Лисичка

Aaryan Shah - Renegade Это случилось после дня рождения Союн. Того самого вечера, который начался так неловко — Ирэн боялась идти, боялась, что Союн помнит всё: насмешки в школе, шёпот за спиной, хихиканье, в котором Ирэн когда-то участвовала с таким жестоким удовольствием. Но когда они с Хосоком вошли в квартиру Вэя, где уже собрались все — Союн с её ярко-рыжими волосами, сияющими в свете гирлянд, Чонгук с его вечно напряжённой челюстью, Намджун с тёплой улыбкой, Юнги, который встретил их с выражением «я знал, что этим кончится», — что-то произошло. Союн сказала: «Я рада, что ты пришла». И этого оказалось достаточно. Они проговорили весь вечер — сначала неловко, потом всё более открыто, особенно посмле оъятий на балконе — и к концу вечеринки Ирэн чувствовала странное, забытое чувство. Будто она снова обрела что-то, что потеряла очень давно. Подругу? Нет, пока нет — но, может быть, начало чего-то похожего. Теперь, спустя несколько дней, Ирэн сидела дома у матери. Была среда — середина недели, не выходные, — и она лежала на своей кровати, подобрав под себя ноги, и переписывалась с Хосоком. Их переписка была такой же, как всегда: он писал длинные, полные эмодзи сообщения, она отвечала коротко, но с улыбкой. «Слушай, я тут подумал... 🧠 А что, если у пингвинов есть тайная цивилизация подо льдом? Типа, они ходят на двух ногах, как люди, но только когда никто не видит. 🐧🤫» «Ты опять пересмотрел документалки.» «Документалки — это источник знаний! 📚 Но вообще я просто скучаю. Ты как?» «Нормально. Тоже скучаю.» «Правда? 🥺 Скажи ещё раз! Я запишу на диктофон, поставлю на рингтон и буду слушать каждый день!» «Идиот.» «Но твой идиот 💛» Она улыбалась, глядя на экран, и не сразу услышала стук в дверь. Стук был громким, уверенным — не так стучат почтальоны или соседи. Так стучат те, кто знает, что им откроют. Ирэн отложила телефон и прислушалась. Матери не было дома — она работала в вечернюю смену. Кто бы это ни был, открывать придётся ей. Она подошла к двери, даже не посмотрев в глазок. Открыла. На пороге стоял Сокджин. Он не выглядел злым. Не выглядел пьяным. Он выглядел... спокойным. Слишком спокойным. Таким спокойным, каким бывает море перед цунами — гладким, безмятежным, обманчивым. На нём была та самая клетчатая рубашка, в которой он забирал её из школы, и его волосы были аккуратно зачёсаны назад. От него пахло табаком и одеколоном — не гелем для душа, как обычно, а именно одеколоном, как будто он специально подготовился к этой встрече. — Привет, Ирэн, — сказал он. — Можно войти? Она стояла в дверях, не двигаясь. Её сердце пропустило удар, потом забилось быстрее. Она не ждала его. Она не хотела его видеть. Но он уже вошёл — просто перешагнул порог, отодвинув её плечом, — и закрыл за собой дверь. Щелчок замка прозвучал как выстрел. — Что ты здесь делаешь? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Пришёл поговорить, — ответил он, проходя в гостиную и оглядываясь. — Ты не отвечала на мои сообщения. Ты не брала трубку. Ты заблокировала меня? Или просто игнорируешь? — Я занята, — сказала она. — Тебе лучше уйти. — Занята, — повторил он, и его губы искривила усмешка. — Занята чем? Перепиской с этим мальчишкой? С Хосоком? Ирэн не ответила. Он обернулся к ней, и она увидела его глаза — те самые, которые когда-то смотрели на неё с теплотой, а теперь горели холодным, собственническим огнём. — Я пришёл, потому что ты должна понять, — сказал он. — Ты должна понять, что он тебе не пара. Ты должна понять, что я — единственный, кто... — Ты не единственный! — перебила она, отступая к стене. — Ты никогда не был единственным! Ты был просто... там! Когда мне было плохо, ты был рядом, но ты использовал это! Ты использовал меня! — Я использовал тебя? — он шагнул ближе, и теперь его спокойствие начало трещать по швам. — Я?! Я подбирал тебя, когда ты напивалась на пирсе! Я кормил тебя, я заботился о тебе, я дал тебе крышу, когда твоя мать орала, а отец толкал тебя к стене! Я любил тебя, Ирэн! Любил! А ты... ты променяла меня на какого-то барыгу, который танцует на улице?! — Ты не любил! — закричала она. — Ты владел! Это разные вещи! Ты хотел меня как вещь, как трофей! А он... он просто рядом! Он ничего не требует! Сокджин замер. На секунду его лицо стало совсем чужим — не тем лицом, которое она знала долгие месяцы, а лицом незнакомца. Хищника. А потом он рванулся к ней. Она попыталась убежать — метнулась в сторону своей комнаты, — но он был быстрее. Его рука сомкнулась на её запястье — на том самом, с заживающими шрамами, которые Хосок обрабатывал мазью, — и дёрнула назад. Она вскрикнула. Он развернул её к себе и толкнул на кровать. Старый матрас скрипнул под её весом, и она попыталась отползти к стене, но он уже нависал над ней. — Ты моя, — прорычал он. — Ты была моей с самого начала. Ты думаешь, он тебя спасёт? Он — никто. Мелкий барыга. А я... я вытаскивал тебя из дерьма снова и снова. Ты не имеешь права меня бросать. — Пусти! — она пыталась вырваться, но он прижал её плечи к матрасу. Его пальцы впились в её кожу сквозь ткань футболки, и она почувствовала, как старые шрамы на запястьях отзываются болью. — Пожалуйста, не надо! Пожалуйста! В этот момент её телефон завибрировал. Где-то в складках одеяла, куда она уронила его, когда Сокджин ворвался в комнату. Экран засветился. «Хосок» — высветилось имя, и сопровождающая картинка — тот самый пингвин, которого он прислал однажды. Сокджин повернул голову на звук. Медленно, как змея, потянулся к телефону, взял его в руку и посмотрел на экран. Ирэн замерла. Она видела, как в его глазах что-то меняется — что-то тёмное, злое, почти безумное. Он нажал «принять». А потом включил громкую связь. — Ирэн! — голос Хосока раздался из динамика, искажённый, но полный тепла. — Ты чего трубку не берёшь? Я уже волнуюсь! Ты в порядке? Сокджин посмотрел на Ирэн. Та замотала головой, беззвучно умоляя: «Не надо». Но он уже начал говорить. — Привет, Хосок, — произнёс он спокойно, почти лениво. — Твоя девушка сейчас занята. В динамике повисла пауза. Всего на долю секунды — но в этой доле секунды было столько напряжения, что воздух в комнате, казалось, загустел. — Сокджин? — голос Хосока изменился мгновенно. Из тёплого и весёлого он стал жёстким, опасным. — Какого чёрта ты там делаешь? Где Ирэн? — Она здесь. Рядом. На кровати. Хочешь послушать? — Если ты тронешь её, я... — Что — ты? — Сокджин усмехнулся. — Ты придёшь и сломаешь мне нос? Ты, мальчишка, который не может даже удержать свою девушку? Она была моей задолго до тебя. И будет моей. А ты... ты можешь послушать. Он наклонился к Ирэн. Она попыталась отвернуться, но он схватил её за подбородок и развернул к себе. Телефон лежал на подушке, в нескольких сантиметрах от её лица, и динамик всё ещё светился. Хосок был на линии. Хосок слышал. — Пожалуйста, — прошептала она. — Не надо. Отпусти меня. Но Сокджин уже поцеловал её. Грубо. Жёстко. Его губы впились в её, и она почувствовала вкус крови — своей или его, она не знала. Она пыталась оттолкнуть его, била кулаками по его плечам, царапала его шею, но он был сильнее. Намного сильнее. — Сокджин! — голос Хосока гремел из динамика. — Отпусти её! Отпусти, ты слышишь?! Я звоню в полицию! Я еду! Я убью тебя, ты слышишь?! Я убью тебя! Но Сокджин не слушал. Он одной рукой заломил её запястья над головой, а второй начал стягивать с неё джинсы. Она кричала. Она плакала. Она умоляла его остановиться. А телефон всё лежал на подушке, и каждое её рыдание, каждый её вскрик, каждый её всхлип уходили в динамик. — Ирэн! — кричал Хосок. — Ирэн, я еду! Держись! Я сейчас! Ирэн! Сокджин вошёл в неё резко, без предупреждения, без нежности, без всего, что было в их первый раз. Это было не про близость. Это было про власть. Про контроль. Про наказание. Она закричала — громко, отчаянно, — и её голос сорвался. Сокджин двигался быстро, грубо, и каждое его движение отдавалось в ней болью. Она больше не боролась. Она просто лежала, уткнувшись лицом в подушку, и плакала, пока телефон рядом с её головой передавал Хосоку каждый звук. Она не знала, сколько это длилось. Минуту? Десять? Вечность? Когда Сокджин наконец замер, тяжело дыша, и скатился с неё, она почувствовала только пустоту. Огромную, всепоглощающую пустоту. — Вот так, — сказал Сокджин, поправляя одежду. — Теперь ты снова моя. Подумай об этом. Он взял телефон, нажал «отбой» — голос Хосока, всё ещё кричащий что-то, оборвался на полуслове — и бросил его на кровать. Потом развернулся и вышел. Хлопнула входная дверь. Тишина. Ирэн лежала на кровати, не в силах пошевелиться. Её джинсы были спущены до колен, футболка разорвана, на запястьях — свежие синяки поверх старых шрамов. Она смотрела в потолок и не видела его. Она не чувствовала ничего. Абсолютно ничего. Как будто её душа покинула тело в тот момент, когда он начал, и теперь парила где-то под потолком, наблюдая за происходящим со стороны. Через какое-то время она села. Её движения были медленными, механическими, как у сломанного робота. Она стянула джинсы и отбросила их в сторону. Натянула одеяло до подбородка. Потом потянулась к тумбочке и достала пенал. Лезвие всё ещё было там — то самое, с зазубринами. Она взяла его. Закатала рукав. И на этот раз она не стала сдерживаться. Лезвие вошло глубже обычного. Гораздо глубже. Она почувствовала, как кожа расходится под острым краем, как кровь — горячая, алая — хлещет из раны, заливая простыни, заливая пенал, заливая её пальцы. Она даже не заметила, как задела вену — просто увидела, что крови слишком много, больше, чем когда-либо. И ей было всё равно. Совершенно всё равно. Она легла обратно на подушку и закрыла глаза. Кровь продолжала течь, пропитывая матрас, а она думала только о том, что Хосок слышал. Хосок слышал всё. И он, наверное, никогда больше не захочет её видеть. Никто не захочет. Она была грязной. Сломанной. Испорченной. Сокджин победил. Где-то на краю сознания она услышала звонок в дверь. Потом стук. Потом крики. Потом голос матери — пронзительный, истеричный: «Вы кто?! Что вы здесь делаете?! Я вызову полицию!» Потом топот ног. Потом её дверь распахнулась. Хосок ворвался в комнату. Он был в той же одежде, что и утром — мятой, наспех натянутой, — и дышал так, будто пробежал через весь город. Его глаза, обычно такие тёплые и весёлые, сейчас были дикими, безумными от ужаса. Он увидел её — бледную, окровавленную, с лезвием в ослабевших пальцах, с лужей крови на простынях, — и его лицо побелело. — Нет! — заорал он. — Нет-нет-нет-нет-нет! Он метнулся к кровати, выхватил лезвие из её пальцев и отшвырнул его в угол. Схватил её лицо в свои ладони и заглянул в глаза. — Ирэн! Ирэн, посмотри на меня! Ты жива?! Ты слышишь меня?! Ирэн! Она с трудом разлепила веки. Его лицо плыло перед ней, как в тумане. — Хосок? — прошептала она. — Ты... пришёл? — Конечно, я пришёл! Я всегда приду! Ты что... ты что наделала?! Он сорвал с себя толстовку, разорвал её пополам — старая кислотно-жёлтая ткань треснула с громким звуком — и туго перевязал её запястье, пытаясь остановить кровь. Его пальцы дрожали. Его голос дрожал. Весь он дрожал, но двигался быстро, решительно, как человек, который не имеет права на панику. — Ты не умрёшь, — говорил он, и это звучало как заклинание. — Слышишь меня? Ты не умрёшь. Я тебе запрещаю. Я тебе официально запрещаю умирать. Ты моя девушка. Я только что всем объявил. Ты не можешь меня бросить сейчас. Это будет очень неудобно. Юнги скажет: «Я же предупреждал». А я не люблю, когда Юнги говорит: «Я же предупреждал». Так что ты останешься живой. Поняла? Она слабо кивнула, хотя её сознание уже уплывало. Он подхватил её на руки — она была лёгкой, как птица, — и выбежал из комнаты. Мать всё ещё кричала что-то в прихожей, но Хосок не слушал. Он бежал вниз по лестнице, прижимая её к груди, а за ними по ступенькам тянулся кровавый след. В больнице было холодно и пахло антисептиками. Яркий белый свет резал глаза. Ирэн лежала на каталке, пока врач — уставшая женщина с добрыми глазами и морщинками вокруг рта — накладывала швы. Десять швов. Ровный ряд стежков на левом запястье, который добавился к коллекции шрамов. Ирэн не плакала. Она просто смотрела в потолок и молчала. Хосок сидел в коридоре, сжимая в руках пустой стаканчик из-под кофе, который ему дала медсестра. Он не пил. Он просто сидел и смотрел в одну точку. Когда врач вышла и сказала, что Ирэн вне опасности, он выдохнул так, будто сам всё это время не дышал. Его пустили к ней. Она сидела на больничной койке, одетая в казённую рубашку, бледная как смерть. Её левое запястье было туго перебинтовано, и белый бинт ярко контрастировал с синяками, оставленными пальцами Сокджина. Она не смотрела на него. — Хосок, — сказала она тихо. — Да? — Нам надо расстаться. Он замер. Потом моргнул. Потом тряхнул головой, будто ослышался. — Что? — Я серьёзно. Тебе лучше уйти. Ты слышал... — её голос дрогнул, но она продолжила, — ты слышал, что он делал. Ты слышал меня. Такую. Грязную. Сломанную. Я не хочу, чтобы ты... чтобы ты был со мной из жалости. Чтобы ты взваливал на себя это. Это неправильно. Я не хочу быть твоим грузом. — Грузом? — Хосок шагнул ближе. — Ты думаешь, что ты — груз? — Я знаю, что я груз. Я всегда им была. Для матери. Для отца. Для Сокджина. Я не хочу быть им ещё и для тебя. Ты... ты хороший. Ты смешной. Ты заслуживаешь кого-то, кто не... — Замолчи. — Его голос прозвучал жёстче, чем она когда-либо слышала. — Просто замолчи. Он опустился перед ней на колени — прямо на холодный больничный линолеум, — взял её руки в свои и посмотрел ей прямо в глаза. — Ты не груз. Слышишь? Ты не груз. То, что он сделал — это не твоя вина. То, что ты режешь себя — это болезнь, а не слабость. И ты не грязная. Ты не сломанная. Ты... ты Ирэн. Моя Ирэн. Которая смеялась над моим падением в волну. Которая сказала, что желает, чтобы у меня зажили пальцы. Которая целует меня так, что я забываю, как дышать. И я не уйду. Не сегодня. Не завтра. Никогда. — Но... — Никаких «но»! — он почти кричал, но голос его срывался от слёз. — Ты можешь спорить со мной, ты можешь кричать на меня, ты можешь пытаться меня выгнать — я всё равно не уйду. Потому что я люблю тебя. Понимаешь? Я люблю тебя. Я, наверное, полюбил тебя ещё в лифте, когда ты велела мне заткнуться. Или на пирсе, когда ты смеялась надо мной. Или в зоопарке, когда ты кормила зебр. Я не знаю когда, но это случилось. И теперь ты застряла со мной. Навсегда. Ирэн смотрела на него. На его мокрые от слёз глаза. На его дрожащие губы. На его руки, всё ещё сжимающие её пальцы. И что-то в ней — то самое, что закрылось и очерствело после ухода Сокджина, — начало медленно оттаивать. — Ты правда этого хочешь? — спросила она шёпотом. — Меня? Такую? — Я хочу только тебя, — сказал он. — Любую. С шрамами. С синяками. Со всем. Она долго молчала. А потом кивнула. Из больницы их выписали под утро. Мать Ирэн, которая примчалась в больницу сразу после звонка медсестры, пыталась что-то сказать — то ли обвинить дочь, то ли обвинить Хосока, то ли обвинить Сокджина, то ли обвинить себя, — но слова у неё не складывались. Хосок просто сказал: «Она поедет со мной». И, встретившись с его взглядом, мать Ирэн — впервые за долгое время — не стала спорить. Они вернулись в квартиру Хосока, когда небо на востоке уже начало светлеть. Ирэн едва стояла на ногах — потеря крови, шок, пережитое насилие, — и когда Хосок уложил её на свою кровать, она провалилась в сон почти мгновенно. Но перед этим она схватила его за руку. — Останься, — прошептала она. — Пожалуйста. Не уходи на диван. Он лёг рядом — осторожно, стараясь не задеть её раненую руку, — и обнял её. Прижал к себе. Уткнулся носом в её волосы и закрыл глаза. Она дышала ровно, спокойно, и её пальцы, даже во сне, сжимали край его футболки, будто боялись, что он исчезнет. — Я здесь, — прошептал он в её макушку. — Я здесь. Спи. И она спала. Без кошмаров. Без сновидений. Без Сокджина. Только темнота. Только тишина. Только его дыхание рядом.

***

Встреча была назначена в заброшенном складском помещении на окраине Сеула — одном из тех мест, которые Намджун выбирал для деловых разговоров, не предназначенных для чужих ушей. Серые бетонные стены, покрытые граффити и подтёками ржавчины, тусклая лампочка под потолком, раскачивающаяся на сквозняке, и запах сырости, смешанный с запахом табака и дешёвого кофе из автомата. Намджун сидел на перевёрнутом пластиковом ящике, закинув ногу на ногу, и просматривал какие-то записи в своём неизменном блокноте. Его очки были сдвинуты на лоб, а лицо выражало ту особую сосредоточенность, которая появлялась у него только тогда, когда речь шла о цифрах. Юнги стоял у стены, скрестив руки на груди и натянув капюшон почти до самого носа — его обычная поза, означавшая, что он здесь скорее как поддержка, чем как активный участник. Он не любил эти встречи, но выбора не было: Сокджин был нужен. Вернее, был нужен до сегодняшнего дня. Сокджин пришёл вовремя, как всегда, — аккуратный, собранный, в своей неизменной клетчатой рубашке, застёгнутой на все пуговицы. Его лицо не выражало ни тени беспокойства. Он вошёл в помещение уверенной походкой, кивнул Намджуну, обменялся рукопожатием с Юнги и уже собирался заговорить о деталях следующей поставки — о том, что клиент на востоке города хочет увеличить объём, что нужно обсудить логистику и что у него есть надёжный человек, который может обеспечить транспортировку, — когда металлическая дверь склада с грохотом распахнулась. На пороге стоял Хосок. Он не должен был здесь быть. Намджун не звал его. Юнги не говорил ему о встрече — специально, потому что знал, чем это может закончиться. Но Хосок каким-то образом узнал. Возможно, увидел машину Сокджина у склада, когда проезжал мимо. Возможно, проследил. Возможно, Вэй, который всегда всё знал, сказал ему пару слов. Какая разница? Он был здесь. И одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять: это не деловой визит. Его лицо было бледным, осунувшимся. Под глазами залегли тени — следствие нескольких бессонных ночей, проведённых у постели Ирэн. Его кулаки были сжаты так сильно, что костяшки побелели. Он был одет кое-как — мятую толстовку, кажется, ту самую кислотно-жёлтую, натянул явно второпях, — и его волосы, обычно задорно торчащие во все стороны, сейчас висели спутанными прядями, прилипшими ко лбу. Он тяжело дышал, и пар от его дыхания поднимался в холодном воздухе склада, как дым. — Хосок, — начал Намджун, вставая с пластикового ящика. Его голос был спокойным, но в нём звенела сталь. — Ты не должен здесь находиться. Это деловая встреча. Выйди. Хосок не ответил. Он даже не посмотрел на Намджуна. Его взгляд был прикован к Сокджину — к его лицу, к его рукам, к его спокойной, почти ленивой позе. И в этом взгляде горело то, чего Намджун раньше никогда не видел в глазах своего друга. Это была не злость. Злость можно было бы обуздать, утихомирить, заговорить. Это была ярость. Чистая, концентрированная, не тронутая рассудком. Ярость человека, которому больше нечего терять. — Хосок, — повторил Юнги, отрываясь от стены и делая шаг вперёд. — Послушай. Давай спокойно поговорим. Что бы ни случилось, мы... Он не успел договорить. Хосок пересёк разделявшее их расстояние в три быстрых шага — так быстро, что никто не успел среагировать. Его кулак врезался в челюсть Сокджина с глухим, тошнотворным звуком — звуком, с которым кость встречается с костью, а кожа лопается под давлением. Сокджин, не ожидавший удара, пошатнулся и рухнул на бетонный пол. Его голова мотнулась в сторону, из рассечённой губы брызнула кровь, а глаза на мгновение потеряли фокус. Но только на мгновение. Он был крепким мужчиной — строителем, привыкшим к физическому труду и боли, — и одного удара было недостаточно, чтобы вывести его из строя. Он сплюнул кровь на бетон, медленно, почти театрально вытер рот тыльной стороной ладони и начал подниматься. Его глаза — тёмные, холодные — встретились с глазами Хосока, и в них вспыхнул ответный огонь. — А, — протянул он, растягивая разбитые губы в подобии улыбки. — Защитник. Пришёл мстить за свою маленькую шлюху? Это было последнее, что он успел сказать, прежде чем Хосок снова бросился на него. На этот раз удары посыпались градом — он бил не расчётливо, не по-боксёрски, а как безумец, как человек, который полностью утратил связь с инстинктом самосохранения. Левой — в скулу. Правой — в нос, с хрустом, означавшим перелом. Снова левой — в ухо, так, что Сокджин на секунду оглох. Он не думал о защите, не думал о том, что Сокджин тяжелее и сильнее. Он думал только об одном: о том, как Сокджин повалил её на кровать. Как включил громкую связь. Как его руки скользили по её бёдрам, пока Хосок слушал это в трубку и ни черта не мог сделать. Как она плакала потом — беззвучно, безвольно, разрушенная. Как она взяла лезвие и провела им по вене — так глубоко, что чуть не умерла. Каждый удар был за неё. За каждую слезинку. За каждый шрам. За каждое «пожалуйста, отпусти», которое она прошептала. Сокджин, превозмогая боль, врезал ему в ответ — сильно, профессионально, в солнечное сплетение. Хосок согнулся пополам, воздух вырвался из его лёгких с хриплым свистом. Он пошатнулся, но устоял — схватился за ржавую балку, подтянулся и снова бросился вперёд, как берсерк, не чувствующий ран. Его кулак встретился с рёбрами Сокджина, и тот застонал сквозь сжатые зубы. Они сцепились, рухнули на бетонный пол, покатились между пластиковыми ящиками и пустыми поддонами, нанося друг другу удары куда попало — по лицу, по корпусу, по рукам. Рубашка Сокджина порвалась на плече. Куртка Хосока пропиталась кровью — его собственной и чужой. Воздух наполнился хрипами, звоном металла и глухими шлепками плоти о плоть. Юнги и Намджун переглянулись. Доли секунды хватило, чтобы понять: если они не вмешаются, один из них может не встать. Намджун бросился к дерущимся, схватил Хосока за плечи и попытался оттащить. Юнги, выругавшись сквозь зубы — длинно, грязно, с использованием слов, которые он обычно приберегал для самых худших ситуаций, — вцепился в Сокджина, рванул его назад за воротник рубашки. Ткань затрещала, пуговицы брызнули в стороны. Но оба бойца ещё сопротивлялись — Хосок пытался вырваться из хватки Намджуна, колотил воздух кулаками, выкрикивал что-то неразборчивое. Сокджин, сплёвывая кровь и тяжело дыша, рвался вперёд, но Юнги держал его мёртвой хваткой. — Успокойся! — рявкнул Намджун прямо в ухо Хосоку. — Ты его убьёшь! Оно тебе надо?! Сядешь в тюрьму — и кто тогда будет рядом с ней?! Упоминание Ирэн подействовало как ведро ледяной воды. Хосок замер. Его дыхание вырывалось из груди рваными, хриплыми толчками. Глаза, до этого застланные красной пеленой, начали проясняться. Он посмотрел на свои руки — все в крови, костяшки сбиты до мяса, — потом на Сокджина, которого Юнги всё ещё держал за плечи, и что-то в его лице изменилось. Ярость уступила место презрению. Спокойному, ледяному, бездонному. — Ты, — сказал он. Его голос был низким, надтреснутым, но в нём звенела сталь. — Слушай меня внимательно. Если ты ещё раз приблизишься к ней — хоть на метр, хоть на шаг, хоть взглянешь в её сторону, — я тебя убью. Я не шучу. Я не угрожаю. Я обещаю. Ты понял? Сокджин молчал. Его лицо было разбито в кровь: губа рассечена, нос раздулся и, кажется, сломан, под левым глазом наливался огромный синяк. Но он смотрел на Хосока — и в его глазах не было страха. Только ненависть. Только уязвлённая гордость. Только осознание того, что он проиграл. Не драку — драка закончилась вничью. Он проиграл её. Ирэн. И это поражение было окончательным. — Ты ещё пожалеешь, — процедил он сквозь зубы, сплёвывая кровь. — Ты думаешь, она будет с тобой? Ты — барыга. Мелкий торговец. Ты никто. Когда она это поймёт, она вернётся ко мне. Она всегда возвращалась. — Нет, — сказал Хосок. — Не в этот раз. Намджун отпустил его плечи и медленно обошёл их обоих, вставая между Хосоком и Сокджином. Его лицо было спокойным, но в глазах читался холод — тот самый, который появлялся у него в моменты, когда он принимал окончательные решения. Он посмотрел на Сокджина с выражением, не предвещавшим ничего хорошего. — Мы разрываем с тобой все дела, — сказал он ровно. Сокджин моргнул. На секунду в его глазах мелькнуло неверие. — Что? — Ты меня слышал. Все дела. С этого момента ты не работаешь с нами. Никаких поставок. Никаких клиентов. Никаких связей. Ты вне игры. Полностью. — Из-за этого мальчишки? — Сокджин усмехнулся, но ухмылка вышла кривой и жалкой из-за разбитой губы. — Из-за его сопливых обид? Ты серьёзно, Намджун? Мы работаем вместе два года. Я привёл тебе половину клиентов. Я решал проблемы, которые ты не мог решить. Я вытаскивал вас из... — Ты трогал несовершеннолетнюю, — перебил Намджун. Его голос не повысился ни на децибел, но каждое слово упало, как удар хлыста. — Ты давал ей наркотики. Ты манипулировал ею. Ты — хищник, Сокджин. И то, что я закрывал на это глаза раньше, — моя вина. Но больше я этого делать не буду. Ты вне игры. И если ты появишься рядом с кем-то из нас — с Хосоком, с Ирэн, с Юнги, со мной, с кем угодно, — я лично прослежу, чтобы у тебя были проблемы. Не такие, какие ты привык решать. Настоящие. Юнги отпустил плечи Сокджина и отступил на шаг. Но перед этим он наклонился к его уху и тихо, почти шёпотом, произнёс: — И да. Если ты хоть пальцем тронешь девчонку ещё раз — я не буду ждать Хосока. Я сам тебя найду. И поверь мне: я знаю места, где никто не услышит криков. Сокджин выпрямился, насколько это было возможно с отбитыми рёбрами и сломанным носом. Он обвёл их взглядом — Намджуна, спокойного и непреклонного; Юнги, холодного как лёд; Хосока, всё ещё тяжело дышащего и сжимающего кулаки. Он ничего не сказал. Да и что тут было говорить? Бизнес окончен. Власть утрачена. Девчонка — его девчонка, его творение, его собственность — ушла. Оставалось только уйти самому. Он развернулся и зашагал к выходу, прихрамывая и держась за рёбра. Его шаги эхом разносились по пустому складу. Дверь с грохотом захлопнулась за ним. И всё стихло. Хосок стоял посреди склада, тяжело дыша и глядя на закрытую дверь. Его руки дрожали — то ли от ярости, то ли от боли, то ли от облегчения, то ли от всего сразу. Он чувствовал себя опустошённым. Как будто из него вынули все внутренности, оставив только пустую оболочку. Костяшки кровоточили. Под левым глазом наливался синяк — видимо, пропущенный удар. Губа тоже была рассечена, и солёный привкус крови всё ещё стоял во рту. Намджун подошёл к нему и положил руку на плечо — тяжело, по-отечески. Он редко проявлял тактильность, и этот жест говорил больше, чем любые слова. — Ты сделал то, что должен был сделать, — сказал он. — А я сделал то, что должен был сделать я. Теперь всё кончено. Поезжай к ней. Она, наверное, волнуется. Хосок кивнул. Говорить он не мог — горло сдавило, и слова застревали где-то на полпути. Он просто сжал плечо Намджуна в ответ, бросил благодарный взгляд на Юнги и направился к выходу. На улице уже стемнело. Сеул сиял вечерними огнями — неоновыми вывесками, фарами машин, светящимися окнами многоэтажек. Где-то среди этих огней была она. Ирэн. В его квартире, на его диване, с его повязкой на запястье и его надеждой в глазах. Он спешил к ней. Хромал. Морщился от боли в рёбрах. Но шёл. Потому что знал: она ждёт. И он не собирался заставлять её ждать больше ни минуты. Он открыл дверь своей квартиры. Ирэн сидела на диване, закутанная в плед, и смотрела в одну точку. Когда она услышала его шаги, она подняла голову — и её глаза расширились при виде его разбитого лица. — Хосок... что случилось? — она вскочила и бросилась к нему. — Ничего, — сказал он, и его голос прозвучал почти ровно. — Всё кончено. Он больше не придёт. Я обещаю. Она смотрела на него, на его окровавленные костяшки, на его синяк, на его рассечённую губу, и что-то в её лице сломалось. Не от горя. От облегчения. Она прижалась к нему — осторожно, стараясь не задеть его раны, — и заплакала. Тихо, беззвучно, уткнувшись носом в его плечо. А он стоял, обнимая её одной рукой, и чувствовал, как вместе с её слезами из него уходит вся ярость, вся боль, всё напряжение последних недель.