Лисичка

ORGAVSM – My Good Boy Ирэн усадила Хосока на диван и достала аптечку — ту самую, которую он когда-то с гордостью демонстрировал, говоря, что у танцоров всегда есть бинты и зелёнка. Теперь она пригодилась ему самому. Она села рядом, поджав под себя ногу, и осторожно взяла его руку — разбитую, с содранными костяшками, с запёкшейся кровью в трещинах кожи. Он поморщился, но ничего не сказал. Просто смотрел, как она макает ватный диск в перекись водорода и начинает аккуратно, почти невесомо, обрабатывать каждую рану. Её пальцы были прохладными и мягкими, и каждое прикосновение отдавалось в нём эхом где-то глубоко в груди. Она обрабатывала его руки так же, как он обрабатывал её запястья несколько дней назад — с той же бережностью, с той же молчаливой нежностью, с той же надеждой, что это поможет. В комнате было тихо. Только их дыхание — его, чуть более тяжёлое после драки, и её, сосредоточенное и размеренное, — только тихое шипение перекиси на коже, только отдалённый гул вечернего Сеула за окном. Хосок сидел молча — не потому, что ему нечего было сказать, а потому, что всё, что он чувствовал, было слишком большим, чтобы уместиться в слова. Она была здесь. Живая. Рядом. Её пальцы касались его рук — тех самых, которые час назад избивали человека. И от этого простого прикосновения ему хотелось плакать. Не от боли, а от благодарности. Ирэн думала о том, как его развеселить. Он всегда был тем, кто заставлял смеяться её. Всегда он — со своими дурацкими шутками, нелепыми историями, падениями в волну и войнами с обезьянами. А теперь он сидел понурый, с потухшими глазами, и она понятия не имела, как быть той, кто поднимает настроение. Она этого не умела. Никогда не умела. Но попробовать стоило. — Знаешь, — начала она, не поднимая глаз от его руки, — почему кимчи никогда не проигрывает в драке? Хосок моргнул и посмотрел на неё. — Потому что оно всегда острое, — закончила она, и её щёки чуть порозовели. Она продолжала обрабатывать его костяшки, не глядя на него, и тишина, последовавшая за шуткой, показалась ей оглушительной. Хосок продолжал смотреть на неё, и на его лице не дрогнул ни один мускул. — Это шутка, — пояснила она, чувствуя, как краска заливает шею. — Игра слов. Острое — как вкус, и острое — как... — Я понял, — сказал он, и уголок его губ наконец дёрнулся. — Просто... это было очень плохо. Ужасно. Возможно, худшая шутка в истории корейского юмора. — Эй! — она шлёпнула его по плечу, но осторожно, стараясь не задеть другие синяки. — Я старалась! Я репетировала, пока ты был в душе! — Я знаю, — он улыбнулся шире, и в его глазах заплясали те самые золотистые искорки, которые она так любила. — Именно поэтому это было смешно. Не шутка. А то, как ты её рассказывала. С таким серьёзным лицом, будто диктор вечерних новостей зачитывает прогноз погоды. «Сегодня в Сеуле ожидается острая пища, возможны осадки в виде соевого соуса». Ирэн нахмурилась, но в её глазах уже зажглись ответные огоньки — смесь притворной обиды и искреннего веселья. — Ладно. Вторая попытка. Дай мне шанс реабилитироваться как комику. Почему пингвины никогда не женятся? — Почему? — он приподнял бровь и чуть наклонил голову, изображая преувеличенный интерес. — Потому что они всегда во фраке и думают, что этого достаточно. Хосок выдержал паузу. Долгую, театральную паузу. Его лицо оставалось неподвижным ровно три секунды — а потом треснуло. Он расхохотался — громко, заливисто, запрокинув голову назад так, что его лохматые карамельные волосы разлетелись в разные стороны. Он смеялся от души, от живота, и его плечи тряслись, а на глазах выступили слёзы — отчасти от смеха, отчасти от облегчения, отчасти от того, что она, его Ирэн, которая никогда не умела шутить, пыталась это сделать ради него. Ради того, чтобы он улыбнулся. — Ты смеёшься надо мной! — заявила она с притворной обидой, складывая руки на груди и отодвигаясь от него на край дивана. — Нет-нет-нет, — он вытер выступившие от смеха слёзы тыльной стороной ладони — той самой, где костяшки были ещё не до конца обработаны, — и поморщился от боли, но продолжил улыбаться. — Я смеюсь с тобой. Это другое. Это совершенно другое. — Это то же самое! — Нет, позволь мне объяснить. «Над тобой» — это когда я смеюсь, потому что ты сделала что-то глупое. А «с тобой» — это когда я смеюсь, потому что ты сделала что-то глупое, но я люблю тебя за это. Это как... как в танцах. Есть движения, которые выглядят глупо, если ты делаешь их один, но если мы делаем их вместе, это становится искусством. Понимаешь? — Ты только что сравнил мою шутку с глупым танцевальным движением? — Да. И это был комплимент. Честно. Я клянусь своей толстовкой. Самой любимой. Оранжевой. — Которая до сих пор в стирке после пирса? — Она никогда не отстирается, Ирэн. Она навсегда пахнет морем и нашим первым... ну, нашим почти-свиданием. Я её не выброшу никогда. Ирэн закатила глаза, но её губы уже расплывались в улыбке — той самой, которую Хосок называл «солнечной», хотя сама она считала свою улыбку обычной. Она взяла новый ватный диск и потянулась к его рассечённой губе, но он перехватил её запястье — легко, нежно, — и поцеловал её пальцы. Один за другим. Указательный. Средний. Безымянный. Мизинец. Большой. Каждый поцелуй был медленным и тёплым, и каждый отдавался в ней где-то глубоко внутри. — Спасибо, — сказал он тихо. — За шутки. За то, что ты здесь. За то, что ты... ты. — Я просто сижу и обрабатываю твои дурацкие царапины, — пробормотала она, чувствуя, как её щёки снова теплеют. — Нет, — он покачал головой. — Ты делаешь гораздо больше. Ты даже не представляешь, насколько больше. Она хотела ответить что-то — что-нибудь колкое или, наоборот, нежное, — но не успела. Потому что в этот самый момент свет погас. Не моргнул, не замигал предупредительно — просто погас, как будто кто-то щёлкнул гигантским выключателем, погрузив весь мир в абсолютную, кромешную темноту. Квартира исчезла. Улица за окном исчезла. Город исчез. Осталась только чернота — плотная, бархатная, всеобъемлющая. За окном не горели фонари, не светились вывески, не было даже отдалённого зарева от соседних районов. Только где-то далеко-далеко, у самого горизонта, ещё теплилась тонкая оранжевая полоска — последний отсвет цивилизации, который тоже вскоре погас. — Ого, — раздался голос Хосока в темноте. — Кажется, пробки выбило. Или авария на подстанции. Или это инопланетяне. Я всегда знал, что однажды они придут. Это логично: сначала они отключают электричество, потом спускаются на своих тарелках и... — Ты веришь в инопланетян, но не веришь в мои шутки? — перебила она, и в темноте её голос прозвучал ближе, чем он ожидал. — У инопланетян есть доказательства. Ну, вероятно. Я просто их ещё не нашёл. А у твоих шуток доказательств нет. Одни свидетели — и те я. Она тихо фыркнула и толкнула его в плечо — наугад, в темноте, — и попала куда-то в предплечье. Он издал преувеличенно болезненный стон и рассмеялся. Они замолчали. Темнота вокруг была густой и мягкой, как одеяло, как кокон, как безопасная комната, в которой нет ни прошлого, ни будущего, а только настоящее — бесконечное, растянутое, как тёплая карамель. Они слышали дыхание друг друга — близкое, совсем рядом. Их глаза постепенно привыкали к отсутствию света, и в тусклом лунном сиянии, которое всё же пробивалось сквозь облака и незашторенное окно, проступали силуэты. Его плечи, её волосы, очертания дивана, на котором они сидели, контуры их тел, разделённых всего лишь несколькими сантиметрами пространства, которое вдруг стало казаться невыносимо огромным. — Хосок, — прошептала она. — Да? — Я люблю тебя. Слова упали в темноту, как камень в тихую воду, и пошли кругами — невидимыми, но ощутимыми. Тишина, которая наступила после них, была полна чем-то вибрирующим, наэлектризованным, почти осязаемым. Он замер. Она чувствовала это всем своим существом— как его тело напряглось, как дыхание сбилось, как сердце, наверное, пропустило удар или забилось вдвое быстрее. Она не видела его лица, но знала, что он смотрит на неё. Смотрит сквозь темноту, сквозь время, сквозь всё. — Ты... — начал он хрипло, и его голос треснул, как будто слова застряли в горле и не хотели выходить. — Ты правда... Ты серьёзно сейчас?.. — Да, — она кивнула, хотя он вряд ли мог это увидеть. — Я люблю тебя. Я, наверное, давно уже люблю. С того самого раза, когда ты упал на пирсе, а я смеялась. Или когда ты пытался отдать мне мокрую толстовку и ругался на себя за то, что она мокрая. Или когда ты просил соль у Хэвон и выглядел так, будто тебя поймали на краже бриллиантов. Или когда ты сказал, что жирафы — это замаскированные инопланетяне. Я не знаю точного момента. Это всё как-то... накопилось. Как снежный ком. И теперь я не могу это остановить. И не хочу. Она говорила, и её голос дрожал — не от страха, а от того особенного волнения, которое бывает, когда произносишь вслух то, что долго носила в себе. Она боялась его реакции. Боялась, что он отшатнётся. Боялась, что после всего — после того, что сделал с ней Сокджин, после того, как Хосок слышал это по телефону, после крови, больницы, швов, — он больше не сможет смотреть на неё как раньше. Что её тело, которого касался другой мужчина, мужчина, который делал это насильно, будет казаться ему грязным, испорченным, запятнанным. Что он будет испытывать к ней жалость, а не любовь. Что он останется с ней из чувства долга, а не из желания. — Ирэн, — выдохнул он, и его голос был полон такого сырого, незащищённого чувства, что у неё перехватило дыхание. — Я люблю тебя. Я люблю тебя с того самого дня в лифте, когда ты велела мне заткнуться. Ты стояла там, прижавшись к стене, с этими своими серыми глазами, холодными как зима, и ты была... ты была самой живой, самой настоящей, самой красивой девушкой, которую я когда-либо видел. И я тогда подумал: «Эта девушка меня ненавидит». А потом подумал: «Я хочу, чтобы она меня ненавидела всю оставшуюся жизнь, потому что тогда я смогу быть рядом с ней. Хотя бы так». Я не знал, что это называется любовью. Я вообще многого не знал до тебя. Я не знал, что можно так бояться за кого-то. Так ждать сообщения. Так скучать по смеху. Ты... ты — всё. Она подалась вперёд и поцеловала его. Это был мягкий поцелуй — сначала. Её губы коснулись его губ осторожно, почти вопросительно, словно спрашивая: «Ты уверен? Тебе не противно? Ты не чувствуешь его вкус? Ты не представляешь его руки, когда прикасаешься ко мне?» Но он не отстранился. Он не колебался ни секунды. Его руки поднялись и легли на её лицо — ладони охватили щёки, большие пальцы стёрли невидимые в темноте слёзы, которые она даже не заметила. Он ответил на поцелуй так, будто она была самой чистой, самой драгоценной, самой желанной вещью во вселенной. И в этом ответе не было ни капли сомнения. Только любовь. Только облегчение. Только благодарность. Темнота сделала их смелее. Или, может быть, это была не темнота, а что-то другое — что-то, что зрело между ними все эти недели, все эти месяцы, с самой первой встречи в застрявшем лифте. Каждая ссора, каждое расставание, каждая слеза, каждое слово, брошенное в гневе, каждое прощение, каждый запущенный фонарик, каждый украденный обезьяной наушник — всё это вело сюда. К этому моменту. К этой темноте. К этому дивану. К этому поцелую, который становился всё глубже и глубже, словно они пытались наверстать все те недели, когда не могли быть вместе. Он углубил поцелуй, и она ответила — на этот раз смелее. Её руки скользнули по его груди — она чувствовала сквозь тонкую ткань футболки жар его кожи и рельеф мышц, — по плечам, по шее, запутались в его волосах, всё ещё влажных после душа, который он принял, вернувшись домой. Он пах мылом — чем-то простым, дешёвым, — и чем-то ещё, тем самым сладким цитрусом, который она помнила всегда, который стал для неё запахом безопасности, запахом дома, запахом любви. От его кожи исходил этот аромат, и она вдыхала его глубоко, жадно, как воздух после долгого погружения под воду, как человек, который наконец-то вынырнул на поверхность. Они оторвались друг от друга только для того, чтобы вдохнуть, и даже тогда их лбы остались прижатыми, а дыхание — смешанным. Она чувствовала его на своих губах, на своих щеках, на своей шее. — Ты уверена? — прошептал он, и его голос был низким и хриплым, полным сдерживаемого желания, которое он держал в узде из последних сил, но также полным тревоги — той самой, которая всегда была в нём, когда дело касалось её. — После всего, что случилось... после него... я не хочу, чтобы ты думала, что я... что мне нужно только это от тебя. Я могу ждать. Я могу ждать сколько угодно. Месяцы. Годы. Всю жизнь. Я не Сокджин. Я не хочу, чтобы ты чувствовала себя обязанной. Я не хочу... — Ты не Сокджин, — перебила она, и её голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. Она взяла его лицо в свои ладони — так же, как он держал её несколько мгновений назад, — и почувствовала его тепло, его колючую щетину, его дрожь. — Ты — это ты. Ты — Хосок. Мой Хосок. И я хочу тебя. По-настоящему. Не потому что должна. Не потому что боюсь. Не потому что мне нужно забыться. А потому что люблю. Понимаешь? Я люблю тебя. Я хочу быть с тобой. Я хочу, чтобы ты был первым — по-настоящему первым. Не он. Ты. Он... он украл это у меня. Он украл мой первый раз, но он не может украсть это. Это — моё. И я отдаю это тебе. По своей воле. Пожалуйста, Хосок. Я хочу, чтобы моё тело запомнило тебя, а не его. Я хочу стереть его. Сотри его. Пожалуйста. Последнее слово она почти выдохнула, и в нём было столько боли и столько надежды одновременно, что Хосок почувствовал, как что-то внутри него ломается и одновременно собирается заново. Он посмотрел на неё — в темноте она видела только блеск его глаз, влажный и тёплый, отражающий лунный свет, — и медленно, очень медленно, он поцеловал её снова. Этот поцелуй был другим. Он не был вопросительным. Он не был осторожным. Он был утвердительным. Он был ответом. Его губы двигались по её губам — сначала мягко, изучающе, как будто он пробовал её на вкус, запоминал каждую деталь, каждую неровность, каждую трещинку, — а потом всё глубже, всё настойчивее. Его язык скользнул ей в рот, и она встретила его своим, и этот танец — древний, как мир, и новый, как этот момент, — заставил всё её тело покрыться мурашками. Она чувствовала, как его руки скользят с её щёк на плечи, как его пальцы исследуют изгиб её шеи, ключицы, ту ложбинку между ними, где кожа особенно чувствительна. От каждого прикосновения по её позвоночнику пробегали электрические разряды — мелкие, колючие, приятные. Они не спешили. Время в этой тёмной комнате текло по своим законам — медленно, тягуче, как мёд. Каждое движение было обдуманным и прочувствованным. Каждый вздох — значимым. Каждый поцелуй — посланием. Хосок оторвался от её губ и начал целовать её лицо — так же, как утром, но теперь в этих поцелуях не было паники. Только ритуал. Только поклонение. Лоб. Веки — сначала левое, потом правое, и она почувствовала трепет своих ресниц под его губами. Переносица. Кончик носа. Левая щека. Правая щека. Подбородок. Он покрывал поцелуями каждый миллиметр её лица, и она закрыла глаза, позволяя ему, отдаваясь этому ощущению — ощущению, что её боготворят. Что она — драгоценность. Что она — святыня. — Ты даже не представляешь, как долго я мечтал об этом, — прошептал он между поцелуями, и его горячее дыхание касалось её кожи. — Каждую ночь. Каждую чёртову ночь, когда ты была у него. Я лежал и представлял, что ты здесь. Со мной. Что я могу просто... прикасаться к тебе. Вот так. Просто... вот так. Его губы спустились на её шею. Он целовал её там, где бился пульс — быстро, часто, как крылья колибри, — и она вздрогнула от остроты ощущений. Его язык чертил круги на её коже, его зубы легонько прикусывали, и каждое прикосновение губ и зубов и языка отдавалось где-то внизу живота горячей, пульсирующей волной. Она запустила пальцы в его волосы — мягкие, всё ещё немного влажные, — и притянула его ближе. Он застонал ей в шею, и этот звук — низкий, гортанный, полный желания и удивления — был самым эротичным, что она когда-либо слышала. Его руки скользнули под её свитер. Пальцы — тёплые, чуть шершавые на подушечках от танцев и сегодняшней драки — коснулись её рёбер, её талии, её поясницы. Она выгнулась навстречу его прикосновениям, как кошка, и он издал тихий смешок — не насмешливый, а счастливый. — Тебе нравится? — спросил он, хотя ответ был очевиден. — Да, — выдохнула она. — Продолжай. Он стянул с неё свитер — медленно, словно распаковывая самую драгоценную вещь на свете. Ткань зашуршала, проплыла над её головой и упала на пол невесомой тёмной лужицей. Под свитером была простая майка, через которую просвечивали очертания её груди и соски, уже затвердевшие от возбуждения и прохладного воздуха. Хосок на секунду замер, глядя на неё — на её плечи, на её ключицы, на её бледную кожу, которая казалась фарфоровой в лунном свете. — Боже, — прошептал он. — Ты... я не могу подобрать слов. Юнги бы сказал, что это потому, что у меня скудный словарный запас. Но дело не в этом. Дело в том, что для тебя слов не существует. Ты вне слов. Ты вне всего. — Ты опять говоришь глупости, — сказала она, но её голос дрожал от волнения и чего-то ещё — чего-то тёплого, разливающегося по груди. — Может быть. Но это самые правдивые глупости, которые я когда-либо говорил. Он наклонился и поцеловал её через ткань майки — в грудь, прямо над сердцем. Она ахнула и вцепилась пальцами в его плечи. Он продолжил — его губы скользили по тонкому хлопку, находя её через него, дразня и лаская одновременно. Она чувствовала жар его рта даже сквозь ткань, и это было почти невыносимо. Ей хотелось больше. Ей хотелось всего. — Сними её, — прошептала она. — Пожалуйста. Он подчинился. Майка последовала за свитером на пол. Она осталась в одном бюстгальтере — простом, без кружев, купленном когда-то с матерью в дешёвом магазине, — но он смотрел на неё так, будто она была одета в самый дорогой шёлк. Его глаза блестели в темноте, и она видела в них всё: желание, нежность, трепет, любовь. — Ты даже не представляешь, какая ты красивая, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты знала это. Чтобы ты просыпалась каждое утро и знала. Чтобы ты смотрела в зеркало и видела то, что вижу я. — И что ты видишь? — спросила она тихо. — Я вижу самую сильную девушку в мире. Которая прошла через ад и не сломалась. Которая резала себя, но продолжала жить. Которая потеряла всё, но нашла в себе силы поверить мне. Я вижу красивые серые глаза, в которых иногда бывает холодно, но когда они смотрят на меня, они тёплые. Я вижу шрамы, которые не безобразят, а рассказывают историю — твою историю, и каждая глава этой истории важна. Я вижу плечи, которые выдержали столько, сколько не выдерживают взрослые. Я вижу... тебя. Просто тебя. И этого достаточно. Больше, чем достаточно. У неё на глазах выступили слёзы — снова, в который раз за этот вечер, — но это были не слёзы горя. Она подалась вперёд и поцеловала его, и в этом поцелуе была вся её благодарность, вся её любовь, всё её обещание быть с ним, несмотря ни на что. Его руки обхватили её спину и расстегнули застёжку бюстгальтера — одним лёгким движением, которое удивило их обоих. Он тихо рассмеялся ей в губы: — Я не знаю, как это получилось. Обычно я с такими вещами не справляюсь. Наверное, это судьба. — Или ты просто тренировался на застёжках, — поддразнила она. — Ирэн, — сказал он с притворной серьёзностью, — я готов поклясться на могиле моих потерянных наушников, что это первый раз, когда застёжка расстегнулась с первой попытки. Она засмеялась и стянула бюстгальтер, отбросив его в сторону. Теперь её грудь была полностью обнажена — маленькая, девичья, с бледными сосками, которые сжались от прохладного воздуха и возбуждения. Хосок замер. Он смотрел на неё, и его дыхание сбилось. — Я... — начал он и запнулся. — У меня нет слов. Я серьёзно. Абсолютно. Полностью. Нет слов. — Тогда не говори, — прошептала она, и потянула его футболку вверх. Он послушно поднял руки, позволяя ей стянуть её через голову. Ткань задела сбитые костяшки, и он тихо охнул — она тут же замерла, но он помотал головой: «Всё нормально, продолжай». Теперь его торс был обнажён — широкие плечи, рельефная грудь, дорожка тёмных волос, сбегающая от пупка вниз и исчезающая за поясом джинсов, и несколько свежих синяков, уже начинающих наливаться фиолетовым. Она провела по ним пальцами — легко, едва касаясь. — Это из-за меня, — сказала она. — Это из-за него, — поправил он. — И оно того стоило. Я бы сделал это снова. И, наверное, сделаю, если он ещё раз появится. Она наклонилась и поцеловала каждый синяк — на рёбрах, на плече, на груди. Её губы были мягкими и прохладными, и Хосок закрыл глаза, чувствуя, как по его телу разливается тепло. Её поцелуи спускались всё ниже — по груди, по животу, — и когда она дошла до пояса его джинсов, он задержал дыхание. — Ты не обязана, — прошептал он. — Я знаю, — ответила она, и расстегнула его джинсы. Они помогли друг другу избавиться от оставшейся одежды — медленно, неуклюже, с тихим смехом, когда джинсы застревали на щиколотках, с тихими «ой», когда задевали синяки, с тихими «вот так», когда наконец остались только кожа к коже. Теперь между ними не было никаких преград — ни тканевых, ни душевных. Они сидели на диване, полностью обнажённые, лицом друг к другу, и лунный свет серебрил их тела, делая их похожими на статуи — но статуи живые, дышащие, любящие. Она впервые видела его полностью. Его тело было телом молодого мужчины — поджарого, тренированного танцами, с длинными ногами и узкими бёдрами. Его возбуждение было очевидным, и она на секунду замерла, глядя на него. Это не вызвало у неё страха — только любопытство и трепет. Она протянула руку и коснулась его — сначала кончиками пальцев, потом всей ладонью. Он был горячим, твёрдым и одновременно удивительно гладким на ощупь. Хосок резко втянул воздух и зажмурился. — Ирэн, — выдохнул он, и это прозвучало почти как мольба. — Если ты продолжишь, я... я не знаю, сколько я продержусь. — А ты не держись, — прошептала она. — Нет, — он открыл глаза и посмотрел на неё. — Я хочу, чтобы это было для тебя. Чтобы ты... чтобы мы... вместе. Я хочу, чтобы всё было правильно. Он мягко отвёл её руку и лёг на спину, увлекая её за собой. Она оказалась сверху — на его груди, прижимаясь к нему всем телом, от плеч до бёдер. Чувствовала биение его сердца — быстрое, гулкое, отдающееся в её собственной груди. Чувствовала его тепло — он горел, как печка, и это тепло растекалось по ней, прогоняя последние остатки страха. Чувствовала его возбуждение, прижатое к её животу — живое, горячее доказательство того, что он её хочет. Она поцеловала его — в губы, в подбородок, в шею, в то место за ухом, где запах сладкого цитруса был самым сильным. — Перевернись, — прошептал он через минуту. — Я хочу... я хочу быть сверху. Чтобы ты могла просто... чувствовать. Она перевернулась на спину, и он навис над ней, упираясь локтями в матрас по обе стороны от её головы. Она снова оказалась под ним — как тогда, у Сокджина, — но всё было по-другому. Всё было совершенно по-другому. Там были тяжесть и страх. Здесь была лёгкость и доверие. Там были требование и обладание. Здесь была забота и любовь. Там она закрывала глаза и мечтала исчезнуть. Здесь она смотрела на него во все глаза и мечтала, чтобы этот момент длился вечно. — Ты готова? — спросил он. — Да, — ответила она. Он вошёл в неё — медленно, невероятно медленно, давая ей время привыкнуть, приспособиться, принять его. Она почувствовала, как её тело растягивается, заполняется им, и это было не больно — это было просто... полно. Как будто недостающая часть наконец встала на место. Как будто пазл, который она собирала всю жизнь, наконец сложился. Она закусила губу — не от боли, а от остроты ощущений, от того, насколько это было правильно. — Тебе не больно? — прошептал он, замирая. Его руки дрожали от напряжения — он сдерживал себя изо всех сил. Капли пота выступили у него на лбу, и в лунном свете они блестели, как роса. — Нет, — выдохнула она. — Нет. Это... это хорошо. Так хорошо. Продолжай. Пожалуйста. Не останавливайся. Он начал двигаться — сначала медленно, тягуче, с долгими, плавными толчками, которые заставляли её чувствовать каждую секунду, каждое движение, каждую вену. Его бёдра качались в ритме, древнем как мир, и она двигалась ему навстречу, неумело, но искренне, пытаясь попасть в этот ритм. Их тела находили общий темп — не сразу, но находили, как два музыканта, которые играют вместе впервые, но чувствуют музыку одинаково. Её руки обвились вокруг его шеи, притягивая ближе. Его губы целовали её лицо — лоб, глаза, щёки, нос, подбородок, — и с каждым поцелуем она чувствовала, как исчезают последние следы Сокджина. Как стираются его прикосновения. Как заживают — по-настоящему, изнутри — её раны. Не на запястьях. Внутри. Там, где раньше была только боль, теперь расцветало что-то новое. Темп нарастал. Их дыхание стало частым и громким — два голоса, сплетающихся в унисон, создающих свою собственную музыку. Диван поскрипывал под ними в такт движениям. Лунный свет скользил по их сплетённым телам, рисовал серебристые узоры на влажной от пота коже, и их тени на стене двигались как единое существо — двухголовое, четырёхрукое, слившееся в одно. Хосок шептал её имя — снова и снова, как молитву, как заклинание, как обещание: «Ирэн. Ирэн. Ирэн». И каждый раз, когда он произносил его, она чувствовала, что становится чуть более живой, чуть более настоящей, чуть более своей. Она больше не была «его» — Сокджина. Она была его — Хосока. И сама себе она тоже принадлежала. Впервые. Полностью. — Посмотри на меня, — попросил он, и она открыла глаза. Их взгляды встретились — и это было самым интимным, самым обнажённым, самым уязвимым, что она когда-либо испытывала. Не прикосновения. Не поцелуи. Не сам акт. А этот взгляд — глаза в глаза, душа в душу, без масок, без лжи, без страха. Она смотрела на него и видела всё: его любовь, его боль, его надежду, его страх её потерять. Его детство в Пусане, его мечты о танцах, его ошибки, его сожаления. И она знала, что он видит то же самое в ней — её развод, её шрамы, её лезвие, её отца, её мать, её Сокджина, всё. Они видели друг друга насквозь — и не отводили взгляд. И это было самое прекрасное и самое страшное одновременно. Быть увиденным. По-настоящему. И быть принятым. — Я люблю тебя, — прошептал он, не отводя глаз и не замедляя ритма. — Я люблю тебя, Ирэн. — Я люблю тебя, — ответила она, и слёзы — счастливые, очищающие — потекли по её вискам, путаясь в волосах. — Я люблю тебя, Хосок. Он ускорился, и она почувствовала, как внутри неё нарастает та самая волна — горячая, пульсирующая, неудержимая, сжимающаяся в тугой узел где-то внизу живота. Её пальцы вцепились в его плечи, ногти оставили красные полосы на его коже поверх синяков. Её бёдра поднимались навстречу его толчкам, а спина выгнулась дугой. Она больше не контролировала своё тело — оно двигалось само, подчиняясь древнему инстинкту, древнему ритму, древней потребности быть ближе, ещё ближе, стать одним целым, раствориться друг в друге, исчезнуть и возродиться заново. Их тела сталкивались с влажными звуками, их стоны смешивались в унисон, воздух вокруг них, казалось, наэлектризовался до предела. Она чувствовала, как он внутри неё — горячий, твёрдый, идеально заполняющий её, — и каждое движение отдавалось волнами удовольствия, которые расходились от центра к самым кончикам пальцев. — Хосок... — выдохнула она, и её голос сорвался. — Я... я сейчас... Я не могу... — Я знаю, — прошептал он, и его голос был таким же сбитым, таким же отчаянным. — Я тоже. Я тоже сейчас. Давай вместе. Давай вместе, Ирэн. И мир взорвался. Она кончила с громким, протяжным вскриком — звуком, который шёл откуда-то из самой глубины её существа, из того места, где хранились все её непролитые слёзы и все её непрожитые радости. Её тело выгнулось дугой, мышцы сжались вокруг него в мощном спазме, и волна наслаждения прокатилась по ней — сокрушительная, всепоглощающая, стирающая всё на своём пути. Она чувствовала, как он кончает следом — с низким, гортанным стоном, уткнувшись лицом в её шею, — и как его семя наполняет её горячей, пульсирующей волной. Его тело напряглось, задрожало, и она обняла его крепче, прижимая к себе, чувствуя каждую судорогу, каждый спазм, каждый толчок. Они замерли. Прошла секунда. Другая. Третья. Их дыхание — громкое, рваное, как после долгого бега, — постепенно выравнивалось. Сердца колотились в унисон, постепенно замедляясь. Он не скатывался с неё, как делал Сокджин — он остался внутри неё, и она чувствовала его везде: в себе, над собой, вокруг себя. Его вес был приятным, успокаивающим, как тяжёлое одеяло. Его рука лежала на её талии, и большой палец лениво, почти сонно вычерчивал круги на её влажной коже. Его губы всё ещё прижимались к её виску, и дыхание — всё ещё частое, но уже более спокойное — касалось её растрёпанных волос, шевелило тонкие прядки у лба. Они молчали. Долго. В комнате пахло ими — их телами, их любовью, их близостью, — и этот запах был самым правильным, самым настоящим, самым честным запахом на свете. Лунный свет переместился и теперь падал на их лица — серебрил его скулы, её ресницы, капли пота, которые ещё не высохли. — Ты в порядке? — прошептал он наконец. Его голос был хриплым, тихим, полным той особенной уязвимости, которая бывает только после близости. Она тихо рассмеялась — мягким, гортанным смехом, который шёл откуда-то из самой глубины груди: — Если это твоё «в порядке», то да. Определённо да. Больше чем в порядке. Я... я не знаю, как это назвать. Слов не хватает. — Значит, у тебя тоже скудный словарный запас, — он улыбнулся, и она почувствовала эту улыбку кожей. — Добро пожаловать в клуб. Юнги будет рад. Он всегда говорил, что я не умею выражать мысли. Теперь нас двое. Просто... я хотел убедиться. Что тебе не было больно. Что я не сделал ничего не так. Что ты не жалеешь. Что... — Хосок, — перебила она, приподнимаясь на локте и заглядывая ему в глаза. — Я не жалею. Ни о чём. О том, что было раньше, — да. О многом жалею. О том, что не встретила тебя раньше. О том, что позволила Сокджину... всё это. О том, что взяла лезвие. О многом. Но не об этом. Это — лучшее, что случалось со мной за всю мою жизнь. И ты — лучшее, что случалось со мной. Понял? Он выдохнул с облегчением — таким глубоким, будто держал этот вопрос в лёгких уже несколько дней. Он смотрел на неё в лунном свете — на её раскрасневшиеся щёки, на припухшие от поцелуев губы, на спутанные волосы, разметавшиеся по подушке, — и думал, что никогда не видел ничего прекраснее. — Я люблю тебя, — сказал он просто. — Я люблю тебя, — ответила она. Он наконец перекатился на бок, но не отпустил её — вместо этого притянул к себе, уложил её голову на своё плечо и накрыл их обоих клетчатым пледом, который чудом уцелел на спинке дивана во время всего этого. Она свернулась калачиком, прижимаясь к нему всем телом — её нос уткнулся в его шею, где запах сладкого цитруса был самым сильным, её ладонь лежала на его груди, прямо над сердцем, и чувствовала, как оно постепенно замедляется, успокаивается. — Знаешь, — сказал он задумчиво, и его голос завибрировал у неё под ухом, — когда свет включится, я хочу первым делом посмотреть на тебя. Потому что в темноте ты прекрасна, но при свете ты, наверное, просто ослепительна. Я, может, даже ослепну. Но это будет достойная жертва. — Ты опять говоришь глупости. — Это не глупости. Это комплименты. Я тренировался, пока тебя не было. Юнги сказал, что у меня плохо получается быть романтиком, и я решил практиковаться. У меня есть целый список. Хочешь услышать пункт три? «Твои глаза как два... как два...» — чёрт, я забыл, как там дальше. Там было что-то про звёзды. Или про море. Или про звёзды над морем. Или... Ирэн фыркнула и толкнула его локтем в бок — не сильно, но он всё равно издал утрированно-болезненный стон и прижал её к себе крепче, накрывая пледом почти с головой. — Никуда тебя не отпущу, — пробормотал он куда-то в её волосы. — Никогда. Ни за что. Даже если ты будешь толкаться. Даже если ты будешь рассказывать ужасные шутки. Даже если инопланетяне прилетят и предложат мне место на своей тарелке. Я останусь здесь. С тобой. — Я и не хочу никуда уходить, — ответила она, и её голос был сонным и счастливым. И это была чистая правда. Впервые за долгое время — возможно, впервые в жизни — она была там, где хотела быть. С тем, с кем хотела быть. И мысль о том, что завтра наступит новый день и ей не нужно будет от него уходить, была самой счастливой мыслью, которую она когда-либо держала в голове. Они уснули — в темноте, в объятиях друг друга, на старом продавленном диване, который стал свидетелем рождения чего-то нового. Чего-то настоящего. Чего-то, что не могли разрушить ни Сокджин, ни родители, ни школа, ни целый мир. И когда среди ночи свет наконец включился — так же внезапно, как погас, — ни один из них этого не заметил. Им было всё равно. Они спали, сплетённые в клубок, и на их лицах застыли улыбки — не широкие, не показные, а тихие, умиротворённые. Улыбки людей, которые нашли друг друга в темноте. И больше не собирались терять.