Лисичка

LISA - Dream Утро началось тихо и серо — одно из тех, когда небо затянуто плотной пеленой облаков, а воздух пахнет сыростью и приближающейся зимой. Ирэн проснулась раньше Хосока. Она лежала в его кровати, в его объятиях, и смотрела на его спящее лицо — на расслабленные черты, на всё ещё заметный синяк под глазом, на приоткрытые губы, с которых срывалось ровное, спокойное дыхание. Он спал глубоко и безмятежно, как человек, который наконец-то позволил себе расслабиться после долгой битвы. Она провела кончиками пальцев по его щеке — легко, едва касаясь, — и он что-то пробормотал во сне, но не проснулся. Она осторожно высвободилась из его объятий, стараясь не разбудить. Натянула его футболку — ту самую, с выцветшим логотипом, — и босиком прошлёпала в ванную. Умылась холодной водой, посмотрела на себя в зеркало. Из отражения на неё смотрела девушка, которую она почти не узнавала. Бледная, с тёмными кругами под глазами и новым шрамом на запястье, который всё ещё заживал. Но в глазах этой девушки было что-то новое. Решимость. Она приняла решение. Не импульсивное, не отчаянное, не продиктованное болью. Настоящее. Взвешенное. Её собственное. Она оделась тихо — джинсы, свитер с высоким горлом, старую куртку, — и нацарапала на стикере короткую записку: «Ушла по делам. Не волнуйся. Скоро вернусь. Не звони сто раз. Я серьёзно. Люблю». Приклеила стикер на холодильник, бросила последний взгляд на спящего Хосока и выскользнула за дверь. Психиатрическая клиника находилась в другом конце города — не та, куда её возили после попытки самоубийства, а другая, которую она нашла сама. Она потратила несколько дней на поиски: читала отзывы, сравнивала врачей, изучала методики. Ей нужен был кто-то, кто не будет смотреть на неё как на сломанный механизм. Кто-то, кто увидит в ней человека. Она записалась на приём под своей настоящей фамилией, не скрывая ни возраста, ни истории. Впервые в жизни она шла к врачу не потому что её заставили, а потому что сама этого хотела. Ради Хосока. Ради их будущего. Ради того светлого, хрупкого, драгоценного, что зародилось между ними и что она больше не хотела разрушать. В метро она поставила телефон на беззвучный режим. Экран мигнул и погас. Она сунула его в карман куртки и больше не доставала. Клиника оказалась светлой и современной — не те мрачные коридоры с облупившейся краской, которые она представляла себе заранее. Белые стены, мягкие кресла в холле, живой фикус в углу, журналы на столике. Администратор за стойкой улыбнулась ей, сверила запись и проводила в кабинет. Врачом оказалась женщина лет сорока пяти — спокойная, с мягкими чертами лица, одетая в простую блузку без белого халата. У неё были тёплые карие глаза и манера говорить так, будто она никуда не спешит. Она представилась доктором Пак и жестом пригласила Ирэн сесть. Первый час они просто разговаривали. Ирэн рассказывала — медленно, запинаясь, подбирая слова, — о том, что привело её сюда. О разводе родителей. О нервных срывах в школе. О бывших подругах, которые отвернулись. О лезвии, которое стало её единственным утешением. О Сокджине — она не назвала его имени, просто сказала «взрослый мужчина, который пользовался мной», — и о том, как это сломало её окончательно. О ночи, когда она вскрыла себе вену. О Хосоке. О том, как он появился в её жизни — нелепый, смешной, лохматый, — и как он остался, даже когда любой другой на его месте ушёл бы. О том, что она хочет жить. По-настоящему жить, а не просто существовать от кризиса до кризиса. Ради него. Ради себя. Ради них обоих. Доктор Пак слушала не перебивая. Иногда кивала. Иногда делала пометки в блокноте. Когда Ирэн закончила — голос её дрожал, но слёз не было, — врач отложила ручку и сказала: — То, что ты сейчас сделала — прийти сюда, рассказать всё это, — это самый смелый поступок, который я видела за последнее время. Ты молодец, Ирэн. Правда. Ирэн не знала, что ответить. Она не привыкла к похвале. Особенно от взрослых. Особенно от тех, кто знал о ней правду. — Я выпишу тебе рецепт, — продолжила доктор Пак, доставая бланк. — Это антидепрессанты. Они не решат всех проблем, но помогут стабилизировать состояние. Это как костыли для сломанной ноги — они не лечат перелом, но позволяют идти, пока кость срастается. А срастаться она будет постепенно, с терапией. Ты готова ходить на сеансы? Раз в неделю для начала. — Готова, — ответила Ирэн. И впервые за долгое время она действительно была готова. Она вышла из клиники с рецептом в кармане и списком лекарств, написанным аккуратным врачебным почерком. На улице всё ещё было пасмурно, но ей казалось, что солнце светит ярче. Она сделала это. Она перешагнула через свой страх и попросила о помощи. Сама. Добровольно. Это было маленькое, личное чудо. Она достала телефон из кармана — и чуть не выронила его. Тридцать семь пропущенных сообщений. И все от Хосока. «Доброе утро! Ты куда ушла? Я проснулся, а тебя нет. Вернись, тут холодно без тебя 🥺» «Ирэн? Ты где? Я прочитал записку, но ты не написала, куда идёшь.» «Прошёл час. Ты в порядке? У тебя телефон выключен?» «Два часа. Я уже начинаю волноваться. Не хочу быть назойливым, но... где ты?» «Три часа. Ирэн. Ответь, пожалуйста. Хоть смайлик. Хоть точку. Я согласен на точку.» «ЧЕТЫРЕ ЧАСА. Я ЗВОНИЛ ТЕБЕ ДЕСЯТЬ РАЗ. ТЫ МЕНЯ ПУГАЕШЬ. ПОЖАЛУЙСТА, ОТВЕТЬ.» «Я уже придумываю, где тебя искать. Парк? Пирс? Зоопарк? Ты не в зоопарке? Если ты в зоопарке, я бегу.» «Ирэн-и, я знаю, что веду себя как заботливая мамочка. Юнги мне уже сказал. Он сказал: "Ты не её мать, успокойся". Но я не могу успокоиться. Ты — единственное, что у меня есть. Если с тобой что-то случится... просто ответь, хорошо?» Ирэн читала эти сообщения, и на её губах расцветала улыбка — тёплая, нежная, полная любви к этому глупому, тревожному, невыносимо заботливому человеку. Она набрала ответ: «Я в порядке. Правда. Скоро приеду. Не звони в полицию. И в больницы не звони. И в морг тоже. Я жива, здорова, и у меня для тебя сюрприз.» Ответ пришёл через три секунды: «СЮРПРИЗ?! КАКОЙ?! ТЫ МЕНЯ С УМА СВЕДЁШЬ!!!» «Увидишь.» Она убрала телефон и зашагала к метро. На душе было легко. Так легко, как не было уже много лет. Но она не поехала сразу домой. Вместо этого она набрала номер отца. Он ответил после третьего гудка — удивлённый, настороженный: — Ирэн? Что-то случилось? — Мне нужны деньги, — сказала она прямо. — Деньги? Зачем? — На себя. На то, что мне нужно. Ты постоянно говоришь, что хочешь мне помочь. Вот способ. Дай мне денег, и я не буду просить тебя больше ни о чём. Повисла пауза. Потом отец — возможно, чувствуя вину, возможно, удивлённый её прямой просьбой, возможно, просто не зная, что ещё сказать, — ответил: — Сколько? — Пятьдесят тысяч вон. Или сколько не жалко. Он перевёл ей деньги через минуту. Без вопросов. Без условий. Без лекций о том, что ей нужно быть осторожнее и что Сокджин — плохая компания. Просто перевёл. Ирэн почувствовала странное, почти забытое чувство — благодарность. Не ту благодарность, которую она испытывала к Сокджину, замешанную на страхе и зависимости, а чистую, спокойную благодарность к человеку, который, возможно, всё ещё был её отцом. Где-то глубоко внутри, под слоями вины, алкоголя и Хэвон. Следующие несколько часов она провела в салоне красоты. Это было место, куда она не заходила с тех пор, как её мир раскололся — с тех времён, когда они с подругами ходили делать маникюр после школы и обсуждали мальчиков. Она выбрала хороший салон — не самый дорогой, но приличный, с уютным интерьером и приветливым персоналом. Её мастером оказалась молодая девушка с розовыми волосами и пирсингом в носу, которая представилась Суа и тут же начала щебетать о том, какой чудесный оттенок блонда у Ирэн и как давно она не обновляла цвет. — Я хочу обновить, — сказала Ирэн. — Сделать светлее. И... маникюр. Я никогда не делала маникюр. Ну, то есть делала, но давно. Очень давно. — О, маникюр — это обязательно! — Суа всплеснула руками. — Ты смотри, какие у тебя красивые пальцы! Только кожа суховата, надо увлажнить. И цвет какой хочешь? У нас есть новый гель-лак, держится три недели. Может, нюдовый? Или что-то поярче? — Нюдовый, — решила Ирэн. — Только... — она замялась и закатала рукава, обнажая шрамы. — Можно сделать так, чтобы это было не очень заметно? Не шрамы — их всё равно не скрыть. Просто... чтобы руки выглядели красиво. Несмотря на них. Суа бросила взгляд на её запястья — быстрый, профессиональный, без тени жалости или отвращения, — и кивнула: — Без проблем. У меня есть классный крем для рук, он смягчает рубцы. Не убирает полностью, но делает менее заметными. И маникюр отвлечёт внимание. Ты любишь минимализм? Я сделаю тебе французский — белый кончик и прозрачная база. Классика. Никогда не выходит из моды. Ирэн кивнула и откинулась в кресле. Следующие два часа она провела в блаженном расслаблении: её волосы мыли, сушили, наносили краску, снова мыли, а её руки массировали, увлажняли, покрывали лаком. Она чувствовала себя... женщиной. Не девочкой, не подростком, не жертвой. Женщиной, которая заботится о себе. Которая имеет право быть красивой. Которая хочет быть красивой — не для кого-то, а для себя. И немножко для Хосока. Совсем чуть-чуть. Когда всё было готово, она посмотрела на себя в зеркало — и не узнала. Блондинистые волосы стали светлее, приобрели тот самый платиновый оттенок, который она видела в журналах, но никогда не решалась попробовать. Они сияли, переливались, обрамляли её лицо мягкими волнами. Ногти — аккуратные, с тонким белым краем — делали её руки изящными. Она всё ещё была худой, всё ещё бледной, но теперь в этой бледности было что-то аристократическое, а не болезненное. Она улыбнулась своему отражению — и отражение улыбнулось в ответ. После салона она зашла в магазин одежды. Не в дорогой бутик, а в обычный сетевой магазин, где продавались базовые вещи. Она долго ходила между рядами, перебирая вешалки, и в итоге купила то, что ей действительно нравилось: мягкий кашемировый свитер нежно-голубого цвета, который оттенял её глаза и делал их почти аквамариновыми; тёмные джинсы, которые сидели идеально; новое пальто — серое, классическое, с поясом на талии, которое она приметила ещё на входе и не могла выбросить из головы; и — после долгих колебаний — кружевной бюстгальтер, который она никогда бы не решилась купить раньше, но сейчас, с новыми волосами и новым маникюром, он казался уместным. Она переоделась в примерочной, срезала бирки и вышла из магазина другим человеком. Когда она подошла к двери квартиры Хосока, было уже около шести вечера. Она открыла дверь своим ключом — он дал ей запасной на следующий день после больницы, просто сунул в руку со словами «чтобы ты всегда могла войти, даже если меня нет», — и замерла на пороге. В квартире пахло едой. Много еды. Очень много еды. На журнальном столике, который был придвинут к дивану, громоздились контейнеры и коробки: жареная курица, кимчи-чиге, рамён, рисовые шарики, какие-то овощные оладьи, несколько видов соусов и — о боже — целая коробка пиццы. Хосок стоял посреди этого гастрономического изобилия с лопаткой в одной руке и телефоном в другой и, кажется, всерьёз раздумывал, не заказать ли ещё и десерт. Увидев Ирэн, он замер. Телефон выскользнул из его пальцев и шлёпнулся на диван. Лопатка повисла в воздухе. Его глаза — сначала удивлённые, потом изумлённые, потом восхищённые — медленно прошлись по ней: по её новым волосам, по новому свитеру, по новому пальто, которое она ещё не успела снять, по её лицу, на котором сияла лёгкая, почти застенчивая улыбка. — Вау, — выдохнул он. — Это... ты... вау. — Ты уже говорил «вау», — заметила она, закрывая дверь и снимая пальто. — Потому что одно «вау» не покрывает всего масштаба. Мне нужно как минимум три. — Он сделал глубокий вдох. — Вау. Вау. Вау. Так достаточно? Или добавить ещё? — Хватит, — она усмехнулась, проходя в комнату и оглядывая горы еды. — А это что? Ты решил накормить целую армию? — Я решил накормить тебя, — заявил он с неожиданной серьёзностью. — Ты слишком худая. Я серьёзно. Я смотрел на тебя вчера и думал: она почти ничего не ест. Она как маленькая птичка — клюнет рисинку и говорит «я сыта». Это неправильно. У тебя должен быть аппетит. И я решил, что куплю всё, что ты любишь. А поскольку я не знаю, что именно ты любишь, я купил всё. — Всё — это очень много. — Лучше много, чем мало! — он подошёл к ней, взял за руки и подвёл к дивану. — Смотри. Тут есть курица — все любят курицу. Тут кимчи-чиге, рамён, рисовые шарики с тунцом — это просто божественно, я сам пробовал, — тут оладьи из цукини, очень полезные, между прочим. И пицца. Пицца — это на случай, если всё остальное не подойдёт. Но она подойдёт. Пицца всегда подходит. — Он нахмурился. — Я ещё хотел заказать китайскую еду, но Юнги сказал, что я сошёл с ума, и отобрал у меня телефон. — Юнги был здесь? — Он пришёл, когда я начал паниковать из-за твоих сообщений. — Хосок потёр шею. — Ну, знаешь, те тридцать семь штук. Я волновался. Очень. Я думал, ты... ну, ты понимаешь. После всего, что случилось, я боюсь, когда ты исчезаешь. Но Юнги сказал: «Она написала, что скоро вернётся. Значит, вернётся. Сядь и успокойся.» И отобрал телефон. А потом ушёл. Сказал, что у него дела. Кажется, он просто не хотел быть свидетелем моего нервного срыва. Ирэн села на диван и жестом пригласила его сесть рядом. Он плюхнулся на подушку, всё ещё сжимая в руке лопатку, которую так и не отложил. — Хосок, — сказала она тихо. — Я была у врача. Он замер. Улыбка сползла с его лица, уступая место тревоге — той самой, которую он пытался скрыть за шутками, но которая всегда была там, под поверхностью. — У врача? Какого? — У психиатра. Тишина. Только холодильник гудел на кухне. Только капли дождя барабанили по стеклу. Хосок молчал, и Ирэн видела, как в его глазах борются страх и надежда. — Я решила лечиться, — продолжила она. — По-настоящему. Не потому что меня заставили. Не потому что я чуть не умерла. А потому что я хочу жить. С тобой. Я не хочу больше резать себя, когда мне больно. Я не хочу просыпаться по ночам в холодном поту. Я не хочу, чтобы ты боялся за меня каждый раз, когда я выхожу из дома. Я хочу быть нормальной. Ну, насколько это возможно. Он всё ещё молчал. Потом медленно, осторожно отложил лопатку в сторону — просто положил её на журнальный столик рядом с коробкой курицы — и повернулся к ней. — Можно тебя обнять? — спросил он. — Ты никогда не спрашивал раньше. — Раньше всё было по-другому. Теперь я хочу спрашивать. Всегда. — Да, — сказала она. — Можно. Он обнял её — крепко, бережно, как сокровище. Его рука легла на её затылок, прижимая её голову к своему плечу, и он зарылся носом в её новые, светлые, пахнущие салонным кондиционером волосы. Она чувствовала, как он дрожит — не от холода, а от облегчения. От счастья. От любви. — Я так горжусь тобой, — прошептал он. — Ты даже не представляешь. Ты самая сильная, самая смелая, самая... — он запнулся, подбирая слово, — самая потрясающая. Ты пошла к врачу. Сама. Ты... ты просто невероятная. — Это ради нас, — прошептала она в ответ. — Ради тебя. Ради нашего будущего. — У нас будет будущее, — сказал он. — Я обещаю. Самое лучшее. Ты, я и много-много еды, которую ты будешь есть, потому что я решительно настроен тебя откормить. Она фыркнула и легонько стукнула его по плечу. Он рассмеялся — тем самым смехом, который она так любила. А потом она вдруг вспомнила: — Кстати. Ты заметил что-нибудь ещё? Кроме волос? Он отстранился, прищурился, внимательно оглядел её — и вдруг его взгляд упал на её руки. — Твои ногти! — воскликнул он. — Ты сделала маникюр! Они такие... красивые. Аккуратные. Блестящие. — Он взял её ладонь в свою и поднёс к глазам, разглядывая, как ювелир разглядывает редкий бриллиант. — Это французский, да? Я видел такой в журналах. Хотя обычно я не читаю журналы. Но однажды был в парикмахерской и листал, пока ждал очереди. Там была статья про маникюр. И я подумал: «Интересно, Ирэн когда-нибудь делала маникюр?» А теперь ты его сделала. И это... это прекрасно. — Ты слишком много говоришь, — сказала она, но в её голосе не было ни капли раздражения. Только нежность. — Я всегда так делаю, когда счастлив, — признался он. — А сейчас я очень, очень счастлив. Ты здесь. Ты в порядке. Ты сделала маникюр и покрасила волосы. И ты пришла ко мне. Домой. В нашу... в мою квартиру. В общем, сюда. — В нашу, — поправила она тихо. Он замер. Посмотрел на неё. На её серьёзное лицо, на её серые глаза, в которых больше не было льда — только свет. И на его глазах выступили слёзы. Он попытался смахнуть их, но они всё равно катились — предательские, горячие, счастливые. — Ты сказала «в нашу», — прошептал он. — Я знаю. — Ты правда так думаешь? — Да. Если ты не против. — Я? Против? — он рассмеялся сквозь слёзы. — Ирэн, я мечтал об этом с того самого дня, как ты велела мне заткнуться в лифте. Я просто боялся сказать. Я думал, ты не захочешь. Ты же... ты такая красивая, а теперь ещё и с новыми волосами, а я... я просто Хосок. У меня даже наушники украла обезьяна. — Заткнись, — сказала она. И поцеловала его. Поцелуй был долгим и нежным — не страстным, как вчера, а благодарным. Она целовала его за всё: за то, что он не ушёл, за то, что он ждал, за то, что он волновался, как заботливая мамочка, за то, что он заказал гору еды, потому что хотел, чтобы она ела, за то, что он дрался за неё, за то, что он любил её — настоящую, со всеми шрамами, со всей болью, со всей депрессией, которую она теперь будет лечить. — А теперь ешь, — сказал он, отстраняясь и вытирая мокрые щёки. — Я настроен серьёзно. Ты должна попробовать всё. Ну, или хотя бы половину. Или четверть. Давай начнём с курицы. Курица — это база. Она засмеялась и потянулась за куриной ножкой. И в этот момент — в этом маленьком, захламлённом, пропахшем рамёном и цитрусом убежище — она почувствовала себя по-настоящему счастливой. Впервые в жизни. Без оговорок. Без страха. Без ожидания, что счастье вот-вот кончится. Потому что оно не собиралось кончаться. Оно только начиналось.