Лисичка

iravod - Blood Orange - Champagne Coast | sped up

Зимние каникулы наступили внезапно, словно снежная лавина, обрушившаяся на серый, уставший от бесконечной осени район. Конец декабря принёс с собой не только морозный, колючий воздух, пронизывающий до костей, и пушистые, искрящиеся на солнце сугробы, но и долгожданное, выстраданное, почти осязаемое чувство свободы. Три недели без школы, без ранних подъёмов по будильнику, без бесконечных, изматывающих контрольных и домашних заданий. Три недели, которые Союн могла посвятить только себе и тем, кого она любила. И она посвятила их — с головой, без остатка, до последней капли, до последнего мгновения. Она ни разу не была дома. Ни разу за все эти дни. Квартира, в которой она прожила всю свою недолгую жизнь — пятнадцать, нет, уже шестнадцать лет, — стала для неё чужим, почти враждебным местом. Местом, от которого у неё до сих пор бежали мурашки по коже при одном воспоминании. Все её вещи — те немногие пожитки, которые у неё были, — постепенно, незаметно перекочевали в квартиру Тэхена. Сначала зубная щётка, скромно поселившаяся в стаканчике на раковине. Потом сменная одежда — пара футболок, джинсы, свитер. Потом учебники, тетради и новенький ноутбук. И, наконец, тот самый рыжий, пушистый плед, подаренный Чимином на день рождения, который теперь лежал на спинке дивана и делал комнату ещё уютнее. Квартира Тэхена стала её домом. Её настоящим, единственным, любимым домом. Местом, где пахло табаком, свежесваренным кофе и им, где на стенах всё ещё висели гирлянды с дня рождения, а под потолком сиротливо болтались на ленточках несколько полу-сдувшихся, но так и не снятых воздушных шаров — relicts её лучшего дня рождения. Тэхен оказался ненасытным. Жадным до неё в самом прямом, животном, первобытном смысле этого слова. Он, который так долго спал на жёстком, холодном матрасе на полу, сдерживая себя и свои желания, стискивая зубы до скрежета, теперь, когда все барьеры рухнули и запреты были сняты, словно дорвался до запретного, самого сладкого плода. Почти всё их свободное время он не выпускал её из постели. Буквально. Его руки постоянно были на ней — на её талии, на бёдрах, на груди, на плечах. Его губы постоянно искали её губы, её шею, её ключицы. Он мог проснуться среди ночи от какого-то шороха или просто так, притянуть её к себе одним сильным движением, и через минуту они уже занимались любовью — медленно, сонно, лениво, без спешки, словно у них впереди была целая вечность и они могли позволить себе не торопиться. Каждый вечер заканчивался одним и тем же: они оказывались в постели, и он снова и снова изучал её тело так, словно видел его впервые в жизни. Он нашёл все её чувствительные точки — крошечную впадинку за правым ухом, нежную кожу на шее под левым ухом, где бился пульс, внутреннюю сторону запястий, которую можно было целовать бесконечно, поясницу, где каждое прикосновение вызывало дрожь, — и безжалостно, умело пользовался этим знанием. Союн, которая ещё месяц назад не знала, что такое оргазм и считала это чем-то из области фантастики, теперь теряла счёт их количеству. Она узнала, что её тело способно на гораздо большее, чем она могла себе представить в самых смелых фантазиях. И Тэхен, казалось, был полон решимости показать ей каждую грань наслаждения. Иногда это было нежно и медленно — он мог часами ласкать её, не проникая внутрь, доводя до исступления одними только пальцами и языком, и она умоляла его остановиться и продолжать одновременно. Иногда — жадно и быстро, когда они не могли ждать ни минуты, и он прижимал её к стене в коридоре, едва успев захлопнуть входную дверь, срывая одежду дрожащими от нетерпения пальцами. Иногда — игриво и экспериментально, когда они пробовали новые позы, и он тихо смеялся, когда что-то не получалось, а она краснела и прятала пылающее лицо в подушку, а он целовал её в плечо и шептал: «Ничего страшного, попробуем по-другому». И каждый раз после этого они лежали, обессиленные, сплетённые в один неразрывный узел, и разговаривали. Обо всём. О будущем. О планах. О надеждах. О том, как однажды они уедут из этого района. Или просто молчали, слушая дыхание друг друга и глядя на падающий за окном снег. Но не всё время они проводили в квартире. Пару раз они выбирались в «Август» — посидеть с друзьями, выпить, потанцевать, почувствовать себя частью чего-то большего. Союн снова надела то самое изумрудное платье, которое ей одолжила Миён — теперь уже на постоянной основе, потому что Миён сказала: «Оно твоё, забирай насовсем, я его всё равно не ношу, а на тебе оно сидит как влитое, оно тебя ждало». В «Августе» они встречались со всей компанией: Намджун, как всегда, сидел с серьёзным, сосредоточенным лицом и потягивал виски, обсуждая с Тэхеном какие-то дела вполголоса. Юнги дремал в углу дивана, изредка вставляя едкие, но поразительно точные комментарии, от которых все взрывались смехом. Хосок танцевал до упада, утаскивая за собой Ирэн, которая теперь улыбалась — Союн видела, как она пару раз даже засмеялась над какой-то шуткой Хосока. Миён, как всегда, была душой компании — она заказывала коктейли, рассказывала какие-то безумные истории и строила глазки всем подряд. Чонгук и Чимин тоже приходили — Чонгук всё так же мрачно сидел в углу, потягивая пиво и наблюдая за сестрой, а Чимин, наоборот, веселился и пытался вытащить Чонгука на танцпол, хотя тот всегда отказывался. Однажды вечером они всей компанией собрались у Намджуна дома — он пригласил всех на «тихий ужин», который, как обычно, превратился в шумную вечеринку. Кто-то достал гитару, и Хосок, как выяснилось, немного умел играть — они с Намджуном устроили импровизированный концерт. Союн сидела на диване, прижавшись к Тэхену, пила чай и чувствовала себя частью чего-то большого и настоящего. Частью семьи. Той самой, которой у неё никогда не было. Пару раз за эти каникулы Союн выбралась к Чонгуку и Чимину — без Тэхена, просто чтобы побыть с братом, проведать его, показать, что она о нём помнит. Они смотрели фильмы, ели пиццу, которую заказывал Чимин, и разговаривали. Чонгук рассказывал о работе — без подробностей, конечно, очень общими словами, но достаточно, чтобы она понимала: у них всё стабильно, доход есть, проблем с поставками нет. О родителях они не говорили. Эта тема была табу. Негласное, молчаливое соглашение, которое они заключили без слов, просто глядя друг другу в глаза. В один из таких визитов случился конфуз, о котором потом все трое вспоминали со смехом. Союн, как обычно, открыла дверь своим ключом — Чонгук дал ей запасной ещё месяц назад, чтобы она могла приходить когда захочет, — и вошла в квартиру, не предупредив. В гостиной было тихо. Слишком подозрительно тихо для квартиры, где должны были находиться два человека. Телевизор не работал. Чимин не болтал. Она прошла по коридору в комнату и замерла на пороге как вкопанная. Чонгук и Чимин лежали на диване, и было очевидно, что она помешала им в самый неподходящий момент. Чонгук был без футболки, его волосы были взъерошены, а на щеках горел румянец — тот самый, который она никогда раньше не видела у своего обычно бледного брата. Чимин был в наполовину расстёгнутой рубашке, которая сползла с одного плеча, открывая ключицу. Их лица были совсем близко друг к другу, и даже ребёнок понял бы, чем они занимались секунду назад. — О боже мой! — Союн зажмурилась так сильно, что перед глазами поплыли цветные пятна, и резко развернулась на пятках, едва не врезавшись в дверной косяк. — Простите! Простите, пожалуйста! Я не хотела! Я думала, вы просто смотрите телевизор! Я постучусь в следующий раз! Я буду звонить! Я буду предупреждать за неделю! — Союн! — голос Чонгука был смесью паники, раздражения и глубокого, жгучего стыда. — Ты же говорила, что придёшь вечером! Вечером! А сейчас три часа дня! — Я передумала! Я хотела сделать сюрприз! Прости! Я сейчас уйду! Меня здесь не было! — Да стой ты, не убегай! — Чимин, в отличие от Чонгука, звучал скорее весело, чем смущённо. В его голосе слышался смех. — Ничего страшного не случилось! Ты всё равно ничего не успела увидеть! — Я вообще ничего не видела! — крикнула она из коридора, уже натягивая ботинки. — Я слепая! Я ослепла в тот самый момент, как открыла дверь! Навсегда! У меня теперь инвалидность! Чонгук вышел к ней через минуту, уже в футболке, с всё ещё красными — хоть и старательно невозмутимыми — щеками. Он скрестил руки на груди. — В следующий раз предупреждай, — сказал он ледяным тоном, который, впрочем, не мог скрыть его смущения. — Хотя бы за час. — В следующий раз я буду звонить за километр, — пообещала она, всё ещё не оборачиваясь. — И высылать голубиную почту. И дымовые сигналы. И телеграмму. — Язва, — буркнул он, но в его голосе не было настоящей злобы, и она это знала. Позже, когда Чонгук ушёл в магазин за хлебом, сыром и ещё какой-то ерундой, которую они забыли купить, Союн и Чимин сидели на кухне и пили чай. Чимин, как всегда, был весел и расслаблен, и она вдруг поняла, что хочет рассказать ему. Именно ему. Потому что Чонгуку такое рассказывать категорически нельзя — он либо убьёт Тэхена голыми руками, либо прочитает ей лекцию о нравственности и морали на три часа, либо и то, и другое одновременно. А Чимин... Чимин поймёт. Он всегда всё понимал. — Чимин, — сказала она, отставляя кружку в сторону и обхватывая себя руками, словно готовясь к прыжку в ледяную воду. — Я кое-что тебе расскажу. Но поклянись, что Чонгук не узнает. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. — Клянусь, — он поднял правую руку в торжественном клятвенном жесте. — Могила. Мавзолей. Пирамида Хеопса. Если проболтаюсь — пусть меня укусит Хосок. — Я серьёзно! — Я тоже. Всё, что ты скажешь, останется между нами. Слово Пака. Она набрала в грудь побольше воздуха, выдохнула, и выпалила на одном дыхании: — Я больше не девственница. Чимин поперхнулся чаем. Закашлялся, замахал рукой, вытирая пролитое на стол. Его глаза стали размером с блюдца. — Когда?! — выдохнул он, едва откашлявшись. — С кем?! А, глупый вопрос, прости. С Вэем, конечно. С кем же ещё. Когда? Как? Подробности! Я требую подробностей! Я имею право знать, как моя почти младшая сестра стала женщиной! И она рассказала. Сбивчиво, краснея до корней волос и запинаясь на каждом втором слове, но рассказала. Про день рождения. Про то, как никто не поздравил её с утра, и она думала, что все забыли. Про то, как Тэхен сделал вид, что не помнит, а потом привёз её в квартиру, полную шаров и гирлянд. Про подарок Миён — изумрудный комплект, от которого у неё до сих пор перехватывало дыхание при одном взгляде на него. Про то, как она вышла к нему из ванной в этом белье. Про то, как он смотрел на неё — с таким голодом и обожанием, что у неё подкосились ноги. Про их первую ночь. Про первое утро. Про минет, который она сделала ему в первый раз в жизни, и про то, как он кричал. Чимин слушал, открыв рот, забыв про свой чай, который давно остыл. В его глазах мелькала целая гамма эмоций — удивление, любопытство, гордость и что-то ещё, тёплое, почти отеческое. Когда она закончила, он несколько секунд молчал, переваривая информацию. — Ну, мелкая, — сказал он наконец, и его голос был неожиданно мягким. — Поздравляю. Это большой шаг. Огромный. Главное — ты счастлива? — Очень, — ответила она без колебаний. — Так, как никогда в жизни. — Тогда это всё, что имеет значение, — он протянул руку через стол и ласково, по-братски взъерошил её волосы. — Только будьте осторожны, ладно? Презервативы, всё такое. Я не готов становиться дядей Чимином в ближайшие лет десять. — Чимин!!! — Что? Это важно! Кто-то должен тебе это сказать! Твой брат явно не в состоянии, у него при одном упоминании Вэя глаз дёргается! Так что я беру на себя роль ответственного старшего! — он засмеялся, и она, не выдержав, засмеялась вместе с ним. ***𝙚𝙢𝙥𝙖𝙩𝙝𝙮 - 𝙘𝙧𝙮𝙨𝙩𝙖𝙡 𝙘𝙖𝙨𝙩𝙡𝙚𝙨 (𝙨𝙥𝙚𝙙 𝙪𝙥) ✮ Тот день начался как самый обычный, ничем не примечательный зимний день. Солнце сияло ярко и празднично, заливая заснеженные улицы ослепительным, искрящимся, почти режущим глаза светом. Морозный, сухой воздух был свежим и чистым, кусал за щёки, а небо — неожиданно голубое, глубокое для хмурого декабря. Сугробы, наметённые за ночь, блестели так, словно их посыпали толчёным стеклом. Союн проснулась в пустой постели — Тэхен ушёл рано утром, пока она ещё спала. У него были какие-то дела с Намджуном, касающиеся новой партии товара, и он не стал её будить. Но он оставил записку на тумбочке, написанную его корявым, прыгающим почерком: «Ушёл по делам. Вернусь к обеду. Кофе на плите. Не скучай. Люблю. В.» Она улыбнулась, прочитав записку, и провела пальцем по его подписи. Он никогда не писал «Тэхен». Только «В». Её Вэй. Она не спеша позавтракала в одиночестве — кофе, тосты с маслом, — убралась на кухне, протёрла стол, полила чахлый цветок на подоконнике, тот самый, который они с Тэхеном купили неделю назад по дороге из магазина. И вдруг поняла, что ей нужно домой. В старую квартиру. Забрать тёплые вещи. Её зимняя куртка была слишком лёгкой для декабрьских морозов — ветер продувал её насквозь, — а старенькие ботинки, которые она носила в школу, совсем прохудились и безнадёжно промокали от одного только вида снега. Где-то в шкафу, на верхней полке, должны были лежать старые, но тёплые сапоги, которые Чонгук купил ей ещё в прошлом году на деньги, отложенные с нескольких зарплат. И свитер — тот самый, грубой вязки, шерстяной, единственный по-настоящему тёплый свитер, который у неё был. Оставаться в квартире Тэхена было безопасно и уютно, но мёрзнуть на улице тоже не хотелось. «Схожу быстро — и обратно», — подумала она. Она надела свою жалкую лёгкую куртку, замоталась шарфом по самый нос и вышла из дома. Прогулка до старой квартиры заняла минут пятнадцать — снег звонко хрустел под ногами, солнце слепило глаза, отражаясь от бесконечной белизны, и настроение было почти хорошим. Она думала о том, как быстро заберёт вещи и вернётся обратно, в их с Тэхеном тёплый, пахнущий кофе дом. Может быть, даже успеет приготовить что-нибудь к его возвращению. Она открыла дверь подъезда своим старым ключом, который всё ещё болтался в связке. Поднялась по знакомой до каждой трещины, заплёванной лестнице, где на стенах были нацарапаны нецензурные слова, а на подоконниках валялись окурки. Остановилась перед дверью своей квартиры и прислушалась. Изнутри не доносилось ни звука. Тишина. Это был хороший знак. Значит, родителей нет. Значит, можно быстро забежать, взять вещи и исчезнуть. Она открыла дверь своим ключом и вошла в прихожую. И сразу поняла, что ошиблась. Жестоко, катастрофически ошиблась. В квартире стоял запах. Не просто запах — смрад. Густой, застоявшийся, кислый, пробирающий до тошноты запах перегара, который, казалось, пропитал не только стены и мебель, но и сам воздух. От этого запаха у неё мгновенно запершило в горле, а к горлу подкатила тошнота. Из кухни доносились голоса — громкие, пьяные, неразборчивые, сливающиеся в один сплошной, враждебный гул. Смех, обрывки фраз, звон стаканов. Отец и мать были дома. И они были не одни — там сидели ещё какие-то люди, соседи-собутыльники, судя по количеству пустых и полупустых бутылок, которые виднелись на столе через открытую дверь кухни. Союн замерла в тёмной прихожей, и её сердце рухнуло куда-то в пятки, а потом забилось где-то в горле — часто, гулко, панически. Она быстро прикинула варианты. Может, ей удастся проскользнуть в свою комнату незамеченной? Тихо, как мышь? Забрать сапоги и свитер, пока они заняты своей пьянкой, и уйти? Она сняла ботинки, чтобы не шуметь, и на цыпочках, стараясь даже не дышать, двинулась по узкому, тёмному коридору мимо кухни. — А, явилась! Голос отца ударил, как хлыст, как выстрел, как гром среди ясного неба. Союн замерла на месте, чувствуя, как кровь отливает от лица. Он стоял в дверях кухни, заполняя собой весь проём — огромный, краснолицый, с налитыми кровью, мутными глазами, покачивающийся из стороны в сторону. Его рубашка была расстёгнута и свисала неопрятно, волосы были сальными и всклокоченными, а изо рта несло за версту. В его глазах — маленьких, заплывших, — горел тот самый нехороший, опасный, знакомый до тошноты блеск, который она так хорошо знала. Блеск, который не предвещал ничего хорошего. Который означал: сейчас будет буря. — И где ты шлялась, дрянь?! — заорал он так громко, что задребезжали стёкла в серванте. Голоса на кухне на мгновение стихли — собутыльники прислушивались. — Сколько дней тебя не было дома?! Неделю?! Две?! Мы тут думали, ты сдохла где-то в канаве, а ты, оказывается, живая! — Тебе всегда было всё равно, где я и что со мной, — ответила она тихо, не поднимая глаз и сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Пусть так и останется. Я сейчас уйду. Я только заберу вещи. И ты меня больше не увидишь. — Ах ты, дрянь неблагодарная! — он сделал шаг вперёд, загораживая проход в комнату. От него разило перегаром, потом и ещё чем-то кислым, тошнотворным. — Я тебя кормлю, пою, одеваю, крышу над головой даю, а ты... Ты где шлялась целыми днями и ночами?! С мужиками своими?! Со взрослыми мужиками, да?! Шлюха малолетняя! Вся в мать! — Не твоё дело, где я была, — процедила она сквозь зубы, и её голос дрожал — но не от страха, а от гнева. — Ты мне не отец. Ты мне никто. Просто алкоголик, который живёт в этой квартире. На мгновение повисла страшная, звенящая тишина. Собутыльники на кухне затихли окончательно. Даже мать, кажется, перестала дышать. А потом он сорвался. С неожиданной для такого пьяного, почти не стоящего на ногах человека скоростью и силой он рванулся к ней, схватил за горло — за шею, — и с размаху, с чудовищной силой прижал к холодной, обшарпанной стене коридора. Её затылок с глухим, тошнотворным стуком ударился о твёрдую поверхность, и перед глазами поплыли яркие, разноцветные искры. На какое-то мгновение мир потерял чёткость. Его пальцы — жёсткие, грубые, как железные прутья, — сомкнулись на её горле. Они сжались с такой нечеловеческой силой, что она не могла сделать ни единого вдоха. Совсем. Вообще. Её рот открылся в беззвучном крике, но из него не вырвалось ни звука — только слабый, сиплый хрип. Горло сжалось, перекрытое, как водопроводная труба, его безжалостными пальцами. В глазах стремительно темнело, краски мира тускнели, словно кто-то выкручивал ручку яркости. Она слышала своё сердце — гулкое, отчаянное, бьющееся где-то в висках, в горле, в груди, пытающееся протолкнуть кровь через перекрытые сосуды. Она видела его лицо совсем близко — перекошенное от дикой, животной ярости, багровое, с выпученными, налитыми кровью глазами и пеной в уголках рта. Из его рта несло таким сгустком перегара, что её мутило, но она не могла даже закашляться. — Ты... будешь... знать... своё... чёртово... место... — рычал он, брызгая слюной ей в лицо. Его пальцы сжимались всё сильнее и сильнее. Она поняла с ужасающей, леденящей душу ясностью: он может убить её. Прямо сейчас. На этом месте. Случайно. В пьяном угаре. Не специально — просто потому что он пьян и не контролирует свою силу. Он даже не поймёт, что натворил, пока она не перестанет дышать. И тогда будет поздно. Инстинкт выживания — древний, первобытный, животный — сработал быстрее, чем сознание. Её тело двигалось само, на автопилоте, подчиняясь не разуму, а чистой воле к жизни. Она вцепилась ногтями в его руку, попыталась разжать эти стальные пальцы — бесполезно, он был слишком силён, а она слабела с каждой секундой. Тогда она, собрав все оставшиеся силы, весь остаток кислорода в лёгких, со всей мочи ударила его коленом в пах. Он взревел от боли — низко, утробно, по-звериному. Его хватка на её горле ослабла лишь на долю секунды, но этой доли секунды ей хватило. Она вырвалась — рванулась в сторону, выскальзывая из его пальцев, как угорь. Закашлялась, судорожно, жадно, отчаянно хватая ртом воздух — обжигающий, желанный, спасительный, самый вкусный воздух в её жизни. Горло горело, словно по нему прошлись наждачной бумагой. Она не оглядывалась. Не смотрела назад. Она бросилась к входной двери, даже не обуваясь — схватила ботинки в руки, — распахнула её и вылетела на лестничную клетку. — Вернись, дрянь!!! — нёсся ей вслед его рёв. — Убью!!! Найду и убью!!! Слышишь?! Она бежала. Вниз по лестнице, перепрыгивая через две, три ступеньки, рискуя сломать себе шею. Через двор — босиком по снегу, не чувствуя холода. Мимо детской площадки с покосившимися качелями. Мимо старых, ржавых гаражей, где когда-то они с Тэхеном курили одну сигарету на двоих. Горло раздирало огнём при каждом вдохе, перед глазами всё плыло, сердце колотилось где-то в ушах. Из глаз текли слёзы — не от боли, нет. От ужаса. Чистого, концентрированного, животного ужаса. Он почти задушил её. Его пальцы сомкнулись на её горле, и ещё секунда — она бы потеряла сознание. Ещё две — она бы умерла. Её собственный отец чуть не убил её. Квартира Тэхена. Она добралась до неё каким-то чудом — на автопилоте. Подъезд. Лестница. Ступеньки — она считала их автоматически, как всегда. Третий этаж. Четвёртый. Пятый. Она поднялась, держась за перила трясущимися, негнущимися, ледяными руками, которые отказывались слушаться. Дверь. Его дверь. Спасительная дверь с цифрой «23» и старым, облупившимся глазком. Она нажала на кнопку звонка — раз, второй, третий, не переставая. Открывать своим ключом у неё не было сил — пальцы дрожали так сильно, что она не смогла бы попасть в замочную скважину. Дверь распахнулась резко, широко. На пороге стоял Тэхен. Он был уже дома — видимо, дела с Намджуном закончились раньше, чем планировалось. В одной руке он держал кружку с дымящимся кофе, и от него пахло табаком и чем-то уютным, домашним. На его лице — сначала тень улыбки, которая мгновенно, в долю секунды исчезла, стёрлась, как ластиком, как только его глаза сфокусировались на ней. Она стояла перед ним: бледная как полотно, как снег за окном, с огромными, полными дикого, нечеловеческого ужаса глазами, растрёпанная, дрожащая всем телом. На её шее, прямо под подбородком, уже начали проступать багровые, уродливые следы — отпечатки пальцев. Её губы дрожали, а по щекам текли слёзы, перемешанные с тающим снегом. — Союн?.. — его голос дрогнул и сорвался. Он никогда не звучал так. Кружка с кофе выпала из его ослабевших пальцев и разбилась об пол с оглушительным звоном, разлетевшись на тысячу осколков, но он даже не заметил этого. — Что... что случилось? Что с тобой? Она не смогла ответить. Ни единого слова. Ноги подкосились, и она упала вперёд — прямо в его руки. Он едва успел подхватить её, и они вместе медленно опустились на холодный пол прихожей, прямо на осколки разбитой кружки, в лужу остывающего кофе. Союн вцепилась в его футболку обеими руками — мёртвой, судорожной хваткой, — и зарыдала. Громко, навзрыд, содрогаясь всем телом, как в припадке. Это была не истерика — это был вой. Вой раненого зверя. Вой человека, который только что заглянул в глаза собственной смерти. — Союн! Союн, посмотри на меня! — он пытался заглянуть ей в лицо, но она прятала его у него на груди, вжималась в него, словно хотела раствориться, исчезнуть в нём. Его руки обхватили её, одну ладонь он положил на её затылок, второй гладил по спине. — Что случилось?! Кто это сделал?! Кто посмел?! Лисичка, посмотри на меня! Пожалуйста! Она не могла ответить. Только рыдала, захлёбываясь слезами и словами, не в силах вымолвить ничего связного. Каждый вдох давался с чудовищным трудом и вызывал новый приступ кашля. Горло саднило, горело, словно его разодрали изнутри. Он держал её на руках, прижимал к себе, баюкал, как ребёнка, и его собственное сердце колотилось так, словно готово было выпрыгнуть из груди. Он видел эти следы на её шее — багровые, чёткие, красноречивые. Он знал, что такие следы не появляются случайно. Её душили. Кто-то её душил. — Тише, тише, — шептал он, а внутри у него всё кипело, плавилось, горело. — Всё хорошо. Ты в безопасности. Ты дома. Я здесь. Никто тебя не тронет. Слышишь? Никто, пока я жив. Тише, моя хорошая. Дыши. Давай вместе. Вдох — выдох. Вот так. Ещё раз. Прошло несколько долгих, мучительных минут, прежде чем она смогла немного успокоиться. Рыдания стихли, сменившись тихими, жалкими всхлипами, но она всё ещё дрожала. Он не отпускал её. — Кто это сделал? — повторил он. Его голос был тихим, почти шёпотом, но в нём звенела та самая сталь, которую она слышала всего несколько раз в жизни. Сталь, за которой следовало что-то страшное. — Скажи мне, лисичка. Я должен знать. Кто это сделал с тобой? — Я... я ходила домой, — прошептала она. Её голос был хриплым, сдавленным, почти неузнаваемым — словно кто-то провёл наждачной бумагой по её голосовым связкам. — Забрать тёплые вещи. Сапоги... свитер... Я думала, их нет. Думала, они ушли. Но они были там. И отец... Она не договорила. Осеклась. Да и не нужно было. Тэхен всё понял по этому короткому, оборванному слову. Его лицо изменилось мгновенно — стало каменным, жёстким, страшным. Челюсть сжалась с такой силой, что на скулах заходили желваки и побелели губы. В тёмных глазах загорелся тот самый огонь — холодный, беспощадный, опасный. Тот самый, который она видела только однажды, когда он говорил о своей матери. — Он, — сказал Тэхен. Это был не вопрос. Утверждение. Приговор. — Твой отец. Она молча кивнула. — Он схватил меня за горло, — прошептала она. — Одной рукой. Поднял и прижал к стене. Я думала... я думала, он меня задушит. Я не могла дышать. Совсем. Ни капли. Перед глазами темнело. Я ударила его коленом и убежала... но... он хотел... он почти... — Всё, — Тэхен резко поднялся с пола, одним движением подхватывая её на руки. Он понёс её в гостиную, аккуратно, словно хрустальную, уложил на диван, заботливо укрыл рыжим пледом, подоткнув края. Налил стакан воды из графина и поднёс к её дрожащим губам. — Пей. Маленькими глотками. Она послушно выпила. Вода была прохладной и помогла немного смягчить саднящее горло. Он достал телефон. Набрал номер. Приложил к уху. — Миён, — сказал он в трубку. Его голос был абсолютно спокойным. Пугающе, неестественно спокойным. — Приезжай. Срочно. Союн нужна ты. Да. Жду. Он сбросил звонок, не дожидаясь ответа. Миён приехала через пятнадцать минут — взъерошенная, запыхавшаяся, явно сорвавшаяся с места в ту же секунду, как услышала его голос. Она бросила пальто и сумку прямо на пол в прихожей, даже не разуваясь, и влетела в гостиную. Увидела Союн на диване — бледную, с багровыми следами пальцев на шее, — и замерла. Её лицо исказилось от ужаса. — Что... что случилось?! — она тут же оказалась рядом, схватила Союн за холодные, дрожащие руки. — Союн! Кто это?! Кто это сделал с тобой?! Эти следы... это же... тебя душили?! — Я расскажу тебе позже, — Тэхен уже натягивал свою кожаную куртку, стоя в дверях гостиной. Его движения были резкими, отрывистыми. — Миён, останься с ней. Пожалуйста. Не оставляй её одну ни на секунду. Я скоро. Очень скоро. — Вэй... — Союн с трудом приподнялась на локте, превозмогая слабость. — Куда ты? Куда ты собрался? — Я скоро, — повторил он, не оборачиваясь, засовывая ноги в ботинки. Его голос звучал глухо. — Оставайся с Миён. Всё будет хорошо. Я обещаю. Он пошёл к выходу. Его спина была прямой, как натянутая струна. Пальцы сжимались и разжимались. И тут до Союн дошло. Окончательно. Бесповоротно. Куда он идёт. К кому. И, главное, зачем. Он шёл туда, чтобы закончить то, что начал отец. Только наоборот. — Нет!!! — она попыталась встать с дивана, но ослабевшие, подкашивающиеся ноги её не держали, и она рухнула обратно на подушки. — Вэй, нет! Пожалуйста! Не ходи туда! Я умоляю тебя! Он... ты... ты убьёшь его! Ты его покалечишь! Тебя посадят! Тебя заберут у меня! Он не остановился. Даже не обернулся. Его рука уже лежала на дверной ручке. — Миён, держи её, — бросил он через плечо. — Я скоро вернусь. Дверь распахнулась. Захлопнулась. Щёлкнул замок. Шаги на лестнице — быстрые, удаляющиеся, затихающие. Тишина. Он ушёл. Союн осталась на диване. Она смотрела на дверь, за которой он только что исчез, и чувствовала, как внутри всё рушится. Её сердце колотилось где-то в горле, в голове билась одна-единственная мысль — страшная, липкая, ужасающая: «Он убьёт его. Он убьёт его, и его посадят, и я больше никогда его не увижу. Никогда. Я останусь одна. Я не переживу этого. Я не смогу». Слёзы снова хлынули из глаз — беззвучные, горькие, отчаянные. Миён села рядом, обняла её, прижала к себе, что-то шептала на ухо, гладила по спутанным волосам, но Союн не слышала её. В ушах стоял шум. Белый шум. Шум надвигающейся катастрофы. И тогда её рука сама, инстинктивно потянулась к телефону, лежащему на журнальном столике. Дрожащие, непослушные пальцы с третьей попытки нашли в списке контактов нужное имя. «Чонгук». Гудки. Гудок. Ещё гудок. — Алло? Союн? Что случилось? — голос брата в трубке был встревоженным, напряжённым. Он всегда чувствовал, когда с ней беда. — Чонгук... — прошептала она сорванным, хриплым, неузнаваемым голосом. — Чонгук, пожалуйста... умоляю... останови его... Вэй... он пошёл к отцу... он убьёт его... он его точно убьёт... пожалуйста, останови его... я не могу... я не хочу, чтобы его посадили... пожалуйста, Чонгук... быстрее... — Где ты? — его голос мгновенно стал стальным, острым, как лезвие ножа. — Где ты сейчас находишься? — У Вэя. Дома. С Миён. Я в порядке, со мной всё хорошо, но он... Чонгук, быстрее, он ушёл только что... — Я еду. Жди. Никуда не уходи. Ты слышишь меня? Никуда. Он сбросил звонок, не попрощавшись. Союн так и осталась сидеть с телефоном в руке, глядя в одну точку перед собой. В комнате было тихо. Только часы тикали на стене. И где-то далеко, на грани слышимости, завывал зимний ветер. Где-то там, на улицах заснеженного, морозного района, её парень шёл к её дому. К её отцу. Шёл с намерением, от которого у неё леденела кровь. И она ничего не могла сделать. Только ждать. И надеяться. И молиться — всем, во что она никогда не верила.