Плети и лотосы

В отличие от кузенов, Дурьодхана не думал о дхарме не потому, что не верил в это, а потому, что считал дхарму клеткой и всячески старался ее избежать. Наверное, поэтому он и решил устроить Агни-дэву необычное подношение. * Поход на Панчал вместе с Пандавами был обреченным делом. В этом Дурьодхана даже не сомневался. Где Святоша и его братья, там всегда головная боль и куча неприятностей. А то, что Дрона не захотел, чтобы Дурьодхана взял Карну… это решилось довольно просто. Если Карна не мог участвовать, как защитник, друг и брат самого Дурьодханы, Карна мог поехать сам по себе, как Ангарадж. Что, собственно, и сделал на радость братьям Дурьодханы и под довольно кислый вид Арджуны вместе с Дроной. Дурьодхана рассудил, что если гуру берет с собой сына Ашваттхаму, который мог бы выплатить отцу гурудакшину любым способом, но не нападая на Друпаду, значит, и Карна мог просто присутствовать нравится это Дроне или нет. Ашваттхама против не был, Пандавы – тоже, Дроне пришлось смириться и скрипеть зубами, суля старшему Каураву все горести и невыплату гурудакшины. Привалы на ночь были общими, без разделения на лагеря, как когда-то Дрона не делил и Кауравов с Пандавами по хижинам в своей гурукуле. Все спали рядом… если только не хотели уединиться сами по себе. Так уж случилось, что Дурьодхана заявил права на друга Карну и утаскивал его к себе, прогоняя назойливых братьев стеречь самих себя самостоятельно. И в этом не было ничего предосудительного. Карна не возражал, спал чутко, Пандавы держались кучкой, Дрона фыркал, словом, если и было что-то необычное – то только Сурья-намаскар, который Карна ни разу не пропустил. И после первого же предложения воды Сурье Дурьодхана понял, что пропал. * Лицезреть друга Карну, стоявшего в воде по пояс и предлагавшего воду из своих ладоней солнцу, было почти невыносимо. Дурьодхана никогда прежде не думал о том, насколько красив друг, но озаренный светом восходящего солнца, Карна был сам подобен солнцу. Гибкий, красивый, со стекающими по спине каплями воды, с мокрыми волосами, в промокших дхоти… Дурьодхана, никогда в жизни не предложивший Сурье и капли воды, готов был слизать и эти капли, что покрывали спину Карны. Нет, не из-за ревности или желания прервать обряд. Из какого-то иного желания, что рождалось внутри тела и концентрировалось в свадхистана-чакре. Хотя, нет, в муладхара-чакре, там, где рождался жар чресел при одном лишь виде солнцеликого мужчины. И Дурьодхана никогда бы в жизни не стал делать, что сделал, но именно в тот момент любования Карной, он заметил пять пар пристальных глаз, направленных на друга. И вот тут родилась ревность. С чего это бы вдруг Пандавы решили пойти омываться именно тогда, когда Карна совершал Сурья-намаскар? Почему это пришли именно сюда? Что, берег реки был слишком мал? - О, Господь Сурья, - прорычал Дурьодхана, - награди этих Пандавов жаром чресел на моего друга Карну, чтобы им жизнь и любая победа были не в радость без его удовольствия. Разумеется, просьба не была бы услышана, Дурьодхана был неглуп и понимал, что без долгих аскез ни одно божество просто так ничего никому не даст, тем более, такому, как он, для таких, как Пандавы, но пришедшая на смену дню ночь принесла жар чресел настолько, что Дурьодхана разжег собственный небольшой костер, чтобы зажарить пойманных кроликов себе и Карне, а после, когда сытость, усталость и гнев еще не давали уснуть, когда раджас пробудил лингам, Дурьодхана сделал то, что даже не вспомнил наутро. Пролил семя в костер с пожеланиями Пандавам гореть таким же огнем желания по отношению к тому, кто их ненавидит – к другу Карне. И кто же мог предугадать, что Агни-дэв благосклонно примет такое подношение? * Все, что любой житель Бхараты знал про Агни-дэва – это то, что умилостивить это божество было довольно просто. Достаточно было жечь сухие ветки, благовония, гхи, цветы, кумкум, даже золото и фрукты. Агни-дэв был непривередлив и принимал в свой жадный зев все, что ему предлагали. Но даже Дурьодхана не мог предположить, что и его гневный дар был принят так же, как если бы Дурьодхана накормил божество гхи или медом. Но семя – не мед и не гхи, так что, когда друг Карна нашелся у озера в компании Юдхиштхиры, что сидел на берегу, любуясь Ангараджем, Дурьодхана даже не понял, с чего бы старший Пандав там вообще забыл. Особенно – в чем на свет явился, то ли греясь на солнце после омовения, то ли дразня Карну своим видом. Прогонять Пандава Дурьодхана почему-то не захотел, решив проследить за тем, как друг Карна вышибет из наглого Святоши дух, для чего затаился в кустах и замер. - Ты что здесь делаешь? – услышал Дурьодхана голос друга, после чего выглянул и забыл, зачем пришел. Потому что Юдхиштхира медленно поднялся и протянул Карне целое блюдо еды, непонятно, откуда взятое и где хранившееся. - Я ожидал, когда Вы завершите обряд, Ангарадж, - как и всегда спокойно ответил Юдхиштхира. – Я принес завтрак. - Мне ничего от тебя не надо, - сказал Карна, но Юдхиштхира осторожно, как дикого зверя, задержал его, уперев ладонь в его грудь. - Прошу Вас, - повторил Юдхиштхира. – Пища не отравлена, а если Вы думаете… - Знаю, что не отравлена, - вдруг смилостивился Карна, сев на траву. – Ты точно не стал бы травить меня, зная, что это бесполезно и против дхармы. Поэтому можешь меня покормить, - услышал Дурьодхана, не поверив своим ушам. Глазам, впрочем, он не поверил еще больше, когда Юдхиштхира опустился рядом, отломил кусок роти, обмакнул его в мед и поднес к губам Карны, но не вложив ему в рот кусок, а чуть мазнув по губам, после чего дождался, пока Карна прожует, и потянулся к его губам своими. - М-м-м! – услышал Дурьодхана протяжный стон друга, когда тот обхватил Юдхиштхиру за шею и углубил медовый поцелуй. – Хочу еще. Дурьодхана чуть не врос в землю, когда увидел, что обнаженный Юдхиштхира снова предложил очередной кусок лепешки Карне, а сам, тронув пальцем мед в небольшой плошке, провел им по соскам Карны и припал к ним ртом, пока сам Карна наслаждался едой. Еще чуть позже Дурьодхана и вовсе забыл, как дышать, когда Юдхиштхира облизнулся и толкнул Карну на траву, побуждая того лечь, после чего растянулся на траве сам, ложась на живот, и начав ласкать лингам продолжившего завтракать Карны. Это было странно, неправильно, но… бхут дери, горячо и непонятно. Больше всего – почему Карна вообще разрешил ублажать себя, не стал сопротивляться, не начал кричать и грозить свернуть нахалу шею. И пока Дурьодхана предавался размышлениям, а Карна – завтраку, Юдхиштхира ублажал его ртом, нежно посасывая розовый бутон и осторожно играя с орехами в кожаном мешочке. И, как понял Дурьодхана, Карна, наслаждаясь едой, пошире развел ноги, явно не задумываясь над тем, что делает и для кого. И когда Юдхиштхира вобрал в рот окрепший стебель дивного лотоса, пропустив бутон глубоко в горло, Карна издал стон чистого блаженства то ли от сладости пищи, то ли от сладости момента. А когда Юдхиштхира начал быстро двигать головой, стремясь довести работу до конца, Карна на миг томно потянулся, резко согнулся, ощутив, как семя изливается в рот Юдхиштхиры, издал громкий стон наслаждения и упал обратно на траву, снова принимаясь за еду, даже не спросив, что это было, ответить ли ему Юдхиштхире и что делать дальше. Юдхиштхира же молча поднялся, сглотнул, вытер губы и, поклонившись, оделся и ушел, не заметив Дурьодхану, что от полнейшего непонимания происходящего даже закрыл глаза и протер их кулаками, решив, что это майя. Майя или нет, но когда Дурьодхана все же решил взглянуть на Карну, тот уже наматывал дхоти и собирался присоединиться к армии. * Дурьодхана не задал ни единого вопроса о том, что видел, решив, что друг оскорбится даже намеку на подобное с собой обращение, не важно даже, от кого, но тем более – от старшего Пандава. Юдхиштхира же вел себя, как и прежде. * После боя с Друпадой, где Карна не участвовал, но направлял силы Кауравов по заранее разработанному плану, который, впрочем, Дурьодхана решил не применять, а озаботиться составлением своего, довольно неудачного, армия Хастинапура повернула обратно, чтобы Дурьодхана задержал Пандавов в лесу Хастинапура для разговора с Юдхиштхирой. - Я видел, как ты ублажал моего друга Карну, - заявил Дурьодхана, ожидая увидеть что угодно – смущение, стыд, гнев, растерянность, но только не согласие на лице ненавистного святоши. - Надеюсь, Ангарадж остался доволен, - ответил Юдхиштхира с легкой улыбкой. Дурьодхана растерялся. А как же приличия, дхарма и все прочее? А как же Карна? - И тебе не стыдно? - Нет. Почему мне должно быть стыдно ублажить царя Анги и вкусить мед его наслаждения? Для меня его удовольствие – смысл жизни. Дурьодхана даже поковырял пальцем в ухе, чтобы убедиться, что он не оглох, но задавать вопросы не стал. Как не стал и говорить с другом Карной о том, что начало происходить, решив, что другу в самом деле не помешает наслаждаться лаской и прочими удовольствиями после долгих лет аскез и лишений. * В купальне дворца было прохладно, сладко пахло медом и голубыми лотосами, но Дурьодхана пришел не для расслабления, а ради тишины, впрочем, опоздав и с тем, и с другим, потому что купальня была занята. - Позвольте мне помочь Вам потереть спину, Ангарадж, - раздался голос Накулы. - Позвольте, я омою Вашу грудь, Ангарадж, - и Сахадэвы. - Позволяю, - а следом – Карны. И Дурьодхана, притаившись за резной перегородкой-стеной, забыл, как дышать второй раз, потому что в широком неглубоком бассейне стоял обнаженный Карна по пояс в воде, а рядом, обнаженные, явно испытывающие раджас, судя по тому, как напряглись их лингамы, два младших Пандава, что обтирали губками спину и грудь Ангараджа, натирали его сандаловой пастой, медом и омывали его молоком, изредка припадая к его соскам и слизывая мед и молоко, пока Карна наслаждался мытьем и не мешал. - Ангарадж, подойдите, пожалуйста, к бортику, - попросил Накула, молитвенно сложив ладони. - Нет, Ангарадж, - встрял Сахадэва, - к бортику подойду я и упрусь в него спиной, чтобы Вам было приятнее, а Вы обопретесь о меня. Так я смогу ублажать Вас руками. Дурьодхана сглотнул слюну, увидев, как Карна подошел к бортику бассейна, встал спиной к Сахадэве, обхватил его за шею, подняв руки вверх и как будто вытянулся всем телом, выставляя себя во всей обнаженной красоте и демонстрируя окрепший лингам, перед которым присел Накула и начал ласкать его, омывая молоком и медом, но недолго, выпустив из рук опустевший кувшин и припав к налитому соком бутону, посасывая только его и не касаясь орехов и стебля, пока Сахадэва, стоя позади Карны, пощипывал и поглаживал соски Ангараджа и целовал его шею. - Позвольте моему брату ублажить Вас, Ангарадж, - услышал Дурьодхана голос Сахадэвы. – Излейтесь в его рот, наполните его своим семенем, сделайте своим наложником. Ответить Карна не мог или не стремился, чуть подрагивая в руках Сахадэвы и от удовольствия приоткрыв рот, тяжело дыша. Сахадэва ни на миг не прерывал ласк, Накула не отрывался от лингама Карны, а когда понял, что вот-вот прольется сок, Накула обхватил бедра Карны руками и принялся двигать головой чаще и резче, и когда сок брызнул ему на язык, Накула пошире открыл рот и позволил жемчужным нитям оросить его лицо, шею и грудь, проглотив остаток и, собрав семя со своего лица, облизнул ладонь. - Ангарадж, если Вы хотите еще… - начал Сахадэва, помогая Карне расстаться с последними каплями, что Накула жадно слизнул-сцеловал с бутона. - Хочу, - услышал Дурьодхана ответ Карны, что развернулся к Сахадэве лицом и без лишних слов повернул его спиной к себе. Дурьодхана даже закрыл рот ладонями, чтобы никто не услышал его дыхание, когда увидел, что друг Карна не растерял раджас и готов к новому бою между ягодиц Сахадэвы, куда толкнулся все еще крепким лингамом, вошедшим как-то слишком легко, как будто устрица Сахадэвы уже была смазана гхи и разработана. И движения крепких бедер Карны, то, с каким благоговением все еще сидевший перед ним Накула обхватил его бедра и своими силами начал помогать пахтать океан страсти, и влажные шлепки плоти о плоть, и стоны Карны, отрывистые вскрики Сахадэвы, дыхание Накулы – все это смешалось, сплелось настолько, что Дурьодхана, сам того не осознавая, опустил руку к своему восставшему лингаму и начал двигать ей по стеблю, как будто стараясь попасть в ритм движений Карны. И когда Карна вдруг замер, совершил несколько резких глубоких движений вперед-назад внутри Сахадэвы, Накула припал ртом к его орехам, щекоча их кончиком языка и как будто помогая последним каплям семени покинуть их. - О, мой господин, - чувственно выдохнул Сахадэва, когда Карна покинул его тело. – Надеюсь, Вы удовлетворены мной? - Тобой – да, - просто ответил Карна, развернувшись к Накуле и глядя на него сверху вниз. – Стой, как стоишь, - произнес он, не глядя, коснувшись Сахадэвы, - а ты встань, - приказал он Накуле. И когда тот встал и повернулся лицом к бортику, Карна вошел в его тело и начал вбиваться в его глубины, как гора Меру – в Молочный океан, пахтая его грубо, резко и так долго, что Дурьодхана услышал сначала тихие стоны Накулы, потом протяжные погромче, а после – рычание оголодавшего тигра. Накула, этот глупый красавчик, вцепившись пальцами в бортик бассейна, удерживался изо всех сил, пока Карна вспахивал его, как плуг - землю, придерживая за бедра. А когда раджас достиг предела, Накула и вовсе захрипел, толчками выплескивая семя прямо на бортик, даже не коснувшись себя. Но и этим все не закончилось, потому что Карна вышел из его тела и снова воспользовался устрицей Сахадэвы, войдя так же резко и резко же начав двигаться, стремясь достичь блаженства. Но, как Дурьодхана понял, Карна не хотел вкусить мед только своего удовольствия, подведя к нему протяжно застонавшего Сахадэву, так же излившегося на бортик, не коснувшись себя, после чего достиг райских планет и сам, издав тихий томный стон, от звуков которого Дурьодхана излился в кулак, закусив второй, чтобы не выдать себя. - Мой господи-и-ин… - сладко выдохнул Сахадэва, пока Накула пытался привести дыхание в порядок. – Тысяча благодарностей Вам! - Это было божественно, мой господин, – согласился и Накула. - Омовение закончилось, - сказал Карна, вымыв лингам водой из бассейна и, взяв с бортика кувшин с молоком и медом, ополоснув себя целиком. * Дурьодхана хотел просто поговорить с Карной, только потому он и пришел в его покои раньше, чтобы подождать, подготовиться к разговору, но, услышав голоса за дверями, почему-то решил спрятаться за занавеской, едва успев, когда в покои вошел Карна… и Арджуна. Карна без застенчивости разделся, растянулся на ложе и принял позу морской звезды, давая доступ ко всему своему роскошному телу, пока Арджуна, так же раздевшись, жадно пожирал глазами открывшееся ему зрелище. Но любоваться божественной красотой Ангараджа он предпочел поближе, забравшись на ложе и припав ртом к кожаному мешочку с орехами Карны, но не трогая ни стебель дивного лотоса, ни бутон. Сколько Арджуна ублажал друга Карну, Дурьодхана не знал, время как будто застыло для всех присутствующих. И только тогда, когда Карна чуть потянулся на ложе, лежа с закрытыми глазами, Арджуна остановил ласки и сел на его бедра, направляя крепкий бутон лингама в свое тело и медленно опускаясь до самого корня лотоса. Дурьодхана даже вспотел, глядя на то, как медленно Арджуна начал двигаться, как красиво, изящно и даже пленительно изгибался, точно пантера, ждущая кота для случки. Его гибкое тело было подобно нагу, что соблазнял свою женщину. Карна лежал тихо, почти не шевелясь, впрочем, уже открыв глаза и наблюдая за соблазнительным танцем в честь единения богини Рати и Кама-дэва. Арджуна ничуть не смущался своего раджаса – его лингам вытянулся во всю длину и бутоном указывал в небеса, как шивалингам, сочился прозрачным соком, орехи поджались… и тут Дурьодхана понял, что кожаный мешочек Арджуны был гладким, без единого волоска, как и полянка вокруг корня лингама, как и сам лингам. Больше того, Карна был таким же гладким, как шелк – и Дурьодхана даже подумал, что Пандав наверняка и обрил Карну и себя, чтобы чувствовать раджас сильнее. Не сам же Карна сбрил себе все волоски? Ему-то это зачем? Между тем, Арджуна, истекая влагой, начал издавать протяжные стоны удовольствия, закрыв глаза и пошире разводя ноги, удерживая вес тела только на коленях и пальцах ног. Он двигался с неторопливостью дикой кошки, потом пускался в ритм сбивания масла, затем снова возвращался к медлительности, явно сводя Карну с ума, судя по тому, что тот подтянул колени и поджал пальцы на ногах, а когда Арджуна спиной уперся в колени Карны, сел на его лингам до самых орехов, напрягся всем телом и стиснул зубы, выплескивая семя себе же на грудь и отчасти на живот Карны, сам Карна сорвался в сладкую негу внутри этого гибкого тела молча. - Ангарадж, - услышал Дурьодхана шепот Арджуны, - если желаете еще, только прикажите. - Желаю, - Дурьодхана облился потом, поняв, что ему просто не покинуть свое место без опасения быть замеченным, когда Арджуна, все еще сидя на бедрах Карны, снова начал двигаться. И то, что его лингам даже не опал, говорило о том, что Пандав был бы способен вкушать мед наслаждения всю ночь. В чем Дурьодхана и убедился, наблюдая за тем, как Карна снова и снова достигает райских планет, как Арджуна снова и снова изливает семя, и не имея возможности ни удовлетворить себя, ни прервать их. Только когда Чандра проделал половину пути по небосводу, когда Карна в очередной раз излил семя, а Арджуна пролил всего несколько капель и слез с бедер Карны, очистив его лингам, живот и бедра принесенной тканью, смоченной в розовой воде, когда Арджуна, замотавшись в свои дхоти, ушел, на прощание поблагодарив Карну за возможность служения ему, когда Карна, наконец, остался один и крепко уснул, разметавшись на ложе во всем сияющем обнаженном великолепии, Дурьодхана вышел из своего укрытия и перевел дух. Он сам излился уже на втором совокуплении друга с Пандавом, дхоти промокли, ноги не держали, его шатало как от опьянения, голова кружилась, а перед глазами все плыло от лютой похоти и яростной зависти. И почему только даже глупое обращение к Сурья-дэву вышло против него? Ни одно божество не торопилось удовлетворяться хоть какой-то пуджей от принца, хотя он не так часто и проводил пуджи, но тут… по простой просьбе и сразу? А если б он попросил Сурья-дэва сделать Пандавов рабами Карны и самого Дурьодханы? В конце концов, Дурьодхана только о таком и думал. И тут Дурьодхана понял, что впервые в жизни это было бескорыстное желание для кого-то кроме себя. И пусть Пандавы служили бы другу Карне вечно. Если Карна был счастлив – значит, счастливым был и сам Дурьодхана. В конце концов, принц не желал бы ни ублажать друга, ни желать, чтобы друг ублажил его. Зато любоваться на удовольствие друга принцу понравилось.