движения стали рваными, неритмичными, как его дыхание перешло в хрип. — Я сейчас... — выдохнул он ей в затылок, его голос сорвался. — Я не могу больше... — Давай, — выкрикнула она. — В меня. Кончи в меня. Я хочу это чувствовать. И он сорвался. С громким, гортанным стоном, похожим на рычание раненого зверя, он кончил — сильно, глубоко, с её именем на пересохших губах. Она почувствовала, как он пульсирует внутри неё, как его тело содрогается в конвульсиях, и это ощущение — ощущение его оргазма — стало для неё последней каплей. Её собственный оргазм накрыл её, как взрывная волна, и она закричала в унисон с ним, прижимаясь к нему всем телом, содрогаясь в экстазе. Они рухнули на кровать вместе, обессиленные, опустошённые. Его вес приятно давил на неё сверху. Их влажные, разгорячённые, липкие от пота тела были сплетены в один узел. Его сердце колотилось где-то у неё в груди — или это её сердце колотилось так громко? Она не могла понять. Её ноги всё ещё мелко дрожали в остаточных спазмах. Прошло несколько минут — вечность, — прежде чем кто-то из них смог заговорить. Тэхен приподнялся на локтях, заглянул ей в лицо. Его глаза были влажными, но он улыбался. — Эй, — прошептал он, убирая прядь рыжих волос с её лба. — Ты как? Живая? — Живая, — прошептала она. — Более чем. Это было... невероятно. Это было лучшее, что со мной случалось. — Согласен, — он наклонился и нежно поцеловал её — без спешки, без страсти, просто касание губ. — Ты была великолепна. И ты вся... мокрая. И немного крови. Это нормально. Я сейчас принесу полотенце. Он встал с кровати — на нетвёрдых ногах, — и пошёл в ванную. Союн осталась лежать, глядя в потолок, чувствуя, как внутри разливается тёплое, всеобъемлющее чувство покоя. Она стала женщиной. Его женщиной. И это было именно так, как она себе представляла — только в тысячу раз лучше. Он вернулся с влажным тёплым полотенцем, уже без презерватива и осторожно, почти благоговейно вытер её, поцеловал в низ живота и лёг рядом, укрывая их обоих одеялом. Она тут же прижалась к нему, положив голову на его грудь, а руку — на живот. Он обнял её, и его пальцы начали лениво перебирать её волосы. — С днём рождения, лисичка, — прошептал он в темноту. — Я люблю тебя. — И я люблю тебя, Вэй, — ответила она. — Больше всего на свете. За окном всё падал снег, укрывая мир белым покрывалом.