Объект: Чонгук

Высокий силуэт впереди мелькнул в стекле так быстро, что Тэхён сначала решил — показалось, — но тело среагировало раньше головы: плечи сами поджались, зубы стиснулись, а вдоль позвоночника прошла тонкая ледяная спица, что появлялась теперь каждый раз, когда рядом оказывалось что-то слишком большое, живучее и пугающее. Поезд качнуло сначала мягко, почти вежливо, потом резко и зло, со скрежетом, от которого свело дёсны, свет в вагоне моргнул, и люди ещё не успели толком испугаться заново — только начали поднимать головы, переспрашивать, хвататься за поручни, — когда второй удар пришёл уже всерьёз и состав рвануло вбок так, будто рельсы под ним внезапно решили, что больше не хотят участвовать в этом спектакле. — Держитесь! — крикнула Сонха, но было поздно. Передний вагон с глухим металлическим воем налетел на что-то впереди, всю сцепку повело следом, пол ушёл из-под ног, верх стал боком, бок — потолком, а дальше мир превратился в кашу из визга, стекла, тел и железа: Тэхён врезался плечом в поручень, потерял хватку и полетел на чужие ноги, на сиденья, на чьи-то руки, кто-то схватил его за куртку — Намджун, успевший поймать его на полпути к выбитой двери, — и в следующий миг сам Намджун впечатался спиной в стенку вагона, но рук не разжал. — Ложись! — рявкнул он. Потом поезд окончательно сошёл с ума: задний вагон ударил в сцепку впереди, искры полоснули вдоль окон, железо заорало так, будто его рвали живьём, женщину с ребёнком швырнуло в сторону вместе с сиденьем, а чемодан, мать его, вылетел с верхней полки и проломил какому-то мужчине висок — кость вдавилась внутрь с мокрым хрустом, и по стеклу густо, темно, сразу ударила кровь пополам с чем-то серым. Девчонка-студентка сломала запястье о поручень так, что Тэхён услышал хруст даже сквозь общий грохот, и торчащий под кожей острый угол кости натянул её изнутри, а потом состав завалило набок, ещё один удар, ещё, — и всё закончилось так же резко, как началось: длинным оглушительным стоном металла и тишиной длиной в полсекунды, после которой мир разом вспомнил, что в нём остались живые. Люди закричали все сразу — кто-то звал бога, кто-то мать, кто-то уже не кричал, а скулил, зажав руками сломанную ногу, из-под перевёрнутых сидений тянуло гарью, маслом и свежей кровью. Тэхён лежал на боку, пытаясь вдохнуть достаточно воздуха, чтобы мозг снова начал соображать: локоть горел, в челюсти ныло, во рту стоял вкус железа, он сплюнул, и тёмная кровь легла на пол кривой полосой. Поезд лежал под углом, перекошенный, распоротый, как вскрытая консервная банка, половина ламп умерла окончательно, другая мигала в аварийном режиме, окрашивая всё в больной жёлтый, и в этом свете кровь казалась чёрной. — Все целы? — хрипло спросил Намджун, уже поднимаясь на колено. Вопрос был глупый и совершенно бесполезный, но людям иногда надо что-то говорить, чтобы не сойти с ума от звука собственных мыслей, и ответом ему стал хор стонов, рыданий и мата. Сонха висела на поручне, прижимая ладонь к плечу, Мухёк сидел у сорванной двери, зло щурясь одним глазом и нащупывая автомат, Чимин откидывал в сторону обломок сиденья, под которым кто-то застрял, а ребёнок визжал уже срывающимся стеклянным голосом, пока мать пыталась вытащить его из-под навалившейся сумки, сама почти не держась на ногах. Тэхён медленно поднялся — сначала на колено, потом выше — и только тогда увидел, сколько в вагоне крови, её стало резко, неприлично много. Мужик с чемоданом лежал с пробитой головой и уже никуда не собирался, из вмятины в виске медленно наплывала лужа, старик в шапке не шевелился вообще — половину груди у него вдавило так, будто по ней проехались прессом, и сквозь порванную рубашку торчали обломанные концы рёбер, — девушка-студентка ещё дышала, но криво, с булькающим звуком, и Тэхён сразу понял: ребро вошло в лёгкое, и при каждом всхлипе на её губах вздувался и лопался розоватый кровавый пузырь. У клерка был распорот живот, и он, белый как мел, тупо смотрел на собственные внутренности, вывалившиеся ему на колени скользким горячим клубком, будто всё ещё не верил, что это происходит именно с ним. Поезд только что сделал то, чего не успели заражённые, — сам устроил бойню, — и это было так по-раккунски, что Тэхёну захотелось рассмеяться: не потому что смешно, а потому что, если не смеяться, останется только орать от беспомощности. — Состав не горит, — выдохнула Сонха, кашляя. — Уже подарок. — Да, охуенный, — отрезал Мухёк, вытирая кровь с брови. — Я прямо растроган. Снаружи, за разбитым окном, в тоннель сочился тусклый аварийный свет, где-то впереди шипела проводка, а ещё был другой звук — металл, царапанье, скрежет, будто по внешней обшивке состава кто-то шёл когтями, — и Тэхён медленно повернул голову как раз в ту секунду, когда одна из боковых створок вагона вогнулась внутрь. Раз, второй, на третий лопнуло стекло, и внутрь ввалился заражённый — уже не человек в привычном смысле, а куча переломанных углов, гнили и голода: лица не было, кожа на шее висела тряпочками, но двигался он всё ещё быстро, слишком быстро для трупа, — свалился на пол, заскрёб руками по железу и бросился на первую, кто оказался рядом, на мать с ребёнком. Чимин среагировал раньше всех, выстрел в упор — череп заражённого дёрнулся назад, куски кости и мозга краской ударили в стену, тело свалилось в проходе, — и, будто это был сигнал, снаружи посыпались новые удары: в окно вцепилась мёртвая рука, потом вторая, в разбитую форточку полезло лицо, у которого вместо носа была кровавая яма, что-то тяжело ударило по крыше, а с хвоста вагона донёсся собачий визг, не живой, а тот мёртвый, высокий, от которого само собой сжимается всё внутри. — Да блять, — сказал Мухёк очень устало. — Конечно. Конечно, у нас и это. Они были уже не в поезде, а в консервной банке, которую начал вскрывать весь чёртов город, и Намджун рванул к женщине с ребёнком, подхватил мальчишку на руки и почти силой оттащил их в глубину вагона. — Всех живых в середину! Мёртвых не трогать! Кто может стоять — стоит, кто не может — молчит и не мешает! — Очень терапевтично, — буркнула Сонха, но уже поднималась к аварийной панели. Новая собака врезалась в разбитую створку бокового окна — на ней почти не осталось шкуры, один глаз болтался на нитке зрительного нерва, челюсть была смещена набок так, будто кто-то однажды приложил её машиной, — она дёрнулась внутрь, поскользнулась в крови и всё равно прыгнула, но Тэхён выстрелил ей в пасть, пуля вышла через затылок, разбрызгав по потолку мозг и осколки кости, и тварь ударилась о панель и рухнула на пол, ещё пару секунд скребя лапами. — Выход где? — резко спросил Чимин. Сонха ударила ладонью по панели, та мигнула красным. — Слева аварийный люк, но его заклинило! — Мухёк! — Уже иду, блять! Капитан с автоматом в одной руке и злостью во всей остальной туше врезался плечом в боковую крышку люка — та не поддалась, он ударил ещё раз, металл затрещал, — а снаружи прямо над ним по стеклу прополз лизун: красный, мокрый, безглазый, с языком, как обрубок кишки, он двигался по вертикали так естественно, будто гравитация была для него личным оскорблением, и на секунду остановился, распластавшись по стеклу, так что под прозрачной плёнкой мышц было видно, как перекатываются его сухожилия. — Не смей, сука, — тихо сказал Чимин. Лизун снёс стекло одним ударом, осколки полетели внутрь дождём, тварь рухнула в вагон, сбив с ног какого-то мужчину, тот завизжал так, что даже у Тэхёна отозвалось в зубах, а потом лизун вспорол ему живот когтями, будто открывал жестянку, и кровь с кишками выплеснулись на пол одним горячим парящим комом, от которого сразу потянуло сладковатой требухой. Ребёнок снова заорал, Намджун сунул мальчика обратно матери и бросился вперёд с дробовиком — выстрел почти в упор оторвал лизуну полчерепа, тварь дёрнулась, но не сдохла, хвост хлестнул назад и врезался Намджуну в грудь, отбросив его в стену так, что воздух вышибло со звуком удара. — Намджун! — рявкнул Тэхён. Чимин уже был рядом — поднырнул сбоку, вогнал нож твари под основание челюсти так резко, что хрустнуло на весь вагон, — лизун заверещал, дёрнулся вверх, врезался в потолок, зацепил проводку и обрушился вниз уже под выстрел Мухёка, на этот раз разнёсший ему голову окончательно, забрызгав окна всполохом розовой слизи. Но снаружи уже лезли другие: из хвоста состава в вагон полезли два заражённых разом — один без руки, второй с торчащим из шеи куском арматуры, — за ними в нижнюю щель под дверью сунулась ещё одна собака, а кто-то из выживших, совсем молодой пацан, попытался отбиться огнетушителем, но заражённый просто вцепился ему в лицо и рванул на себя, сдирая щёку вместе с половиной губ, и Тэхёну пришлось стрелять сквозь кровь, чтобы добить обоих. Их стало слишком много сразу — поезд уже не был точкой спасения, он стал ловушкой, полной мяса. — Люк! — рявкнула Сонха. — Открывай уже нахуй! Мухёк ударил прикладом по замку, потом ногой, металл наконец сдался с жалобным скрежетом, и боковая крышка аварийного выхода ушла вниз, открыв технический коридор — узкий, тёмный, с мерзким запахом горячей пыли и старой канализации, то есть, по сути, очередное гостеприимное ебало Раккун-Сити. — Выводи тех, кто может идти! — крикнул Намджун, поднимаясь на ноги. — Быстро! Люди ломанулись к выходу в новой панике — мать с ребёнком, девушка с пробитым лёгким, уже почти теряющая сознание, парень с распоротым животом, которого было проще добить, чем таскать, но это понимали пока не все, — а старик остался лежать на месте, мужик с пробитым виском тоже, пацан без лица уже не шевелился, и основная масса умерла здесь же, в тесном вагоне, среди стекла и сидений. Поезд отпустил их только мёртвыми. Тэхён двигался последним рядом с Чимином, прикрывая отход, собака без шкуры проскочила под поручнем и вцепилась в лодыжку женщине, та повалилась, заорала, хватаясь за железо, Чимин всадил пулю собаке в затылок, потом вторую — уже женщине в висок, когда та, обращаясь, попыталась вцепиться ему в рукав окровавленными зубами. Ни секунды колебаний, но Тэхён видел, как потом дёрнулся у него рот, — видел и ничего не сказал, потому что если сейчас начать говорить, можно уже и не остановиться. Они вывалились в технический проход один за другим, а сзади вагон продолжал жить своей мясной жизнью — грохот, визг, новые удары, стекло, лай, хруст костей, — потом что-то внутри состава взорвалось коротким сухим хлопком, огненный язык лизнул разбитое окно, и стало ясно, что через пару минут этот кусок железа окончательно превратится в печь. Технический коридор шёл вверх — грубо вырубленный, с трубами вдоль стен и редкими аварийными лампами, под ногами хлюпала вода, где-то над ними выл город, — и Тэхён успел насчитать оставшихся: Чимин, Мухёк, Сонха, Намджун, мать с ребёнком, едва живая студентка да ещё двое выживших. Из полной набитой банки людей осталась горстка. Город ел быстро, не жуя. — Шевелитесь! — рявкнул Мухёк, толкая вперёд мужика, который всё пытался обернуться. — Там уже не твоя жена, дебил, там фарш! Будто в ответ, сзади из люка в коридор влетел ещё один заражённый — Тэхён выстрелил на ходу, череп раскололся, тело упало в воду, — но следом сунулся лизун, сдирая мясом штукатурку со стены, и узкое пространство сделало его ещё страшнее: слишком длинный, слишком влажный, слишком тесный для нормального существования. — Вверх! Все вверх! — крикнул Намджун, разворачиваясь прикрыть отход. Тэхён это увидел краем глаза, Чимин тоже, но лизун ударил первым — Намджун ушёл от языка, выстрелил, а вторая тварь, ещё одна, мать её, полезла из боковой вентиляции, проломив ржавую решётку. Они шли парами — собаки снизу, лизуны сверху, мертвецы откуда получится, — будто весь город решил, что метро ему мало и надо доесть остатки красиво. Намджун успел толкнуть вперёд мать с ребёнком, потом схватил раненую студентку за куртку и буквально швырнул её выше по лестнице, но первый лизун уже вцепился ему в плечо, Намджун ударил прикладом твари в морду и второй рукой вогнал нож под ребро, а второй лизун прыгал сверху, коридор вздрогнул, сбоку с рёвом проломилась техническая дверь, и оттуда вывалился целый ком заражённых, трое или четверо, — Мухёк ебанул очередь, срезая их почти пополам, кровь брызнула на трубы, смешалась с паром, и на секунду стены сами будто начали кровить. — Уходим! — заорала Сонха. Тэхён сделал шаг назад, чтобы помочь Намджуну, и в этот момент потолок между ними обвалился прямо посередине коридора — металл, бетон, трубы, искры, всё рухнуло разом, — волной горячего воздуха его откинуло на спину, а когда он вскочил, проход был уже разрезан обрушившейся массой, и из-за неё доносился рёв лизунов, выстрел, чей-то крик — и больше ничего не разобрать. — Намджун! — заорал он, но ответа не было, только скрежет и вой города сверху, и Чимин схватил Тэхёна за куртку сзади, когда тот рванул к завалу. — Нельзя! Ты туда не пролезешь! — Там Намджун! — Я, блять, вижу! Они оба знали, что это значит: не мёртв, пока не увидишь тело, — но и не с ними, — а хуже этого в Раккун-Сити было только одно: оставлять человека за спиной и не знать, жив он ещё или уже нет. Тэхён на секунду застыл, уставившись в завал, и в груди у него сжалось так сильно, что стало почти больно, — тупая, грязная ярость вперемешку с бессилием. Сколько ещё? Сколько этот город собирается жрать? Сколько лиц ему надо, чтобы наконец нажраться? Сколько раз придётся бежать, оставляя за спиной тех, с кем только что делил патроны, воду и тупые шутки? — Тэхён! — голос Чимина прорезал это как нож. — Или идём сейчас, или остаёмся здесь все! Сверху донёсся ещё один звук — тяжёлая, медленная поступь, которую Тэхён узнал бы теперь и под землёй, и в бреду, и после смерти, — и он медленно повернул голову: в дальнем конце технического прохода, там, где аварийный свет тонул в дыму, стоял он. Немезис. Не бежал, не бросался, просто стоял среди пара и пыли, весь в крови, с разорванной правой рукой, которая уже не была нормальной рукой даже условно, а за его спиной, в глубине разбитого тоннеля, ворочались тени заражённых, но близко не подходили — будто даже дохлая городская свора инстинктивно понимала, что у этого чудовища своя охота. Тёмный глаз нашёл Тэхёна сразу, и всё вокруг опять сузилось. — Не сейчас, — выругался сквозь зубы Чимин. — Только не сейчас. Немезис шагнул вперёд, Мухёк вскинул автомат. — Да нет, как раз сейчас, — сказал он. — Потому что бог нас ненавидит последовательно. — Уходим! — Сонха дёрнула за руку мать с ребёнком. — На поверхность! Быстро! Коридор вёл к аварийному выходу, к лестнице, к улице, к другому уровню ада, и Тэхён смотрел на Немезиса и чувствовал, как внутри всё снова рвётся пополам, потому что это всё ещё был преследователь, оружие, персональная казнь Umbrella, — но после поезда, после его голоса, после этого затравленного невозможного человеческого сбоя в каждой второй паузе он уже не мог смотреть на него как на обычную мишень, и это злило сильнее самой погони. Не смей быть человеком. Не смей делать мне сложнее. Не смей смотреть так, будто внутри тебя кто-то ещё жив. Немезис двинулся быстрее, Тэхён вскинул пистолет, выстрел, ещё — пули ударили в грудь и шею, тварь качнулась, но продолжила идти. — Пошёл нахуй! — рявкнул Тэхён. Чимин схватил его за плечо. — Потом! Сейчас валим! Они кинулись вверх по лестнице, сзади загрохотали шаги, заражённые тоже пошли следом — мёртвые, собаки, что-то ещё скребущее по металлу, — вся эта подземная кишка ожила и полезла наверх за остатками добычи, а лестница закончилась аварийной дверью, в которую Мухёк ударил плечом, но она не открылась, и Сонха всучила Чимину карточку доступа. — Слева панель! Чимин воткнул карту, ударил кулаком по зависшему считывателю, панель мигнула красным, потом зелёным, замок щёлкнул, дверь распахнулась, и Раккун-Сити ударил в лицо сразу всем — ночью, дымом, сиренами, огнём. Они вывалились на задний двор какого-то муниципального здания — бетон, мусорные баки, пожарная лестница, перевёрнутый фургон, — над крышами полыхало зарево, где-то недалеко горел целый квартал, по улице орали люди, автоматная очередь резанула воздух, следом визг тормозов и глухой взрыв. Город не умирал. Он уже разлагался заживо. — Куда мы вообще вышли? — задыхаясь, спросил Мухёк. Сонха, морщась от боли в плече, огляделась. — Судя по карте, южная сервисная зона. Недалеко от гражданской больницы и старого здания суда. — Охуенно, — сказал Тэхён. — Просто мечтал закончить ночь у больницы, там-то точно ничего страшного не случается. Сзади, в распахнутой аварийной двери, уже мелькнула тень — Немезис выбирался наружу, и не один, за ним через проём лезли заражённые, — а Чимин передёрнул затвор и коротко, зло усмехнулся: — Ну что, летописец последнего дня, пошли смотреть, как ещё этот город собирается нас убить. Тэхён посмотрел на пылающий перекрёсток впереди, на дым, на рвущиеся вдали силуэты, на вывеску «RACCOON GENERAL HOSPITAL», мигавшую сквозь гарь, и понял: поезд закончился. Теперь начнётся что-то хуже. Где-то вдалеке взвился истошный человеческий крик, оборвавшийся так резко, будто продолжать его было уже некому, а небо над кварталом висело низкое и бурое, как крышка кастрюли, в которой слишком долго варили город на медленном огне, и гарью тянуло так густо, что каждый вдох царапал горло. Тэхён вывалился на бетон двора последним, развернулся на ходу и сразу выстрелил в аварийную дверь — не в Немезиса, а в заражённого, что лез следом и почти висел в проёме с вывернутой шеей, — пуля ударила ему в рот, выбив куски зубов и затылка, тело качнулось назад, сбило второго, и узкий выход снова забился вонючими телами. — Сюда! — рявкнул Мухёк уже у перевёрнутого фургона. — Не стойте на открытом месте, вас видно с улицы! Они рванули за машину, пригибаясь почти одновременно: Сонха тащила за локоть раненую студентку, которая уже не столько шла, сколько складывалась на каждом шаге, Чимин буквально нёс на себе мальчишку, тот больше не плакал, только судорожно хватал воздух ртом и цеплялся за его шею, а мать ребёнка бежала рядом, спотыкаясь, с пустым обрушенным лицом, на котором страх выжег уже почти все остальные эмоции. Тэхён обернулся: аварийная дверь в подземку распахнулась снова, и наружу первой вылетела собака — одна из тех, что давно были не собакой, а дурной насмешкой над ней, с рёбрами торчком, шкурой лоскутами и съехавшей набок челюстью, — выскользнула на бетон, низко припав к земле, и тут же словила от Чимина пулю в шею, дёрнулась, забилась и замолчала. Следом показались заражённые, а потом он. Немезис. В проёме ему было тесно, он вышел не торопясь, слегка пригнув голову под бетонным козырьком, и даже с такого расстояния Тэхён видел, как изменилась правая рука: больше мяса, больше сломанной геометрии, под разорванной тканью ходило что-то новое, недоделанное, злое, будто сама мутация спешила догнать его, пока тело ещё помнило прежнюю форму. Кровь на нём уже не стекала, а засыхала слоями, но двигался он всё так же уверенно и ровно, будто поезд, обвал, пули и подземная мясорубка были просто длинной дорогой к одной задаче — к Тэхёну, — и хуже всего было то, что Тэхён это ощущал уже не как угрозу снаружи, а как давление изнутри, будто сам воздух между ними натянули тонкой невидимой леской. — Не смотри на него так, — бросил Чимин, не поворачивая головы, и Тэхён дёрнулся, будто его поймали на чём-то особенно грязном. — Как? — Как будто сейчас полезешь выяснять, есть ли у чудовища душа. Мухёк выбил прикладом стекло в боковой двери фургона, проверил салон на предмет внезапных зубов и махнул рукой. — На улицу нельзя, там открытый перекрёсток. Раккун-Дженерал прямо через сервисный въезд, если повезёт — внутри остался запас медикаментов, генераторы, крыша и стены. — И заражённые, — сухо напомнила Сонха. — А где их, блять, нет? Вопрос был настолько честным, что спорить никто не стал, и все направились к больнице короткой перебежкой, пригибаясь между мусорными контейнерами, бетонными блоками и двумя брошенными машинами скорой помощи: одна была в крови почти до крыши, во второй кто-то изнутри так долго бился о стекло, что лоб стёрся до сырого мяса, и, когда Тэхён пробегал мимо, мутное лицо резко дёрнулось к нему и снова ударилось об окно. Он не остановился, просто всадил пулю на ходу, и стекло треснуло, а тело осело. Ещё один. Ещё одно «потом». Ещё один человек, на которого не осталось ни времени, ни места в голове, — и эта мысль ударила неожиданно больно, не из-за конкретного трупа, а из-за себя самого, потому что он уже начинал привыкать: быстрее смотреть, быстрее решать, быстрее списывать мёртвых из категории «люди» в категорию «объекты на пути», — а если дать этому разрастись, потом можно не заметить, где именно кончился ты. Главный вход в больницу был выбит, стеклянные двери лежали внутри холла растоптанным льдом, над ресепшеном мигала красная аварийная лампа, пол был залит водой из сработавшей системы пожаротушения, перемешанной с кровью и осколками, и пахло антисептиком, дымом, мочой, палёной проводкой и смертью, которая пока ещё не успела окончательно перебить больничную стерильность. — Баррикадируем! — рявкнул Мухёк, влетая первым. — Всё, что двигается, — внутрь, всё, что не двигается, — проверяем пинком! Они задвинули к дверям каталку, аппарат с кислородом и стойку регистрации — не надёжно, но лучше, чем просто ждать с открытой пастью, — а Чимин осторожно опустил мальчика на кушетку у стены, и тот мелко дрожал, глаза у него были огромные, тёмные, совсем уже не детские, глаза глубоко больного. Намджуна не было, и эта мысль возвращалась бумерангом, ощущалась как отсутствующий звук, как зуб, который ещё вчера был на месте, а сегодня ты всё время невольно трогаешь языком пустоту, — Тэхён поймал себя на том, что уже третий раз оглядывает группу, будто Намджун мог внезапно обнаружиться за чьей-то спиной, и с каждым разом это делало только хуже. — Не сейчас, — тихо сказала Сонха, даже не глядя на него. — Если он жив, мы всё равно пока ничего не можем сделать. — А если нет? — выдохнул Тэхён. — Тогда тем более. Грубо, справедливо, вовремя. Чимин стянул с руки перчатку и быстро осматривал рану на боку студентки, а та уже дышала коротко, часто, с влажным булькающим звуком, и он поднял на Сонху глаза. — Нужна перевязочная. И быстро. — Второй этаж, приёмное и травма, если схема не врёт, — ответила она, перехватывая найденную у стойки карту. — Генератор, скорее всего, в подвале, радиоузел где-то на посту охраны. — А ещё в больницах любят морги, — мрачно добавил Мухёк, проверяя магазин. — А в моргах любят открываться двери. Просто напоминаю. Словно в ответ из дальнего коридора донёсся тихий звон, потом скрип колёс — кто-то катил каталку, медленно, слишком медленно для живого человека, которому есть куда спешить, — и они развернулись почти одновременно. Из коридора выехала каталка, пустая, сама, прокатилась по мокрому полу ещё пару метров и мягко стукнулась о стойку с буклетами, и тишина натянулась так, что у Тэхёна зачесались зубы. — Ненавижу больницы, — сообщил Мухёк. — Мы это уже поняли, — сухо сказала Сонха. Из коридора вышла медсестра: белый халат потемнел от крови, одна рука висела, как у сломанной куклы, на подбородке болтался клок чужих волос, будто она пыталась закусить и не успела, — а за ней показались ещё двое, потом ещё: пациент в больничной рубашке со вскрытым животом, из которого волочилась по полу серая петля кишки, охранник с половиной уха, старуха с капельницей, тянущейся следом, как хвост. И всё это шло к ним неторопливо и непрерывно, будто сама больница выдавливала из своих коридоров мёртвое содержимое. — Ну вот, узнаю регистратуру, — процедил Чимин и выстрелил первым. Холл взорвался стрельбой, пули грохотали под высоким потолком с металлическим эхом, осколки, брызги крови, мокрые шлепки тел об пол: первая волна заражённых упала быстро, но за ней пошла вторая, потом третья, из боковой двери выбежал кто-то в хирургическом костюме, с руками по локоть в засохшей крови, и почти тут же получил пулю в глаз от Сонхи, вышибившую ему затылок на дверной косяк. Один из уцелевших мужчин пытался стрелять, но руки у него тряслись так, что он только крошил штукатурку над головами, а Тэхён двигался вперёд короткими шагами, держа линию огня в коридор: выстрел — голова назад, выстрел — колено, выстрел в лицо, когда мёртвая санитарка уже протянула к нему серые мокрые пальцы, и её нижняя челюсть, отстрелянная, отлетела в сторону, а тело ещё шагнуло по инерции, прежде чем рухнуть. Он почти не чувствовал отдачи, только тепло ствола и нарастающее раздражение — на себя, на город, на корпорацию Umbrella, на Намджуна, который сейчас мог быть мёртвым, живым, искалеченным, где угодно, только не здесь, — и на Немезиса, особенно на Немезиса, потому что где-то под этой злостью уже жили другие, совсем ненужные мысли: «а если бы не он, поезд бы не сошёл? а если бы не я, поезд бы вообще не тронулся? сколько людей уже мертвы просто потому, что эта тварь идёт за мной?» Он ненавидел такие мысли, потому что они делали вину слишком удобной, а удобная вина засасывает быстро — сначала объясняет мир, потом начинает нравиться, будто если во всём виноват ты, значит, хоть что-то здесь ещё поддаётся логике. — Не тупи, — ударил его плечом в плечо Чимин. Перед Тэхёном уже был заражённый подросток в пижамных штанах, слишком близко, и он выстрелил в упор — кровь с серым мозговым месивом ударила по стеклянной перегородке, потекла вниз ленивыми струями. Последнего из мертвецов Мухёк просто впечатал в стену прикладом и добил ножом под ухо, тело съехало вниз, оставляя на плитке длинный бурый след, и холл снова затих — но не до конца, потому что где-то выше, на этажах, уже хлопали двери, раздавались далёкие крики, звенело стекло, скрежетал металл, что-то большое переставляло мебель. Здание было живое. Точнее, уже не живое, но всё ещё полное движения. Сонха вытерла кровь с подбородка тыльной стороной ладони. — Нам нужны медикаменты, связь и выход на крышу. Если повезёт — сигнал, если очень повезёт — карта обходных путей до суда или полицейского депо. — А если повезёт как обычно? — спросил Мухёк. — Тогда нас здесь доедят. Покалеченная девушка вдруг закашлялась так сильно, что согнулась пополам, выхаркивая на колени тёмные сгустки, и Чимин уже был рядом, проверяя зрачки, а потом коротко поднял глаза. — Ей пизда. Мать ребёнка всхлипнула, будто это сказали ей, мужчина с трясущимися руками отвернулся, Сонха на секунду прикрыла глаза, а Тэхён смотрел на девушку — совсем молодую, слишком обычную, не героя, не солдата, не человека, которого кто-то вписал бы в историю, просто не ту, кому повезло родиться в городе, который сегодня решили сдать на переработку. — Сделать что-то можно? — спросил он, уже зная ответ. Чимин молча покачал головой, студентка задышала ещё пару раз, уже через кровь, и затихла, а в холле стало ещё теснее, потому что мёртвые всегда отнимают больше пространства, чем живые. — Значит так, — хлопнул по магазину Мухёк. — Я иду на пост охраны за рацией и ключами, Сонха — со мной, если там ещё живы системы, без тебя я буду разговаривать с проводами матом, а это, как показывает практика, малоэффективно. Чимин… — В травму и аптеку, — уже сказал тот. — Понял. — Тэхён… Из коридора за спиной, где ещё недавно шли заражённые, вдруг донёсся другой звук — уже набивший оскомину, но до сих пор заставляющий сердце уходить в пятки, а очко поджиматься, — и Тэхён даже не моргнул, только очень медленно повернул голову к разбитым дверям холла. Чимин выругался первым. — Нет. Блять. Нет. В проёме между сорванными створками мелькнула высокая тёмная фигура: Немезис вошёл в больницу так, будто был здесь по праву, за его спиной по двору ещё шевелились заражённые, но близко не лезли, а в холле мигнул аварийный свет, скользнул по изуродованной шее, по разорванной правой руке, по тёмному глазу, который сразу нашёл Тэхёна, словно всё остальное опять провалилось в неважное. У Тэхёна в груди коротко и зло кольнуло какой-то общей усталостью, даже заебанностью, потому что ему уже настопиздело быть центром чужой охоты, каждый раз чувствовать, как мир сужается до одного взгляда, и всё сложнее было врать себе, будто перед ним просто тупая машина. Немезис остановился на залитом кровью полу, посмотрел на мёртвых, на живых, на Тэхёна — и на долю секунды на мальчика у стены, едва заметно, но Тэхён увидел. Снова. Опять этот ебаный сбой, опять эта трещина в механизме. — Не сейчас, — тихо сказал Тэхён, сам не понимая, кому именно — ему или себе. Мухёк поднял автомат. — Дай мне одно разумное объяснение, почему я не стреляю прямо сейчас. — Потому что стеклянный атриум над нами держится на соплях, — быстро сказала Сонха, глянув наверх. — Очередь сюда — и нам на голову рухнет полздания. — Великолепно. Немезис сделал шаг, Тэхён поднял пистолет. — Стой. Слово вылетело жёстче, чем он ожидал, и странно, потому что было оно не только приказом, но почти просьбой, почти отчаянием не дать этой сцене сорваться туда, где снова начнётся мясорубка и придётся забывать, что у чудовища есть голос. Немезис действительно остановился, Чимин резко повернул голову к Тэхёну, но не успел ничего сказать, потому что сверху, со второго этажа, раздался треск стекла, потом ещё один, а потом прямо через потолочный атриум вниз рухнул лизун — огромный, больше тех, что были в метро, тяжёлый, как содранный с костей кошмар, — он пробил декоративное стекло и вместе с дождём осколков и ламп свалился на стойку регистрации, разломав её пополам, и заорал так, что все разом зажали уши. За первым рухнул второй, а за ними из боковых коридоров снова пошли заражённые, и холл в ту же секунду перестал быть сценой странного молчаливого противостояния — он снова стал бойней. — Сука! — рявкнул Мухёк. — По местам! Первый лизун метнулся к людям у стены, Чимин рванул наперерез, стреляя на бегу, пули рвали и свистели, но тварь только сместила траекторию и врезалась в каталку, отправив её в полёт через весь холл, — а Намджуна не было, чтобы прикрыть этот фланг, и от осознания этой пустоты Тэхёну на долю секунды стало физически больно. Он ушёл в сторону, выстрелил лизуну в раскрытую пасть, разнеся ему нёбо, а потом увидел невозможное: Немезис сорвался вперёд не на него, а на тварь, и удар был таким тяжёлым, что пол под ногами вздрогнул. Немезис врезался плечом в лизуна, сбил его со стойки и впечатал в колонну так, что красное мясо с хрустом разошлось о бетон, лизун задёргался, полоснул когтями по его груди, оставив три глубокие борозды, но Немезис уже всадил мутировавшую правую руку ему под рёбра и вывернул что-то внутри наружу вместе с кровью, слизью и лоснящимися органами, которые тяжело шлёпнулись на плитку. Тэхён на секунду просто замер, потому что это выглядело как почти ревнивая ярость. — Ты это тоже видишь? — выдохнула Сонха, пятясь к двери поста охраны. — Очень стараюсь не видеть, — процедил Чимин и выстрелил во второго лизуна, а тварь ушла вверх по стене и пробежалась по потолку мокрым пауком, Мухёк дал длинную очередь, сбивая штукатурку, заражённые уже лезли через выбитые двери и коридоры, и холл снова заполнился криками, кровью, стеклом и звуком рвущейся плоти. Тэхён врезал одному мертвецу рукоятью в висок, второму всадил пулю под нос, потом ухватил мальчишку за шиворот и потащил его вместе с матерью за колонну. — Куда?! — заорал Мухёк. — На второй! Здесь нас сожрут! — Согласна! — крикнула Сонха. — На пост охраны и в травму через боковую лестницу! — Чимин! — Уже иду! Они сорвались вправо, к служебной двери с табличкой «STAFF ONLY», пробивая себе путь через новый поток заражённых, и мужчина с трясущимися руками не успел: мёртвая санитарка вцепилась ему в шею сзади, ещё один заражённый схватил за лицо, он заорал, захлебнулся, и Тэхён даже не обернулся второй раз, просто услышал, как крик обрывается в мокром бульканье. Основная масса людей умерла в поезде, остатки — здесь, в холле, — Раккун-Сити, как всегда, не любил недоделанной работы, просто ебаный «пункт назначения». Лестница наверх оказалась узкой, залитой водой и кровью, скользкой до тошноты, Чимин шёл последним, стреляя вниз по тем, кто пытался подняться следом, Сонха впереди колотила карточкой доступа по боковой двери поста охраны, Мухёк волок за собой раненую женщину, ругаясь на каждом вдохе, а Тэхён обернулся на середине лестницы. Внизу, в развороченном холле, среди тел и осколков, Немезис стоял по колено в бойне: один лизун уже был мёртв, выпотрошен, второй полз по колонне, оставляя по белой краске кровавые мазки, заражённые, собаки, какие-то ещё тени из коридоров мешались вокруг него, — и посреди этого он снова поднял голову и нашёл Тэхёна. У того внутри тяжело и зло шевельнулось: «зачем ты вообще это делаешь? почему не дашь мне просто возненавидеть тебя нормально? почему каждый раз, когда я уже почти готов, ты лезешь между мной и какой-нибудь новой тварью, будто мне тебя ещё и понимать надо?» Его затрясло — не от холода, а от ярости, в которой уже было слишком много лишнего. — Тэхён! — резанул сверху голос Чимина. Он дёрнулся и бросился дальше, дверь в пост охраны наконец распахнулась, они ввалились внутрь и сразу забаррикадировали вход столом, двумя шкафами и торговым автоматом с газировкой. Комнатка была тесная, душная, с мигающим монитором и стендом ключей, на полу лежал охранник с дырой вместо горла, на столе мигала старая рация. Сонха кинулась к панели, Мухёк — к окну внутреннего наблюдения, а Чимин прислонился спиной к стене, перевёл дыхание и посмотрел на Тэхёна слишком внимательно. — Даже не думай делать из этого то, что ты сейчас делаешь. — Я ничего не… — Ты уже. Тэхён зло провёл ладонью по лицу. — Он только что разорвал лизуна. — Я видел. — И? — И он всё ещё идёт за тобой, чтобы оторвать голову, а не позвать на свидание, чёрт тебя дери, — отрезал Чимин. — Не путай. Грубо, точно, нужно. Тэхён опустил взгляд, потому что перепутать уже было страшно — не в том смысле, что он вдруг забыл, кто перед ним, нет, он слишком хорошо помнил кровь, тентакли, регенерацию, чужие тела после его рук, — но каждый новый сбой, каждый человеческий жест, каждая невозможная пауза превращали погоню во что-то большее, чем просто охота, а ему сейчас было не нужно «больше», ему нужно было пережить ночь. Рация на столе вдруг затрещала, Сонха замерла, и сквозь шум и помехи прорвался голос — мужской, хриплый, обрывочный: — …кто-нибудь… приём… южный корпус… Нам… Тэхён вскинул голову, Мухёк тоже, Сонха резко выкрутила регулятор. — Повтори! Помехи, треск, чужой крик на фоне, потом снова: — …Нам… джун… если кто-то слышит… изоляционный блок… третий… Связь захлебнулась, и тишина после этого прозвучала почти оглушительно, а Тэхён даже не понял, как оказался у стола. — Это был он? — Похоже, — быстро ответила Сонха. — Или кто-то рядом с ним. Южный корпус, третий уровень, изоляционный блок. — Ну вот, — тихо и очень зло выдохнул Мухёк. — Теперь у нас новая точка назначения. Чимин посмотрел на Тэхёна. — И я уже ненавижу выражение твоего лица. Тэхён поднял глаза: снаружи, за тонкой дверью, больница продолжала жрать мёртвых и живых, где-то внизу всё ещё бился холл, там был Немезис, Намджун — где-то в другом крыле, город горел над ними, — а внутри у Тэхёна медленно собиралось в кулак всё, что осталось: злость, страх, вина, усталость и то упрямство, с которым люди почему-то продолжают идти даже тогда, когда любой нормальный расчёт давно сказал лечь и сдохнуть. — Значит, идём за ним, — сказал он. — Конечно идём, — косо фыркнул Мухёк. — Мы же, блять, не умеем иначе.